Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 55 страниц)

– Замолчи! – прошептала Дениза. – Не сейчас… Иди же скорей!

Они спустились в отдел доставки покупок. Стоял мертвый сезон, и казалось, что просторное подземелье дремлет в тусклом, белесом свете, сочившемся из отдушин. Под его сводами было холодно, царила мертвая тишина. Только один служащий вынимал из отсека несколько свертков, предназначенных для квартала Мадлен. На большом сортировочном столе сидел, болтая ногами, Кампьон, начальник службы доставки, и смотрел на них во все глаза.

А Жан все говорил и говорил:

– У ее мужа такой огромный нож…

– Да иди же наконец! – твердила Дениза, толкая его вперед.

Они вошли в один из узких коридоров, круглые сутки освещаемых газом. С обеих сторон, в глубине темных ниш, за деревянными решетками громоздились кипы товаров. Наконец Дениза остановилась подле одной из ниш. Здесь их, конечно, никто не увидит, но ходить сюда запрещалось, и девушка дрожала от страха. А Жан все не унимался:

– Если эта скотина заговорит, нам конец – у ее мужа такой огромный нож…

– А где я тебе возьму пятнадцать франков?! – в отчаянии воскликнула Дениза. – Когда же ты наконец образумишься? Почему с тобой все время случаются такие жуткие истории?

Жан покаянно бил себя кулаком в грудь. Он и сам не понимал, что́ говорит, путая правду с любовными фантазиями, а в действительности попросту придумывал для сестры всякие страшные случаи, чтобы оправдать свою вечную нужду в деньгах.

– Клянусь тебе всем святым, что это чистая правда! Знаешь, я ее обнимал… вот так, и она меня целовала…

Дениза, выйдя из себя, наконец оборвала его; теперь она уже вспылила:

– Да не желаю я слушать про твои мерзости, держи их при себе! Это гадко, слышишь? Просто гадко! Ты тянешь из меня деньги каждую неделю, а я бьюсь изо всех сил, чтобы отдавать тебе эти монеты по сто су. Да знаешь ли ты, что мне приходится работать по ночам?! Да-да, я теперь шью по ночам… ты бы хоть подумал, что лишаешь куска хлеба своего младшего брата!

Жан побледнел, изумленно разинул рот. Неужто он и впрямь вел себя мерзко? Нет, он искренне не понимал, в чем виноват, – с самого детства он привык по-свойски обходиться с сестрой, и ему казалось вполне естественным облегчать перед ней душу. Ему больно было слышать, что она проводит ночи за шитьем, а мысль о том, что она убивается на этой работе, что он обирает Пепе, потрясла его так, что он заплакал.

– Ты права, я негодяй! – воскликнул он сквозь слезы. – Но тут нет ничего мерзкого, напротив, – вот почему это повторяется и повторяется… Моей нынешней уже двадцать лет, и она просто хотела подшутить надо мной, потому что мне только семнадцать… Господи, как же я себя кляну! Я готов сам себе пощечин надавать! – И, схватив сестру за руки, он начал целовать их, обливая слезами. – Ну пожалуйста, дай мне пятнадцать франков, – клянусь, это будет в последний раз… Или нет, не давай ничего, лучше уж я умру. Если ее муж убьет меня, тебе будет облегчение! – И, увидев, что Дениза тоже разрыдалась, устыдился самого себя. – Господи, я сам не знаю, что говорю. Может, он и не хочет никого убивать… Обещаю тебе, сестренка, мы как-нибудь уладим это. Ладно, я пошел, прощай…

Но тут их всполошил шум шагов в конце коридора. Дениза поспешно втолкнула брата в темный уголок за нишей с тюками. В течение нескольких секунд они слышали только шипение ближайшего газового рожка. Потом шаги стали приближаться, и Дениза, выглянув из своего укрытия, узнала инспектора Жува, который шел в их сторону своей обычной размеренной походкой. Как он здесь очутился – случайно или кто-то, следивший за ними, предупредил его? Обезумев от страха, девушка вытащила Жана из темного угла, где они прятались, толкнула в спину, заставив бежать, и сама побежала следом, несвязно повторяя:

– Уходи… уходи…

Оба мчались что есть мочи, слыша позади топот сапог и натужное пыхтение папаши Жува, который гнался за ними. Дениза и Жан снова пробежали через подвал доставки товаров и остановились только у подножия лестницы, чей застекленный подъезд выходил на улицу Мишодьер.

