Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 55 страниц)

– Почему бы нет? – отвечала госпожа Жоссеран на каждое ее восклицание. – Почему бы нет, если он ее любит?

Нет, нет и нет! Он не любит ее, не может любить! Мадам Дамбревиль отбивалась, забывая о своих светских манерах.

– Поверьте, – заклинала она, – я прошу лишь немного благодарности… Ведь это я вывела его на верный путь, это благодаря мне он стал судебным аудитором, а свадебным подарком станет назначение помощником начальника канцелярии… Сударыня, умоляю вас, скажите ему, пусть он вернется, скажите ему, пусть доставит мне эту радость. Я взываю к его сердцу и к вашей материнской любви, я уповаю на все, что есть в вас благородного…

Она молитвенно сложила руки, ее голос прерывался. Повисло молчание, дамы стояли друг против друга. И вдруг посетительница, подавленная и полностью утратившая самообладание, разразилась неудержимыми рыданиями.

– Только не Раймонда! – захлебывалась она. – О нет, только не Раймонда!

Это было страдание любви, крик женщины, которая отказывается стареть, которая в неистовом припадке запоздалой страсти цепляется за последнего мужчину. Она схватила руки госпожи Жоссеран и, обливая их слезами, исповедовалась перед матерью бывшего любовника, унижалась перед ней, твердила, что только она одна может оказывать влияние на ее сына, и клялась в рабской покорности, если та вернет ей Леона. Разумеется, она пришла вовсе не для того, чтобы сказать эти слова; напротив, она обещала себе, что не выдаст своих чувств, но ее сердце разрывается на части, и она ничего не может поделать.

– Замолчите, милочка, мне неловко за вас, – с досадой отвечала госпожа Жоссеран. – У меня дочери, они могут вас услышать… Я ничего не знаю и знать не хочу. Если у вас с моим сыном какие-то дела, улаживайте их между собой. Я никогда не возьму на себя столь двусмысленную задачу.

Тем не менее она засыпала свою гостью советами. В ее годы следует покориться судьбе. Бог ей в помощь. Но если она хочет принести Небу искупительную жертву, надо отдать племянницу Леону. К тому же вдова вовсе не подходит ему – Леону нужна жена с приятным лицом, чтобы давать званые ужины. И госпожа Жоссеран с восхищением заговорила о сыне, ей лестно было подробно перечислять его лучшие качества и доказывать, что он достоин самых прекрасных женщин.

– И не забывайте, милочка, что ему еще нет тридцати. Мне было бы крайне неприятно огорчать вас, но ведь вы могли бы быть его матерью… О, разумеется, он знает, чем вам обязан, и я сама признательна вам. Вы останетесь его добрым ангелом. Но что прошло, того не воротишь. Ведь не надеялись же вы, право, что он всегда будет при вас!

Однако несчастная отказывалась внимать голосу разума – она только и хотела тотчас же заполучить его обратно. И мать рассердилась:

– Знаете что, сударыня, подите-ка вы вон! Я и так была чересчур снисходительна к вам… Мальчик больше не хочет вас видеть! И это понятно. Взгляните на себя! Теперь уж я сама стану напоминать ему о долге, если он вновь уступит вашим требованиям; потому что я вас спрашиваю: какая для вас обоих отныне может быть в этом корысть?.. Он как раз должен прийти сюда, и если вы рассчитывали на меня…

Из всего сказанного мадам Дамбревиль услышала только последнюю фразу. Она уже неделю выслеживала Леона, но все никак не могла встретиться с ним. Она просияла.

– Раз он должен прийти, я остаюсь! – вырвалось у нее.

И она поплотнее устроилась в кресле, как-то отяжелела в нем, вперив взгляд в пустоту, и затаилась, словно животное, которое ни за что не уступит, даже под страхом побоев. В отчаянии из-за того, что сказала слишком много, взбешенная этой обосновавшейся у нее в гостиной толстухой, которую она не осмеливалась выгнать вон, госпожа Жоссеран в конце концов оставила ее одну. К тому же ее встревожил доносившийся из столовой шум – ей показалось, что она узнала голос Огюста.

– Право слово, сударыня, где это видано! – сказала она, с силой захлопывая дверь. – Это верх бестактности!

