Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 55 страниц)

– Придержите язык, дорогой мой, – остерег его Льенар, – вы слишком уж разговорились.

В зале становилось все жарче, свечи оплывали, растекаясь лужицами воска по скатертям в винных пятнах, а за открытыми окнами, в коротких паузах между шумными возгласами ужинавших, слышались отдаленные, протяжные вздохи реки да тихий шелест высоких тополей, засыпавших в безмятежной вечерней тишине. Божэ попросил счет, видя, что Дениза никак не придет в себя: она сидела бледная, с дрожащими губами, едва сдерживая слезы. Но официант исчез, и девушке поневоле пришлось слушать громогласные разглагольствования Ютена. Теперь он хвастливо сравнивал себя с Льенаром: тот швыряется деньгами своего отца, тогда как он, Ютен, живет на свои кровные, заработанные благодаря уму и деловой сметке, – вот в чем настоящий шик! Наконец Божэ расплатился и вышел с обеими девушками.

– Вон она – та, что из «Лувра», – шепнула Полина, войдя в другой зал и указав кивком на высокую стройную девушку, надевавшую манто.

– Откуда ты знаешь, ты ж ее никогда не видела, – возразил Божэ.

– Еще бы мне не знать: ты только глянь, как она манто носит! Отдел с повивальной бабкой – ну надо ж такое сказануть! Хорошо, если она этого не слышала!

Они уже покинули ресторан, и Дениза вздохнула с облегчением. Девушка боялась, что еще минута – и ей придет конец в этой удушливой жаре, в этом оглушительном гомоне, – свою дурноту она объясняла только нехваткой воздуха. Теперь она дышала полной грудью. Ночное звездное небо овевало ее свежестью. Девушки уже выходили из ресторанного палисадника, как вдруг их кто-то робко окликнул в полумраке:

– Добрый вечер, барышни.

Это был Делош. Они не заметили его в глубине передней залы, где он ужинал в одиночестве, придя из Парижа пешком забавы ради. Признав его дружелюбный голос, Дениза, которая еще не вполне оправилась, инстинктивно обратилась к нему за поддержкой.

– Господин Делош, не хотите ли ехать вместе с нами? – спросила она. – Если так, я возьму вас под руку.

Полина и Божэ ушли вперед, дивясь тому, что знакомство Денизы все-таки состоялось, да еще с этим робким юнцом. Поскольку до отхода поезда оставался целый час, было решено дойти до конца острова, и все четверо зашагали вдоль берега, под высокими деревьями. Время от времени Полина с Божэ оглядывались и шептали друг другу:

– Где же они?.. Ах, вон там… Ну и чудны́е же они!

Сперва Дениза и Делош шли молча. Гомон, доносившийся из ресторана, постепенно слабел, звучал благостнее, смешиваясь с голосами ночи; гуляющие шагали вперед под прохладной древесной сенью, еще не совсем остыв от лихорадочного веселья разогретой залы со свечами, чьи огоньки гасли один за другим вдали, за кружевом листвы. А впереди стояла стена мрака, сотканного из теней, такого густого, что люди даже не различали бледный след тропинки. И все же они шли вперед неторопливо, без страха. Мало-помалу их глаза свыклись с темнотой, и из нее выплыли справа тополиные стволы, подобные темным колоннам, подпиравшим своды их листвы, пронизанной звездами; вода, журчавшая за деревьями там же, справа, походила во мраке на мерцающее оловянное зеркало. Ветер улегся, и теперь они слышали только мерные всплески речных волн.

– Я так рад, что встретил вас, – пролепетал Делош, решившись наконец заговорить первым. – Вы даже не представляете, как мне приятно, что вы согласились пройтись со мной!

И юноша, ободренный темнотой, признался Денизе, путаясь в словах, что любит ее. Он уже давно хотел написать ей об этом, и вообще, может, она никогда и не узнала бы о его чувствах, если бы не этот спасительный сумрак, мягкое журчание реки и деревья, укрывшие их под своей темной сенью. Однако девушка не ответила; она молча шла под руку с ним, тяжелой походкой, словно на казнь. Делош попытался разглядеть ее лицо, как вдруг услышал горестный всхлип.

– О боже, вы плачете, мадемуазель! – воскликнул он. – Я вас огорчил?

– Нет-нет, – прошептала Дениза.