– Беги… беги… – твердила Дениза. – Так и быть, я пришлю тебе пятнадцать франков… если смогу.

Жан, ошарашенный вконец, сбежал. И подоспевший инспектор, который едва переводил дух, увидел только мелькнувшую полу белой блузы да светлые растрепанные кудри парня. С минуту старик молчал, шумно отдуваясь, чтобы вернуть себе достойный вид. Теперь на нем был новенький белоснежный галстук бантом, видимо взятый из бельевого отдела.

– Ну и ну! Хорошенькое дело, мадемуазель, – вымолвил он наконец трясущимися губами. – Да, ничего не скажешь, хорошенькое дело… Неужели вы думаете, что я потерплю подобные мерзости здесь, в подвале?! Да-да, мерзости!

Он клеймил девушку этим словом, повторяя и повторяя его, пока она шла по лестнице в свой отдел, не в силах сказать что-нибудь в свое оправдание. Теперь она кляла себя за то, что так безрассудно пустилась бежать. Ну почему она не объяснила Жуву, в чем дело, не показала брата?! Теперь о ней опять пойдут грязные сплетни, и сколько бы она ни клялась, никто ей не поверит. И девушка, совсем забыв о Робино, вернулась прямо в свой отдел.

А Жув тотчас отправился в дирекцию с рапортом. Но дежурный сказал ему, что хозяин вызвал к себе Бурдонкля и Робино, – уже четверть часа они беседуют втроем. Дверь в кабинет была приоткрыта, и инспектор услышал, что Муре весело расспрашивает помощника заведующего, как тот провел свой отпуск. Об увольнении и речи не было, – напротив, дальше разговор зашел о некоторых нововведениях в отделе.

– У вас ко мне дело, Жув? Ну так заходите! – крикнул Муре.

Однако инспектора удержало какое-то шестое чувство; он предпочел дождаться, когда выйдет Бурдонкль, и доложил ему о случившемся. Они медленно прошли мимо отдела шалей, держась рядом; Жув, наклонившись к Бурдонклю, говорил полушепотом, а тот слушал внимательно, с непроницаемым лицом. И только проронил:

– Итак, все ясно.

Они уже стояли перед отделом готового платья. Бурдонкль вошел как раз в тот момент, когда мадам Орели распекала Денизу: где она пропадала? Уж на этот раз она не посмеет утверждать, что ее послали в ателье! Эти постоянные отлучки терпеть больше невозможно!

– Мадам Орели! – позвал Бурдонкль.

Он решил расправиться с девушкой самостоятельно, не спрашивая разрешения Муре, опасаясь, что тот опять проявит слабость. Начальница подошла к нему и вполголоса повторила свои претензии к Денизе. Весь отдел затаил дыхание, предчувствуя скорую расправу. Наконец мадам Орели величаво обернулась к продавщицам и позвала:

– Мадемуазель Бодю! – На ее пухлом царственном лике застыло выражение жестокого, неумолимого всевластия. – Пройдите в кассу!

Эти страшные слова прозвучали как гром небесный в салоне, где сейчас не было ни одной покупательницы. Дениза, смертельно побледнев, застыла на месте. Потом бессвязно пробормотала:

– Я? Меня… Но почему? Что я такого сделала?

Бурдонкль жестко ответил, что она и сама это знает и оправдываться бесполезно; потом упомянул о галстуках и наконец едко добавил, что хороша была бы репутация их магазина, если бы все продавщицы миловались с ухажерами по подвалам.

– Но это же был мой брат! – вскричала девушка с гневным возмущением оскорбленной девственницы.