Огюст и правда поднялся к родителям жены, чтобы объясниться с ними, еще накануне обдумав все, что он хочет сказать. Окончательно взбодрившийся и решивший не ходить в контору, Жоссеран надумал предаться удовольствиям и предлагал дочерям прогуляться, когда Адель объявила о приходе мужа Берты. Все растерялись. Молодая женщина побледнела.

– Как это – твой муж? Он же был в Лионе!.. Так вы мне лгали! Случилось какое-то несчастье, я уже два дня это чувствую.

Берта хотела было встать, но он удержал ее:

– Отвечай, вы опять поссорились? Из-за денег, не так ли? Верно, из-за приданого, из-за тех десяти тысяч франков, которые мы ему не выплатили?

– Да-да, из-за них, – вырвавшись, пробормотала Берта и убежала.

Ортанс тоже поднялась. Она бегом догнала сестру, и они укрылись в спальне. Торопливый шорох их юбок оставил в столовой какой-то панический трепет. Отец неожиданно оказался один посреди затихшей столовой. К его лицу, на котором отразилась вся безысходность прожитой жизни, тотчас вновь прихлынула землистая болезненная бледность. Пробил час, которого он так боялся, которого ждал с тревогой и стыдом: сейчас зять заговорит о страховке, а ему придется сознаться в бесчестной махинации, к которой он прибег.

– Входите, входите, дорогой Огюст, – сдавленным голосом произнес он. – Берта только что рассказала мне о вашей размолвке. Я немного нездоров, и меня щадят… Поверьте, мне неловко, что я не могу сейчас выплатить вам эти деньги. Я понимаю, с моей стороны было ошибкой обещать их вам…

Он говорил с трудом, словно сознающийся в своих грехах преступник. Огюст с недоумением слушал его. Он уже и сам навел справки и был в курсе этой мутной истории со страховкой; однако из страха, что грозная госпожа Жоссеран прежде заставит его вернуть с того света папашу Вабра, чтобы тот выдал обещанные десять тысяч франков, никогда не осмелился бы требовать выплаты от родителей жены. Но поскольку разговор зашел о деньгах, он с них и начал. Это был первый упрек.

– Да, сударь, мне все известно, вы изрядно одурачили меня своими байками. И ладно бы еще эти деньги! Меня оскорбляет ваше лицемерие! К чему эта история с несуществующей страховкой? К чему прикидываться заботливым и предлагать внести суммы, которые, по вашему же утверждению, вы могли бы получить только три года спустя? В действительности же у вас не было ни единого су!.. Подобное поведение на всех языках называют одним словом.

Жоссеран раскрыл было рот, чтобы выкрикнуть: «Я не виноват, это они!» Но он дорожил честью семьи, а потому опустил голову и взял на себя вину за некрасивый поступок. Огюст продолжал:

– Впрочем, все были против меня, вдобавок и Дюверье со своим прохвостом-нотариусом повел себя не лучшим образом; а ведь я же настаивал, чтобы страховку включили в брачный контракт как гарантию, но мне заткнули рот… И если бы я добился своего, вам пришлось бы совершить подлог. Да, сударь, подлог!

Услышав это обвинение, отец сильно побледнел и вскочил, собираясь ответить, что будет работать до конца своих дней, чтобы оплачивать счастье дочери. Но в этот момент в столовую вихрем ворвалась госпожа Жоссеран. Выведенная из себя упрямством мадам Дамбревиль, она уже совсем позабыла о своем старом платье из зеленого шелка, лиф которого окончательно расползся на ее гневно вздымавшейся груди.

– А? Что?! – крикнула она. – Кто это тут говорит о подлоге? Этот господин?.. Пойдите-ка прежде, сударь, на Пер-Лашез, спросите своего папашу, может, он раскошелится!

Хотя Огюст и ожидал этого, все же он был крайне оскорблен. Впрочем, она на этом не остановилась:

– У нас-то они есть, ваши десять тысяч франков, – продолжала она, высокомерно подняв голову. – Да-да, они здесь, в ящике письменного стола… Но мы вручим их вам только после того, как господин Вабр вернется, чтобы выдать вам обещанное… Что за семейка! Папаша-игрок, который нас всех околпачил, и зятек-вор, припрятавший наследство себе в карман!