Она тщетно пыталась сдержать слезы – они все-таки брызнули из глаз. Еще в ресторане, сидя за столом, она чувствовала, как ее сердце разрывается от боли. И теперь, в этом полумраке, девушка дала им волю – рыдания душили ее при мысли, что, будь на месте Делоша Ютен, шепчи он ей те же нежные слова, она не нашла бы в себе сил сопротивляться. И эта мысль, которую она теперь ясно осознала, привела ее в смятение. Дениза вспыхнула от стыда так, словно и впрямь упала в объятия Ютена под этими деревьями, забыв о том, что он водится с распутными девками.

– Поверьте, я не хотел вас оскорблять! – твердил Делош, огорченный до слез.

– Нет-нет, послушайте, – ответила Дениза, подавляя рыдания, – я и не думала на вас сердиться. Только прошу вас, никогда больше не говорите мне того, что сейчас… Это совершенно невозможно. О, я знаю: вы хороший человек, мне хотелось бы стать вашим другом, но… не более. Вы слышите – вашим другом!

Делош горестно вздохнул. И, сделав молча несколько шагов, пролепетал:

– Значит, вы меня не любите?

Девушка молчала, не желая причинять ему горе жестоким отказом, и он продолжал, печально и смиренно:

– А впрочем, я так и думал… Мне никогда не везло в жизни; я знаю, что не создан для счастья. Дома меня били. В Париже из меня тоже сделали козла отпущения. Знаете, если человек не способен увести любовницу у другого и мало зарабатывает, остается только одно – тихо подыхать где-нибудь в углу… О, будьте спокойны, мадемуазель, я больше не стану вам докучать. Но любить вас все равно буду, этого вы не можете мне запретить, не правда ли? Вот я и буду вас любить просто так – как преданный пес… Что ж, значит, такова уж моя судьба, ничего не поделаешь.

И Делош тоже заплакал. Дениза принялась утешать его; молодые люди разговорились и в этой дружеской беседе неожиданно выяснили, что они почти земляки – она из Валони, он из Брикбека, что в тринадцати лье от ее родного города. Это их сблизило еще теснее. Отец Делоша, скромный судебный пристав, отличался болезненной ревностью и порол мальчика, считая его незаконнорожденным из-за длинного бледного лица и светлых кудрявых волос: он утверждал, что в его семье таких не было. Потом они начали вспоминать бескрайние пастбища с живыми изгородями, потаенные тропинки, вьющиеся между вязами, сельские дороги с зелеными обочинами, похожие на парковые аллеи. Ночная темнота вокруг них еще не совсем сгустилась: молодые люди различали прибрежный тростник, кружево теней, четко обрисованное мерцанием звезд, и постепенно на них обоих сходило умиротворение, заставляя позабыть о любовных горестях, сближая общим невезением и чистой, дружеской приязнью.

– Ну как? – жадно спросила Полина, взяв Денизу под руку и отведя в сторонку, когда они пришли на станцию.

Девушка сразу поняла смысл вопроса по ее улыбке и тону дружеского любопытства. Густо покраснев, она ответила:

– Нет-нет, ничего такого, дорогая! Я же вам сказала, что не хочу… Он просто мой земляк, и мы говорили о Валони.

Полина и Божэ обменялись недоуменными взглядами – они ничего не поняли и не знали, что думать. Делош расстался с ними на площади Бастилии: как и все его сослуживцы, получавшие в магазине стол и дом, он обязан был являться туда не позже одиннадцати часов. Дениза, которой не хотелось ехать вместе с ним, согласилась на просьбу Полины проводить ее к Божэ; у нее было разрешение пойти в театр, так что она могла задержаться. Божэ снял комнату на улице Сен-Рок, чтобы жить поближе к своей любовнице. Они сели в фиакр, и по дороге Дениза с изумлением узнала, что ее подруга собирается провести с возлюбленным всю ночь.

– Нет ничего легче, – сказала Полина, – сунешь пять франков мадам Кабен, и порядок, все наши девушки этим пользуются.

Божэ похвастался девушкам своей обителью, обставленной старинной мебелью в стиле ампир, которую прислал ему отец. Он ужасно рассердился, когда Дениза заговорила о возмещении убытков, и только после долгих уговоров согласился принять пятнадцать франков шестьдесят су, которые она положила на комод; потом решил угостить ее чаем и начал возиться со своей спиртовкой, но ему пришлось еще спуститься в лавочку, чтобы купить сахар. Когда он наконец разлил чай, уже пробило полночь.