Маргарита и Клара злорадно захохотали; даже мадам Фредерик, обычно такая терпимая, недоверчиво покачала головой. Опять история с «братом» – это же глупо, наконец! И тогда Дениза, смолкнув, обвела взглядом их всех – Бурдонкля, невзлюбившего ее с первой же минуты; инспектора Жува, готового выступить обвинителем, от которого девушке не приходилось ждать защиты; продавщиц, которых за эти девять месяцев так и не растрогала ее готовность с улыбкой преодолевать трудности, – все они ликовали оттого, что ее выгоняют. Так стоит ли оправдываться и умолять о пощаде, если тут ее все ненавидят?! И Дениза вышла, не промолвив ни слова, даже не бросив последнего взгляда на этот салон, где так долго боролась с судьбой.

И только стоя в одиночестве у лестницы холла, девушка почувствовала, как больно сжалось ее сердце. Здесь никто ее не любил, однако внезапное воспоминание о Муре заставило ее поколебаться. Нет, она не должна покорно принять такое несправедливое увольнение! А что, если и он поверит в эту грязную историю – свидание с любовником в подвале магазина? При этой мысли девушку обжег стыд – такого тягостного чувства она доселе никогда не испытывала. Нужно непременно найти Муре, объяснить все как есть, просто чтобы он знал правду, – тогда ей легче будет уйти. И прежний леденящий страх, который всегда охватывал Денизу в присутствии Муре, вдруг вылился в жгучую потребность увидеть его, не покидать магазин до тех пор, пока она не поклянется ему, что никогда не принадлежала другому.

Было около пяти часов дня, магазин медленно возвращался к жизни в свежем воздухе подступавшего вечера. Дениза решительным шагом направилась к дирекции. Но когда она оказалась перед дверью кабинета, ее снова охватило беспросветное отчаяние. Девушка чувствовала, что не сможет вымолвить ни слова под гнетом постигших ее жизненных неудач. Муре, конечно, не поверит ей, посмеется, как те, другие; и при этой мысли страх заставил ее отступить. Все было кончено; лучше уж страдать одной, в безвестности, подобной смерти. И девушка, даже не переговорив ни с Полиной, ни с Делошем, пошла прямо в кассу.

– Мадемуазель, – сказал служащий, – вы проработали двадцать два дня, стало быть, вам причитается восемнадцать франков семьдесят су плюс семь франков процентов с продаж и премиальные… Все правильно?

– Да… Благодарю вас.

Взяв деньги, Дениза отошла от кассы, как вдруг встретила Робино. Он уже знал о ее увольнении и твердо обещал разыскать торговку галстуками. А пока вполголоса утешал девушку, горько сетуя: ну что это за жизнь, если человека в любой момент могут вышвырнуть на улицу, если он зависит от любого каприза начальства… они могли хотя бы заплатить ей за полный месяц! Дениза поднялась на чердак и попросила у мадам Кабен разрешения оставить в комнате свой сундучок, обещая прислать за ним вечером. Часы прозвонили пять раз, когда измученная девушка оказалась на тротуаре площади Гайон, посреди густой толпы и фиакров.

Тем же вечером Робино, вернувшись домой, обнаружил письмо из дирекции, с коротким извещением, что по причинам внутреннего порядка руководство магазина вынуждено отказаться от его услуг. Он отработал в этой фирме семь лет, еще днем дружески беседовал с обоими директорами – и это увольнение его точно громом поразило. А Ютен и Фавье праздновали победу в отделе шелков так же бурно, как Маргарита и Клара в отделе готового платья. Слава тебе господи, избавились, туда им и дорога, теперь здесь будет посвободнее! И только Полина и Делош, сталкиваясь в магазинной сутолоке, на бегу обменивались несколькими грустными словами, вспоминая Денизу, такую кроткую, такую чистосердечную.

– О господи, хоть бы ей повезло где-нибудь в другом месте! – вздыхал юноша. – Хотел бы я посмотреть, как она вернется сюда и покажет себя всем этим ничтожествам!