– Ах вот вы как, вор? Вор! – доведенный до крайности, заикаясь, выкрикнул Огюст. – Воры передо мной, сударыня, они здесь!

С побагровевшими лицами они стояли друг перед другом. Жоссеран, которому не по силам было слышать такие резкости, развел их в разные стороны. Он умолял их успокоиться; его и самого затрясло, так что ему пришлось сесть.

– В любом случае, – после короткого молчания продолжил зять, – я не потерплю шлюхи в своем доме… Оставьте при себе свои деньги и свою дочь. Собственно, я для того и поднялся, чтобы это сказать.

– Вы уходите от разговора, – спокойно заметила мать. – Хорошо, давайте же поговорим об этом.

Но отец, которого окончательно покинули силы, в ужасе переводил взгляд с одного на другую. Он уже больше ничего не понимал. О чем они говорят? О какой шлюхе? Затем, когда он понял, что речь идет о его дочери, внутри у него что-то оборвалось и в груди образовалась зияющая рана, через которую стала медленно уходить его жизнь. Господи! Стало быть, он умирает из-за своего ребенка? Неужели он наказан за слабоволие? За то, что не сумел воспитать дочь? Мысль о том, что она наделала долгов, что живет в непрестанных столкновениях с мужем, и так отравляла ему старость и напоминала о муках собственного существования. И вот теперь она докатилась до адюльтера, пала так низко, как только способна пасть женщина; от этой мысли взбунтовалась его наивная душа порядочного человека.

– Ведь я говорил вам, что она станет мне изменять! – с негодованием напомнил Огюст.

– А я говорила вам, что вы все для этого делаете! – торжествующе заявила госпожа Жоссеран. – О, я ни в коем случае не оправдываю дочь; она натворила дел; и она еще дождется, я скажу ей все, что об этом думаю… Однако, коли ее здесь нет, могу прямо сказать вам: вы один во всем виноваты.

– Как это? Я виноват?

– Без сомнения, мой дорогой. Вы не умеете обращаться с женщинами… Вот, к примеру. Удостаиваете ли вы своим присутствием мои вторники? Нет, вы остаетесь самое большее на полчаса, да и то всего трижды в год. Знаю, у вас вечно болит голова, но следует проявлять учтивость… О, разумеется, это не столь страшное преступление; но можно сделать вывод: вам недостает обходительности.

Ее голос шипел давно накопившейся злобой; ведь, выдавая дочь замуж, она надеялась, что в ее салон хлынут приятели будущего зятя. Но он никого не приводил – он и сам не посещал ее приемы, и это положило конец ее мечте: ей никогда не достичь успехов вокальных вечеров Дюверье.

– Впрочем, – насмешливо заметила она, – я никого не принуждаю весело проводить время у меня в доме.

– Дело в том, что у вас вовсе не весело, – нетерпеливо ответил Огюст.

Госпожа Жоссеран мгновенно вышла из себя:

– Ну что же, продолжайте оскорблять меня!.. Однако знайте, сударь, стоит мне захотеть, и у меня будут собираться сливки Парижа. И я вовсе не нуждаюсь в вас, чтобы упрочить свое положение в обществе!

О Берте словно забыли, в этой личной ссоре не было места обсуждению измены. Слушавшему их Жоссерану хотелось бы думать, что это кошмарный сон. Нет, невозможно, его дочь не могла причинить ему такого горя; наконец ему с трудом удалось подняться, и он молча вышел, чтобы отыскать Берту. Стоит ей вернуться сюда, она тотчас бросится на шею Огюсту, они объяснятся и все забудут. Дочери спорили в спальне Ортанс; последняя настаивала, чтобы Берта молила мужа о прощении. Сестра уже ей надоела, и она опасалась, как бы им не пришлось и дальше делить спальню. Поначалу молодая женщина противилась, но потом уступила и пошла с отцом. Когда они входили в столовую, где после завтрака так и не убрали посуду, госпожа Жоссеран кричала:

– Нет, клянусь, мне совсем не жаль вас!

Заметив Берту, она осеклась и снова сделалась сурова и высокомерна. При виде жены Огюст протестующе махнул рукой, словно хотел убрать ее со своей дороги.