– Мне пора! – твердила Дениза.

Но Полина отвечала:

– Не спешите, скоро поедете… Спектакли так рано не кончаются.

А Денизе было не по себе в этой холостяцкой комнате. Она смотрела, как ее подруга, оставшись в нижней юбке и корсете, стелет постель, откидывает одеяло, взбивает подушки оголенными руками, и эта мирная сценка приготовления к ночи любви, развернувшаяся перед ее глазами, оскорбляла стыдливость девушки, пробуждая в ее раненом сердце воспоминание о Ютене. Да, такие дни, как этот, никак не врачевали душу. Наконец в четверть первого ночи Дениза попрощалась с этой парочкой. И ужасно сконфузилась, когда в ответ на ее простодушное пожелание доброй ночи Полина беззастенчиво воскликнула:

– Спасибо, ночка будет что надо!

Дверь магазина, которая вела в апартаменты Муре и в комнаты служащих, выходила на улицу Нёв-Сент-Огюстен. Мадам Кабен отворяла ее, потянув за шнур, затем, рассмотрев вошедшего, отмечала время возвращения. Вестибюль был еле-еле освещен ночником, и Дениза робко помедлила в полумраке, не решаясь идти вперед: выйдя из-за угла здания, она заметила неясный силуэт мужчины, входившего в магазин. Ей показалось, что это хозяин, наверно возвращавшийся с какой-нибудь вечеринки, и при мысли о том, что он, может быть, подстерегает ее тут, в темноте, девушку снова пронзил тот необъяснимый страх, который временами завладевал ею без всякой веской причины. Кто-то ходил наверху, на втором этаже, – она слышала звуки шагов. Потеряв голову от страха, Дениза распахнула внутреннюю дверь, ведущую в магазин, – ее оставляли открытой для обхода сторожей. Теперь она очутилась в отделе ситцевых тканей.

– Господи, куда же мне?.. – пролепетала бедняжка, сама не своя от волнения.

И тут ей пришло в голову, что наверху есть дверь, ведущая к комнатам продавщиц. Правда, для этого требовалось пройти через весь магазин, но она предпочла такой путь, хотя галереи были погружены в темноту. Газовые рожки не горели; одни только масляные лампы, подвешенные кое-где к ветвистым люстрам, испускали слабенький желтоватый свет, подобный мерцанию фонарей в шахтах, бессильному перед мраком. По стенам метались гигантские тени, мешавшие ясно разглядеть груды товаров, которые принимали в этой полутьме устрашающие формы обрушенных колонн, притаившихся зверей, лиходеев в засаде. Тяжкое безмолвие, перемежаемое какими-то приглушенными вздохами, делало темноту еще более угнетающей. Тем не менее Дениза поняла, где она находится: слева располагался бельевой отдел, и от товаров шел бледный отсвет – такой же иногда летними вечерами исходит от домов. Девушка все же решилась пересечь холл, однако ей преградили путь кипы индийского ситца, и она сочла, что удобнее пройти через секции трикотажных, а затем шерстяных изделий. Там ее в первый миг напугал громогласный храп Жозефа, приказчика, уснувшего за коробами с товарами для траура. Дениза бросилась в холл, чья стеклянная крыша пропускала хоть какой-то свет: сейчас это помещение, где все замерло, казалось непомерно огромным и пугающим, как ночной собор; разбросанные по полу деревянные метры напоминали опрокинутые распятия. Теперь девушка уже бежала. В галантерее и в отделе перчаток она чуть было не наступила на спящих сторожей и вздохнула с облегчением лишь в тот момент, когда отыскала лестницу. Однако миг спустя, возле отдела готового платья, она замерла от ужаса, заметив неверный свет приближавшегося фонаря: это двое пожарных делали обход магазина, отмечая свой маршрут на контрольных указателях. Дениза стояла не двигаясь, ничего не понимая; потом с испугом увидела, как они прошли через отделы шалей, обивочных тканей и белья, производя какие-то странные манипуляции – со скрежетом отпирая двери, опуская железные шторы резко, точно нож гильотины. Когда пожарные приблизились, девушка бросилась было за прилавок секции кружев, но оттуда ее заставил выскочить в соседнюю дверь мужской голос. Он принадлежал Делошу – юноша ночевал прямо в своем отделе, на узкой железной койке, которую раскладывал каждый вечер; сейчас он лежал с открытыми глазами, все еще перебирая в памяти сладостные воспоминания о загородной вечерней прогулке.