Бурдонкль оказался первым, на кого Муре обрушил свой гнев. Узнав об увольнении Денизы, он пришел в необъяснимую ярость. Обычно его не волновали перипетии, связанные с персоналом, однако в данном деле он усмотрел посягательство на свою власть, попытку злоупотребить его авторитетом. Почему такие приказы отдаются в обход директора – разве он уже не хозяин в своем магазине? Все, что здесь происходит, должно делаться с его, и только с его ведома, а ослушников он попросту уничтожит! Затем Муре сам лично изучил все обстоятельства этого дела и пришел в еще большее раздражение, которого даже не мог скрыть: бедная девушка не лгала, это был действительно ее брат: Кампьон узнал парня. Так за что же ее уволили? И он даже решил взять ее обратно. Бурдонкль покорно перенес эту бурю: его сильной стороной было пассивное сопротивление. Он молча слушал, молча приглядывался к Муре и, наконец дождавшись, когда тот устал бушевать, многозначительно сказал:

– Для всех лучше, что она ушла.

Муре осекся на полуслове, покраснел.

– Ну что ж, может, вы и правы, – сказал он с принужденным смехом. – Давайте-ка спустимся и проверим, как идет торговля. Похоже, дела налаживаются: вчера выручка составила почти сто тысяч франков.

VII

С минуту растерянная Дениза постояла на тротуаре, под еще жарким послеполуденным солнцем. Июльский зной нагревал воду в сточных канавах, Париж купался в белесом летнем свете с его слепящими бликами. Несчастье свершилось так внезапно, девушку выгнали так безжалостно, что она никак не могла сообразить, что ей теперь делать, куда идти, и только машинально перебирала в кармане свои двадцать пять франков семьдесят су.

К «Дамскому Счастью» сплошной чередой подъезжали фиакры, мешая Денизе сойти с тротуара; наконец она пробежала между двумя экипажами, пересекла площадь Гайон и направилась было к улице Луи-ле-Гран; потом, передумав, свернула на улицу Сен-Рок. Она так и не решила, что ей делать, и, постояв на углу улицы Нёв-де-Пти-Шан, в конце концов зашагала по ней, то и дело боязливо озираясь. Но вот ей попался по дороге пассаж Шуазель; она вошла туда, очутилась, сама не зная как, на улице Монсиньи, а за ней – все на той же Нёв-Сент-Огюстен. У Денизы сильно шумело в голове; при виде какого-то рассыльного ей смутно вспомнился сундучок с вещами, но куда его доставить, а главное – зачем? – ведь еще час назад у нее было жилье, где она могла приклонить голову!

И девушка, подняв глаза, начала осматривать окна домов. Вывески следовали сплошной чередой. Она видела их смутно, сквозь какую-то пелену, – ее то и дело сотрясала внутренняя дрожь. Каким образом она внезапно очутилась на улице одна, потерянная в этом чужом огромном городе, без поддержки, без денег?! И все-таки нужно было где-то есть, где-то спать. Улицы сменяли одна другую – улица Мулен, улица Сент-Анн… Девушка бродила по кварталу, возвращаясь в одно и то же место – к одному-единственному перекрестку, который так хорошо знала. Внезапно Дениза остановилась как вкопанная – перед ней снова выросло здание «Дамского Счастья» – и, чтобы спастись от этого наваждения, бросилась на улицу Мишодьер.

На ее счастье, Бодю в эту минуту не стоял на пороге «Старого Эльбёфа» – лавка с ее мрачными витринами выглядела мертвой. Ни за что на свете Дениза не посмела бы явиться к дяде: в последнее время он делал вид, будто не узнаёт ее, и девушка понимала, что не может свалиться ему на голову после того несчастья, какое он ей и предсказывал. И вдруг на другой стороне улицы она заметила желтую табличку: «Сдается меблированная комната». Здесь такое объявление ее не отпугивало – очень уж убогим выглядел дом. Минуту спустя она его вспомнила – это была лавка зонтов, низенькое трехэтажное строение с фасадом ржавого цвета, затерянное между «Дамским Счастьем» и старинным особняком Дювийяра. На пороге стоял Бурра, напоминавший своей буйной шевелюрой и лохматой бородой древнего пророка; он держал трость, изучая сквозь очки ее набалдашник из слоновой кости. Старик был арендатором этого дома и подсдавал меблированные комнаты на двух верхних этажах, выгадывая таким образом на своей квартирной плате.