– Ну же, – тихим дрожащим голосом произнес Жоссеран, – что на всех вас нашло? Я уже ничего не понимаю, вы меня с ума сводите своими фокусами… Скажи мне, дитя мое, ведь твой муж ошибается. Сейчас ты ему все объяснишь… Пожалей стариков-родителей. Поцелуйтесь, ради меня.

Скованная тесным пеньюаром и уже готовая обнять мужа, Берта в растерянности замерла, увидев, что он отпрянул с выражением трагического отвращения на лице.

– Как, ты отказываешься, детка моя? – продолжал отец. – Ты должна сделать первый шаг… А вы, мой милый, поддержите ее, будьте снисходительны.

Обманутый муж наконец вспылил:

– Что, поддержать ее?! Я обнаружил ее полуодетой, сударь! И с этим мужчиной! И вы хотите, чтобы я поцеловал ее! Да вы надо мной насмехаетесь! Полуодетой, сударь!

Жоссеран остолбенел. Немного придя в себя, он схватил Берту за руку:

– Ты молчишь… Значит, это правда?.. На колени, немедленно!

Но Огюст уже был в дверях. Он спасался бегством.

– Не утруждайте себя, хватит ломать комедию!.. И не пытайтесь снова навязать ее мне, довольно одного раза. Слышите, больше никогда! Я предпочту бракоразводный процесс. Отдайте ее другому, если она вам в тягость. Впрочем, вы и сами не лучше! – Уже в прихожей он выкрикнул: – Видите ли, когда из дочери вырастили потаскуху, ее не подсовывают порядочным людям!

Входная дверь хлопнула, и воцарилась глубокая тишина. Берта машинально снова уселась за стол и, опустив глаза, уставилась на остатки кофе в своей чашке. Охваченная бурей сильных эмоций, ее мать широкими шагами мерила комнату. В противоположном конце столовой отец с мертвенно-бледным лицом в изнеможении рухнул на стул у стены. В воздухе стоял тяжелый запах прогорклого масла, купленного по дешевке на Центральном рынке.

– Теперь, когда этот хам ушел, – сказала госпожа Жоссеран, – мы можем поговорить… Ах, сударь, вот они, плоды вашей мягкотелости. Признаете ли вы наконец свои ошибки? Или вы думаете, что кто-нибудь посмел бы явиться с подобными нападками к братьям Бернгейм, владельцам фабрики хрустальных изделий Сен-Жозеф? Разумеется, нет. Не так ли? Если бы вы меня послушали, если бы вы заткнули за пояс своих хозяев, этот хам теперь ползал бы перед нами на коленях, ведь ему несомненно нужны только деньги… Будут деньги, будет и уважение, сударь. Когда у меня был один франк, я всегда говорила, что у меня их два… Но вам, сударь, безразлично, если я буду голой и босой, вы цинично обманули жену и дочерей, вы обрекли их на нищенское существование! О нет, не возражайте, все наши беды от этого!

Жоссеран с потухшим взглядом даже не шелохнулся. Она остановилась перед мужем, ее раздирало неутолимое желание устроить ему сцену. Заметив, что он никак не реагирует, она снова принялась расхаживать по столовой:

– Да-да, изображайте презрение. Вы прекрасно знаете, что меня это нисколько не волнует… И посмейте только сказать дурное слово о моем семействе, когда в вашем происходит такое! Да ведь дядюшка Башляр сущий орел! А моя сестра чрезвычайно обходительна! Послушайте, желаете ли вы услышать мое мнение? Так вот! Если бы мой батюшка не умер, вы убили бы его… Что же до вашего отца…

Жоссеран все больше бледнел.

– Элеонора, прошу тебя, – едва слышно прошептал он, – говори что хочешь о моем отце, обо всей моей семье… Только, умоляю, оставь меня в покое. Я очень неважно себя чувствую.

Берта оторвала взгляд от чашки, ей стало жаль отца.

– Оставь его, мама, – попросила она.

Тогда та, распалившись еще больше, развернулась к дочери:

– А ты у меня погоди, придет и твой черед!.. Я со вчерашнего дня сдерживаюсь. Но предупреждаю, скоро мое терпение лопнет! Мыслимое ли дело, какой-то приказчик! Неужто ты утратила всякую гордость! А я-то думала, ты его просто используешь, любезничаешь с ним, чтобы привязать его к делу; я помогала тебе и поощряла его… Ответь же мне, какая тебе в этом была корысть?