– Вы сдаете комнаты, господин Бурра? – спросила Дениза, словно ей кто-то подсказал эти слова.

Подняв глаза под косматыми бровями, Бурра с минуту удивленно глядел на нее. Он прекрасно знал здешних девиц. И потому сказал, отметив ее бедное чистенькое платьице и скромную манеру держаться:

– Вам она не подойдет.

– Но сколько вы за нее берете? – настаивала Дениза.

– Пятнадцать франков в месяц.

Девушка попросила показать ей комнату. Войдя в тесную лавку и заметив, что Бурра все еще поглядывает на нее с удивлением, она рассказала ему о своем увольнении и нежелании стеснять дядю. В конце концов старик снял ключ с доски в темной задней каморке, где он и спал, и готовил себе еду; сквозь запыленное оконце виднелся крошечный, с пару метров шириной, внутренний дворик, откуда в лавку с трудом пробивался бледный дневной свет.

– Я пойду вперед, а вы глядите под ноги, не споткнитесь, – сказал Бурра, входя в сырой коридор на задах лавки.

Сам он споткнулся на первой же ступеньке лестницы, не переставая остерегать Денизу: аккуратней, здесь перила вплотную к стене; а тут, на повороте, дыра в полу; а там жильцы оставляют иногда ведра с помоями. Сама Дениза ровно ничего не различала в этой кромешной темноте, чувствуя лишь холод, идущий от старой сырой штукатурки. И только на втором этаже тусклый дневной свет, сочившийся из крошечного оконца, позволил ей разглядеть смутные, как в глубине стоячей воды, очертания прогнившей лестницы, черные от грязи стены и щербатые, облупленные двери.

– Будь одна из этих двух комнат свободна, вам было бы удобнее, – сказал Бурра, – но их постоянно занимают… гм… другие дамы.

На третьем этаже было чуть светлее, но зато еще более резко выступало убожество этого жилища. В первой комнате обитал подмастерье пекаря; вторая, в дальнем конце, была свободна. Когда Бурра отворил дверь, ему пришлось остаться в коридоре, чтобы Дениза смогла осмотреть комнату. Кровать, стоявшая за дверью, оставляла ровно столько свободного места, чтобы мог пройти один человек. В другом углу стоял ореховый комодик, а рядом – почерневший еловый стол и пара стульев. Постояльцам, готовившим себе еду, приходилось вставать на колени перед камином, в который был вделан глиняный очаг.

– Видит бог, тут не дворец, – сказал старик, – но вид из окошка приятный, можно любоваться прохожими на улице.

Заметив, что Дениза с удивлением разглядывает потолок в углу над кроватью, на котором некая случайная постоялица вывела копотью от свечки свое имя – Эрнестина, Бурра благодушно добавил:

– Если тут делать ремонт, то никогда не сведешь концы с концами… Ну вот, больше мне нечего вам предложить.

– Я согласна! – решительно заявила девушка.

Она уплатила за месяц вперед, попросила выдать ей постельное белье, пару полотенец и сразу же застелила кровать, радуясь тому, что теперь есть где приклонить голову. Часом позже она послала человека за сундучком, на этом и завершив свое устройство.

Два следующих месяца протекли в беспросветной нужде. Денизе нечем было платить за пансион Пепе, пришлось его забрать и устроить на ночлег в своей комнате, в большом старом кресле, которое одолжил ей Бурра. Теперь девушка могла тратить не более тридцати су в день, с учетом платы за комнату, питаясь одним сухим хлебом, чтобы покупать ребенку хоть немного мяса. В первые две недели дела еще кое-как шли: у нее оставалось десять франков на хозяйство; кроме того, она все-таки разыскала хозяйку галстучного магазина, и та отдала девушке заработанные восемнадцать франков тридцать су. А дальше дела приняли совсем скверный оборот. Тщетно Дениза обходила магазин за магазином – «Площадь Клиши», «Бон Марше», «Лувр»; мертвый сезон приостановил торговлю, более пяти тысяч служащих оказались на улице, и девушка повсюду слышала один ответ: приходите осенью. Тогда она решила заняться мелкими поденными работами, но, не будучи парижанкой и не зная, куда обратиться, соглашалась на любой, самый унизительный труд, за который даже не всегда получала плату. В некоторые вечера она кормила только Пепе, да и то одним супом, уверяя, что сама уже поела, и ложилась спать голодной, в лихорадке, от которой мутилось в голове, горели руки. Когда Жан навещал их в этой убогой каморке, он бил себя в грудь, громко каялся, называя себя последним негодяем, и Денизе приходилось утешать брата, а нередко и совать ему монету в сорок су, лишь бы доказать, что у нее есть сбережения. Она никогда не плакала на глазах у братьев. По воскресным дням, когда ей удавалось сварить кусок телятины, стоя на коленях у камина, в тесной каморке звенели веселые голоса обоих беззаботных мальчиков. Потом Жан возвращался к хозяину, Пепе мирно засыпал, а Дениза проводила очередную бессонную ночь, с ужасом думая о завтрашнем дне.

Ей мешали спать и другие страхи. Дамы со второго этажа принимали у себя мужчин поздней ночью, и нередко кто-нибудь из гостей, ошибившись этажом, начинал ломиться к ней в комнату. Бурра невозмутимо посоветовал девушке не отвечать, и она прятала голову под подушку, чтобы не слышать их брани. Затем ее сосед, пекарь, тоже решил поразвлечься: он возвращался с работы ранним утром и подстерегал Денизу, когда та выходила из комнаты за водой; а потом провертел дырки в перегородке и стал подсматривать за девушкой, когда та умывалась; пришлось ей развесить на этой стене свою одежду. Но еще больше она страдала от непристойностей на улице, от назойливых приставаний прохожих. Стоило ей спуститься, чтобы купить свечу, и пройти несколько шагов по грязному тротуару старого квартала, этого средоточия разврата, как она слышала за спиной тяжелое дыхание и непристойные предложения; мужчины, смелевшие при виде убогого жилища девушки, преследовали ее чуть ли до порога. Окружающие дивились этой странной, нелепой стойкости: почему бы ей не завести любовника – ведь рано или поздно это все равно произойдет! Дениза и сама не смогла бы объяснить, почему она так упорно этому противится, терпя голод и нужду, среди нечистых желаний, которыми дышало все окружающее.

Однажды вечером, когда Денизе не на что было купить хлеба для Пепе, за ней увязался на улице какой-то господин с орденской ленточкой в петлице. У самого дома он осмелел и повел себя совсем уж грубо; девушка с трудом вырвалась и захлопнула дверь у него перед носом. А поднявшись в комнату, присела, чтобы отдышаться; у нее тряслись руки. Малыш уже спал. Что ему ответить, если он проснется и попросит есть? А ведь стоит ей только уступить, и конец нужде – у нее были бы и деньги, и новые платья, и уютная комната. Чего уж проще: все вокруг твердили, что тем всегда и кончается, что женщине невозможно прожить в Париже своим трудом. Но при этой мысли все в Денизе восставало – она не осуждала тех, кто продавал себя, просто ей самой претило все грязное и непристойное. Жизнь, по ее мнению, должна была строиться на благоразумии, на порядке и мужестве.

Дениза много раз мучительно раздумывала над этим. И в ее памяти начинала звучать старинная песня о невесте моряка, которую любовь охраняла от опасностей разлуки. В Валони она частенько напевала эту душещипательную песенку, глядя на пустынную улицу. Неужто в ее сердце таилось нежное чувство, помогавшее быть стойкой?! Девушка все еще вспоминала Ютена, хотя и с горечью. Каждый день она видела из окна, как он проходит мимо лавки, направляясь в магазин. Теперь, став помощником заведующего, Ютен шагал один, не удостаивая взглядом кланявшихся продавцов. Он никогда не смотрел наверх, и Денизе казалось, что ее печалит тщеславие молодого человека; зато она могла провожать его взглядом, не опасаясь быть замеченной. Но стоило девушке завидеть Муре, который также проходил каждый вечер под ее окном, как ее охватывала дрожь, сердце бешено колотилось в груди и она торопливо пряталась в глубине комнаты. Он не должен был знать, где она живет; вдобавок она стыдилась этого дома, боялась, что Муре может плохо подумать о ней, хотя вряд ли им суждено когда-нибудь встретиться.