– Разумеется, никакой, – пролепетала молодая женщина.

– Тогда зачем же ты спуталась с ним? Это даже скорее нелепо, чем отвратительно.

– Странная ты, мама: в таких делах разве что поймешь.

Госпожа Жоссеран снова принялась ходить из стороны в сторону:

– Ах, ты не понимаешь! Так вот, надо бы понимать!.. Подумать только, так дурно вести себя! Но в этом нет и тени здравого смысла, вот что приводит меня в отчаяние! Разве я учила тебя изменять мужу? Разве сама я изменяла твоему отцу? Вот он, спроси-ка его. Пусть ответит, застал ли он меня хоть раз с мужчиной.

Она замедлила шаг, снова обрела величественную поступь и принялась бить себя в грудь, отчего та подскакивала у нее под рукой.

– Никогда! Ни единого проступка, даже в помыслах. Я прожила целомудренную жизнь… А ведь одному Богу известно, чего я натерпелась от твоего отца! Кто бы осудил меня, какая женщина не отомстила бы за себя, будь она на моем месте. Но я сохранила здравый смысл, и это меня спасло… Так что, как видишь, ему нечего сказать. Вот он, сидит на стуле и помалкивает. Я во всем права, я порядочная женщина… А ты даже не понимаешь, как ты глупа, дуреха ты этакая!

И она назидательным тоном прочла дочери лекцию о нормах морали в вопросе супружеской измены. Разве не вправе теперь Огюст вертеть ею как хочет? Она сама вручила ему грозное оружие. Даже если они помирятся, она не сможет ни в чем воспротивиться ему, чтобы не услышать в ответ кучу упреков. И что же? Премиленькая жизнь ее ожидает! Что за удовольствие – вечно смиряться! Придется распрощаться с мелкими выгодами, которые она могла бы иметь от покорного мужа, с его любезностью и уважением. Нет, уж лучше вести порядочную жизнь и быть вправе кричать у себя в доме!

– Перед Богом клянусь, – продолжала она, – я бы остереглась, даже если бы сам император оказывал мне знаки внимания. Слишком многое можно потерять.

Она как будто задумалась, молча сделала еще несколько шагов, а затем добавила:

– К тому же это величайший позор.

Жоссеран смотрел то на нее, то на дочь и молча шевелил губами; всем своим измученным существом он заклинал их прекратить это жестокое объяснение. Но Берту, обычно покорную материнской горячности, ранили эти поучения. Она в конце концов возмутилась, потому что не понимала своей вины, – ведь ей с детства внушали, что она должна выйти замуж.

– Какого черта надо было выдавать меня за человека, которого я не любила!.. – воскликнула она, решительно опершись локтями на стол. – А теперь я его ненавижу и сошлась с другим.

И она короткими, отрывистыми фразами заговорила о своем замужестве: три зимы охоты на мужчину; молодые люди всех мастей, в объятия которых ее толкали родители; неудачи, которые она терпела, торгуя своим телом на официальной панели буржуазных гостиных; все те уловки, которым матери обучают своих дочерей-бесприданниц, – целый курс благопристойного и дозволенного проституирования: прикосновения в танце, распускание рук за дверьми, нескромность невинности в угоду потребностям глупцов; затем муж, пойманный в один прекрасный вечер, как ловят мужчин уличные девки; муж, подцепленный за портьерой, возбужденный и в лихорадочном желании попавшийся в западню.

– И наконец, он мне надоел, и я надоела ему, – заявила она. – Здесь нет моей вины, мы не понимаем друг друга… Уже на следующий день после свадьбы у него был такой вид, будто мы его облапошили; да он охладел, сделался унылым, как в те дни, когда у него срывалась сделка… А мне он стал совсем не интересен. Нет, в самом деле, неужто замужество не сулит ничего приятного! С этого все и началось. Что поделаешь, это должно было случиться. И я виновата не больше, чем он. – Она помолчала, а потом с глубоким убеждением добавила: – Ах, мама, как я теперь тебя понимаю!.. Помнишь, ты говорила, что с тебя довольно.