Тем не менее Дениза все еще жила жизнью «Дамского Счастья». Ее комнатку отделяла от бывшего места работы – отдела готового платья – всего одна стена, и девушка с самого утра слышала нарастающий гомон толпы – свидетельство ожившей торговли. Малейший шум сотрясал дряхлую лачугу, притулившуюся сбоку к этому колоссу; она подрагивала в ритме его мощного пульса. Кроме того, Денизе не удавалось избегать случайных встреч с бывшими знакомыми. Дважды она сталкивалась на улице с Полиной, и та, соболезнуя бедственному положению девушки, настойчиво предлагала ей свою помощь; Денизе пришлось даже выдумать предлог, чтобы не приглашать Полину к себе или отказаться от воскресной встречи с подругой у Божэ. Но еще труднее было отделываться от безответной любви Делоша: юноша подстерегал ее на улице, он знал обо всех ее горестях, ждал под дверью, а однажды вечером предложил, якобы взаймы, тридцать франков – свои сбережения: чисто по-братски, как он объяснил, покраснев до ушей. Эти встречи заставляли девушку постоянно сожалеть о работе в магазине, приобщали к его внутренней жизни так, словно она и не покидала «Дамское Счастье».

Итак, у Денизы никто не бывал. И поэтому однажды днем она с удивлением услышала стук в дверь. Это был Коломбан. Она впустила его, но сесть не предложила. Молодой человек, крайне смущенный, невнятно поздоровался, спросил, как дела, заговорил о «Старом Эльбёфе». Неужели дядюшка Бодю прислал его, раскаявшись в своей суровости, – ведь доселе он даже не здоровался при встречах с племянницей, хотя не мог не знать, как она нуждается. Дениза начала расспрашивать приказчика, но тот смутился еще сильнее: нет-нет, его послал не хозяин; и наконец заговорил о Кларе: он, мол, хочет потолковать о Кларе. Мало-помалу, приободрившись, он стал просить у Денизы совета в надежде, что она замолвит за него словечко перед своей бывшей товаркой. Но просчитался: девушка решительно отказала ему, упрекнув в том, что он причиняет горе Женевьеве из-за этой бессердечной девки. Коломбан наведался к Денизе еще раз, и постепенно у него вошло в привычку заходить к ней. Эти визиты тешили его робкую любовь, и он вновь и вновь заводил один и тот же разговор, не в силах сладить со своим чувством, радуясь хотя бы тому, что может поговорить с человеком, который знал Клару. Таким образом, Дениза еще больше приобщилась к жизни «Дамского Счастья».

В конце сентября ситуация стала совсем безысходной. Пепе сильно простудился и захворал. Его нужно было кормить бульоном, а у нее не было денег даже на хлеб. Однажды вечером, когда Дениза разрыдалась в полном отчаянии, в том состоянии безнадежности, которое заставляет девушек либо идти на улицу, либо бросаться в Сену, к ней тихонько постучался Бурра. Старик принес хлеб и жестянку из-под молока, наполненную бульоном.

– Держите, это для малыша, – угрюмо сказал он. – И не плачьте так громко: вы беспокоите моих жильцов. – А когда Дениза, заплакав еще горше, начала его благодарить, бросил ей: – Да замолчите наконец… Зайдите ко мне завтра, у меня есть для вас работа.

С тех пор как «Дамское Счастье» нанесло Бурра смертельный удар, открыв у себя отдел тростей и зонтов, старик больше не держал продавцов. Чтобы сократить расходы, он всем занимался сам – чисткой, шитьем, мелким ремонтом. Впрочем, работы было мало: покупатели заглядывали в лавку так редко, что иногда ему и вовсе нечего было делать. Пришлось старику выдумать занятие для Денизы, когда на следующий день он усадил ее в углу своей лавки. Не мог же он допустить, чтобы его жильцы умирали с голоду.