Остановившаяся прямо перед дочерью госпожа Жоссеран некоторое время с изумлением и негодованием слушала ее.

– Я? Я такое сказала? – воскликнула она.

Но Берту уже было не остановить.

– Да ты двадцать раз это говорила… Кстати, хотела бы я видеть тебя на своем месте. Огюст не так любезен, как папа. Вы бы через неделю передрались из-за денег… Он быстро заставил бы тебя сказать, что мужчины хороши только для того, чтобы их дурачить!

– Я? Я такое сказала? – вне себя повторила мать.

Она с таким угрожающим видом шагнула к дочери, что отец с мольбой протянул к ним руки, прося пощады. Крики обеих женщин непрестанно ранили его в самое сердце. И при каждом новом возгласе он ощущал, как все больше разверзается его рана. Из глаз старика брызнули слезы, он пробормотал:

– Прекратите, пощадите меня.

– Ну нет, это же чудовищно! – еще громче заговорила госпожа Жоссеран. – Теперь эта мерзавка обвиняет в своем беспутстве меня! Теперь скоро окажется, что это я изменила ее мужу… Стало быть, это моя вина? Ведь это имеется в виду… Это я виновата?

Берта, бледная, но исполненная решимости, по-прежнему опиралась обоими локтями на стол.

– Разумеется, ведь если бы ты воспитывала меня иначе…

Она не договорила. Мать с размаху отвесила ей пощечину, да такую крепкую, что Берта ткнулась лицом в клеенку. У госпожи Жоссеран еще накануне чесались руки, эта оплеуха не давала ей покоя, как в те далекие времена, когда малышка еще, бывало, писалась во сне.

– Получай! – крикнула госпожа Жоссеран. – Это тебе за воспитание!.. Твоему муженьку следовало бы тебя прибить!

Молодая женщина рыдала, не поднимая головы и прижав ладонь к щеке. Она забыла, что ей уже двадцать четыре года, – эта пощечина напомнила ей те, прошлые, вернула ее в запуганное лицемерное детство. Решимость взрослой эмансипированной женщины таяла в безутешном горе маленькой девочки.

Услышав, как она рыдает, отец в сильном волнении поднялся со стула. И в растерянности оттолкнул жену.

– Стало быть, вы обе решили убить меня… Скажите, может, мне встать на колени? – проговорил он.

Удовлетворенной госпоже Жоссеран больше нечего было добавить; она уже удалялась в царственном молчании, когда, резко распахнув дверь, обнаружила подслушивающую Ортанс. Последовал очередной взрыв:

– А, так ты слушала все эти мерзости! Одна творит пакости, другая ими наслаждается: нечего сказать, хороша парочка! Но, Господь милосердный, да кто же вас воспитывал?

Ортанс, ничуть не смутившись, вошла в столовую.

– Мне не надо было подслушивать, вас слышно даже в кухне. Служанка там помирает со смеху… Кстати, я уже тоже на выданье и могу знать все.

– Ты о Вердье, не так ли? – с горечью сказала мать. – Вот как ты утешаешь меня, и ты тоже… Теперь ты надеешься на смерть младенца. Придется подождать – мне сказали, он крупный и упитанный. Хорошая работа.

От злости к худому лицу девушки прилила желчь, оно пожелтело. Стиснув зубы, она ответила:

– Раз он крупный и упитанный, Вердье может его бросить. И чтобы досадить вам всем, я заставлю его бросить ребенка даже раньше, чем вы думаете… да-да-да, я сама выйду замуж, без тебя. Что-то браки, которые устраиваешь ты, не больно-то прочны! Да, и не вздумай влепить мне оплеуху!.. А не то… – добавила Ортанс, увидев, что мать двинулась на нее.

Они пристально посмотрели друг на друга, и госпожа Жоссеран, скрыв отступление под маской презрительного превосходства, сдалась первая. Но отец испугался, что битва продолжается. Когда он увидел, что эти три женщины – жена и две его дочери, все те, кого он так любит, – готовы перегрызть друг другу горло, он ощутил смертельный удар, земля ушла у него из-под ног, он кое-как добрался до своей комнаты и забился в угол, желая умереть там в одиночестве.

– У меня больше нет сил, нет сил… – захлебываясь рыданиями, твердил он.

В столовой снова наступила тишина. Берта постепенно успокаивалась, хотя все еще прижимала к горящей щеке ладонь и судорожно вздыхала. Ортанс сидела по другую сторону стола и, чтобы прийти в себя, с полным безразличием намазывала маслом остатки гренков. Покончив с этим, она принялась терзать сестру мрачными размышлениями: жить в доме становится невыносимо; на месте Берты она предпочла бы получать оплеухи от мужа, а не от матери, потому что это естественнее; впрочем, сама-то она, выйдя за Вердье, решительно укажет матери на дверь, чтобы в ее доме подобных сцен не случалось. Тут Адель пришла убирать со стола; однако Ортанс продолжала. Она сказала, что, если так будет и впредь, их заставят съехать. И служанка поддакнула: ей, мол, пришлось затворить кухонное окно, потому что Лиза и Жюли уже навострили ушки. Кстати, история показалась Адель очень забавной, она все еще посмеивалась; госпоже Берте знатно досталось; вроде невелика беда, но ей больнее всех. После чего, неуклюже развернувшись к своим слушательницам, Адель философски изрекла: в конце концов, всем в доме и дела нет, жизнь есть жизнь и через неделю никто уж и не вспомнит про мадам и двух ее кавалеров. Согласно кивавшая Ортанс прервала ее, чтобы пожаловаться на масло: ей никак не удавалось избавиться от его отвратительного послевкусия во рту. Еще бы! Масло по двадцать два су – это настоящая отрава. Вдобавок оно оставляет на дне кастрюль вонючий осадок, так что служанка считала, что покупать его еще и невыгодно. В этот момент они услышали какой-то отдаленный глухой звук, как будто тяжело задрожал пол. Все три прислушались.

Берта с тревогой подняла голову.

– Что бы это могло быть? – спросила она.

– Наверное, хозяйка и та дама, в гостиной, – предположила Адель.

Проходя через гостиную, госпожа Жоссеран вздрогнула от неожиданности. Там одиноко сидела какая-то женщина.

– Как? Вы еще здесь? – воскликнула Элеонора, узнав мадам Дамбревиль, о которой успела уже позабыть.

Та не шелохнулась. Семейные ссоры, взрывы голосов и хлопанье дверей, казалось, едва коснулись ее, и она даже не обратила на них внимания. Она так и сидела, неподвижно, вперив взгляд в пустоту, погруженная в свою любовь и раздавленная ее неистовой силой. И все же мысль ее работала, советы матери Леона потрясли ее, подтолкнули к решению дорогой ценой купить остатки своего счастья.

– Да что же это! – резко продолжала госпожа Жоссеран. – Ведь не можете же вы, право, ночевать здесь… Сын написал мне, я уже его не жду.

И тут мадам Дамбревиль заговорила, во рту у нее пересохло от долгого молчания, так что казалось, будто она только проснулась:

– Я ухожу, извините… Передайте ему от моего имени, что я собралась с мыслями. Я согласна… Да, я подумаю еще, я, вероятно, выдам за него эту девочку, если уж так надо… Но это я, именно я отдаю ему Раймонду, и я хочу, чтобы он пришел просить ее руки у меня, у меня одной, понимаете? О, только пусть он вернется, пусть вернется!

Ее слова звучали страстно и умоляюще. Затем, понизив голос, с упорством женщины, которая, пожертвовав всем, цепляется за последнее, она добавила:

– Он женится на ней, но жить будет у нас… Иначе ничего не выйдет. Я предпочитаю совсем потерять его.

И мадам Дамбревиль поднялась. Госпожа Жоссеран вновь сделалась сама любезность. В прихожей она нашла слова утешения, пообещала нынче же вечером прислать к той своего сына покорным и нежным, заверяла, что он будет счастлив жить у тещи. Потом, захлопнув дверь за мадам Дамбревиль, она задумалась и с нежным состраданием прошептала:

– Бедный мальчик! Дорого же ему придется заплатить!

Но в этот самый миг и она услышала глухой шум, от которого задрожал пол. Ну и что это? Служанка надумала бить посуду? Окликая дочерей, она устремилась в столовую:

– Что случилось? Сахарница упала?