– Вы будете получать сорок су в день, – объявил он. – Когда найдете работу получше, сможете уйти – скатертью дорожка.

Дениза робела перед стариком и закончила свою работу так быстро, что он не успел придумать ей другого занятия. В основном она должна была сшивать клинья шелка, чинить кружева летних зонтиков. В первые дни девушка боялась даже поднять голову, ей было не по себе, когда вокруг бродил этот старик, с его густой львиной гривой, крючковатым носом и пронзительными глазами под жесткими, клочковатыми бровями. Он говорил таким грубым, зычным голосом, так буйно жестикулировал, что матери в этом квартале пугали озорных детей, угрожая послать за ним, как посылают за жандармами. Однако местные мальчишки, проходившие мимо лавки Бурра, никогда не упускали случая выкрикнуть какую-нибудь гадость в его адрес, которую старик спокойно пропускал мимо ушей. Зато он с маниакальной яростью обличал «поганцев», бесчестивших его ремесло тем, что торгуют всякой дешевой дрянью, которой, по его словам, побрезговала бы и собака.

Денизу бросало в дрожь, когда Бурра яростно кричал ей:

– Искусство погибло, вы слышите, погибло!.. Где вы теперь сыщете приличную ручку для зонта? Трости они вам еще кое-как изготовят, но про набалдашники можете забыть!.. Найдите мне приличный набалдашник, и я вам выдам двадцать франков!

Ручки и набалдашники были гордостью Бурра; ни один резчик в Париже не умел изготовлять такие – легкие и прочные. Особенно искусно, с изысканной фантазией он выделывал набалдашники, непрестанно обновляя сюжеты, вырезая цветы, фрукты, зверюшек, головки, и все это в живой, свободной манере. Ему хватало обыкновенного перочинного ножа; он проводил за этим занятием целые дни, нацепив на нос очки и вперившись в кусок черного дерева или самшита. И при этом громко разглагольствовал:

– Свора бездельников! Воображают, что достаточно наклеить кусок шелка на китовый ус – и вот вам зонтик! А ручки закупают оптом, готовенькие!.. И торгуют этим барахлом! Нет, искусство погибло – вы слышите, погибло!

Вскоре Дениза привыкла к причудам Бурра. Старик разрешил Пепе спускаться в лавку – он обожал детишек. Когда малыш играл там, на полу, взрослым уже негде было повернуться, Дениза сидела в углу за починкой, сам хозяин – у витрины, вырезая ножичком свои поделки. Теперь каждый день приносил одни и те же заботы, одни и те же речи. Не отрываясь от своего занятия, старик говорил и говорил о «Дамском Счастье», объясняя, как проходила их жестокая схватка. Он арендовал этот дом с 1845 года и, согласно контракту, ежегодно платил хозяину тысячу восемьсот франков; однако, сдавая четыре комнаты, получал за них тысячу франков, а стало быть, отдавал ему только восемьсот франков, за лавку. Это была вполне скромная сумма, на себя он тратил сущие гроши и мог еще долго продержаться. Послушать его, так победа наверняка будет за ним – он одолеет этого монстра!

Потом вдруг, перестав разглагольствовать, спрашивал:

– Ну вот скажите, разве у них найдутся эдакие штучки?

И, прищурившись, разглядывал сквозь очки вырезанную голову дога с грозно ощеренными клыками как живого, – казалось, вот-вот зарычит. Пепе вскакивал с пола и, опираясь ручонками на колени старика, с восторгом разглядывал это чудище.

– Мне лишь бы свести концы с концами, а на остальное плевать! – продолжал Бурра, бережно обтачивая кончиком ножа язык дога. – Эти жулики лишили меня прибыли, но если мои доходы невелики, то убытку я тоже пока не терплю… ну или почти не терплю. И поверьте, я твердо решил: лучше погибнуть, чем уступить им!

И он воинственно размахивал своим ножом, а его седая грива вставала дыбом в этом приступе ярости. Иногда Дениза, не отрывая глаз от шитья, пробовала мягко урезонить старика:

– И все-таки, если бы вам предложили достойное возмещение, может, разумнее было бы согласиться?