– Нет, мама… Мы не знаем.

Она стала озираться, ища Адель. И заметила, что та прислушивается, стоя возле дверей спальни.

– Что ты здесь делаешь? – крикнула она. – У тебя в кухне что-то с грохотом валится, а ты подглядываешь за хозяином. Да-да, все начинается с чернослива. А заканчивается-то совсем другим. Мне уже давно не нравятся твои повадки, и от тебя пахнет мужчиной, милочка…

Служанка, выпучив глаза, посмотрела на госпожу и перебила ее:

– Это совсем другое… Мне кажется, там хозяин упал.

– Боже мой, она права, – побледнев, воскликнула Берта, – и правда, было похоже, будто кто-то упал.

Они ворвались в спальню. Возле кровати на полу лежал Жоссеран; падая, он ударился головой о стул, из его правого уха стекала тонкая струйка крови. Окружив старика, жена, обе дочери и служанка всматривались в него. Плакала только Берта, которая все никак не могла успокоиться после материнской оплеухи, – ее вновь обуревали рыдания. Когда женщины собрались вчетвером поднять его, чтобы уложить на кровать, они услышали, как он прошептал:

– Все кончено… Они убили меня.

XVII

Прошло несколько месяцев. Наступила весна. На улице Шуазель обсуждали грядущий брак Октава и госпожи Эдуэн.

Впрочем, события разворачивались не так быстро. В «Дамском Счастье» Октав снова занял свое место, и положение его с каждым днем все упрочивалось. После кончины мужа госпоже Эдуэн не удавалось справляться одной со всеми навалившимися на нее делами. От дядюшки, прикованного ревматизмом к инвалидному креслу старика Делёза, не было никакого проку. Поэтому как-то естественно сложилось, что обуреваемый жаждой активной деятельности энергичный молодой человек за короткое время стал играть в торговом доме решающую роль. Его по-прежнему бесили воспоминания о нелепой связи с Бертой, поэтому он больше не намеревался использовать женщин для преуспеяния и даже побаивался их. Он полагал, что лучше без спешки сделаться компаньоном госпожи Эдуэн, а уж потом всерьез взяться за дело. К тому же он еще помнил прошлое смехотворное поражение, а потому относился к ней как к мужчине, чего она и сама желала.

Теперь они очень сблизились. И часами сидели, запершись в небольшом кабинете в глубине магазина. Некогда, поклявшись самому себе, что соблазнит госпожу Эдуэн, Октав разработал свою тактику, которой следовал, опираясь на страсть хозяйки к торговле; слегка касаясь губами ее шеи, он нашептывал ей на ушко соблазнительные цифры и дожидался крупной выручки, чтобы воспользоваться благостным состоянием госпожи Эдуэн. Теперь же он был просто занятым своим делом и чуждым всякой расчетливости честным сотрудником. Октав даже больше не испытывал к ней желания, хотя еще помнил ее легкий трепет, который он ощутил, когда, прильнув к его груди, она вальсировала с ним на свадьбе Берты. Возможно, тогда она любила его. И все же лучше было сохранять нынешние отношения, потому что, как справедливо говаривала госпожа Эдуэн, торговый дом требует строгого порядка, и было бы глупо искать в нем того, что с утра до вечера отвлекало бы их от дела.

Проверив приходные книги и обсудив заказы, они частенько засиживались вместе за узкой конторкой. И тогда Октав заговаривал о своих мечтах, касающихся расширения предприятия. Он уже побеседовал с владельцем соседнего магазина, и тот ответил, что охотно продал бы свои помещения. Они могли бы расстаться с хозяином мастерской игрушек и торговцем зонтами и устроить отдел шелков. Госпожа Эдуэн слушала внимательно, но пока не решалась испытывать судьбу. Однако коммерческие способности Октава вызывали у нее явную симпатию, тем более что под обходительностью учтивого продавца она замечала свойственные ей самой силу воли, деловую сметку и крепкую практическую хватку. Вдобавок он проявлял так недостававшие ей воодушевление и отвагу, и это волновало ее. Октав подходил к коммерции с фантазией, а только это могло нарушить покой госпожи Эдуэн. Он становился ее властелином.