– Как!.. Это вы, мадемуазель? – воскликнул Муре, на которого Дениза наткнулась, взбежав по лестнице; в руке он держал тоненькую свечку.

Девушка невнятно пробормотала, что она забыла одну вещь в своем отделе, но Муре и не думал сердиться, он смотрел на нее, как обычно, со смесью отеческого участия и любопытства.

– Значит, у вас было разрешение пойти в театр?

– Да, господин Муре.

– Ну и как вы развлеклись?

– Я ездила за город.

Это его рассмешило. Затем он спросил, многозначительно подчеркнув это слово:

– Одна?

– Нет, господин Муре, с подругой, – ответила Дениза, залившись краской стыда при мысли о том, что́ он, без сомнения, имел в виду.

Муре замолчал, но продолжал разглядывать девушку, ее скромное черное платьице, ее шляпку, украшенную всего лишь голубой ленточкой. Неужели эта робкая дикарка когда-нибудь превратится в хорошенькую девушку? От нее веяло свежим деревенским воздухом, и сейчас она выглядела очаровательной со своими пышными, растрепанными волосами. А он, который уже полгода обращался с ней как с неразумным ребенком и время от времени давал советы, движимый коварным желанием провести эксперимент, увидеть, как женщина взрослеет и развращается в Париже, теперь уже не смеялся, а испытывал непонятное чувство удивления и робости, смешанное с умилением. Ну конечно, у нее есть возлюбленный, иначе она не похорошела бы так сразу. И при этой мысли Муре почудилось, что любимая пичужка, которую он холил и лелеял, больно, до крови, клюнула его в палец.

– Доброй ночи, – прошептала Дениза и, не дожидаясь ответа, побежала вверх по лестнице.

Муре не ответил, он посмотрел ей вслед. И пошел к себе.

VI

Начинался летний мертвый сезон, и «Дамское Счастье» охватила паника. По всем отделам пронеслась волна массовых увольнений – дирекция «чистила» магазин, где в жаркие дни июля и августа почти не было покупательниц.

Каждое утро Муре, делавший обход магазина вместе с Бурдонклем, подзывал к себе начальников отделов, которым зимой приказывал нанимать побольше продавцов, лишь бы не пострадала торговля, с тем чтобы позже оставить на работе только самых опытных. Теперь же требовалось сократить расходы, выбросив на улицу чуть ли не треть персонала; при этом, разумеется, сильные пожирали слабых.

– Послушайте, – говорил хозяин, – у вас тут много лишних людей, они вам ни к чему… Не можем же мы держать на работе бездельников. – И если начальник отдела колебался, не зная, кем пожертвовать, добавлял: – Устраивайтесь как хотите, но шестерых продавцов вам хватит за глаза. А в октябре наберете новых, вон их сколько шатается по улицам без работы!

Впрочем, увольнениями занимался в основном Бурдонкль. Именно из его тонкогубого рта вылетали роковые слова «Пройдите в кассу!», падавшие на несчастных, как нож гильотины. Любая мелочь становилась предлогом для увольнения. Он прибегал к вымышленным причинам, пользовался самыми ничтожными оплошностями. «Я видел, как вы сидели; пройдите в кассу!»; «Вы мне перечите? Пройдите в кассу!»; «У вас башмаки не начищены; пройдите в кассу!». Даже самые храбрые дрожали от страха при виде опустошений, которые он оставлял за собой. Затем Бурдонкль, убедившись, что его метод недостаточно эффективен, прибег к другой ловушке, которая помогла ему в несколько дней без труда уволить множество заранее приговоренных продавцов. С восьми часов утра он стоял в дверях магазина, с часами в руке, и при трехминутном опоздании запыхавшихся молодых людей сражало неумолимое «Пройдите в кассу!». Этот метод действовал быстро и безотказно.

– Ну и мерзкая же у вас физиономия! – сказал он однажды невезучему приказчику, раздражавшему его своим кривым носом. – Пройдите в кассу!

Редким счастливцам предоставляли двухнедельный отпуск без содержания, это был более человечный способ сократить расходы. Впрочем, большинство служащих покорно воспринимали это временное бедствие, ставшее привычным и неизбежным. С момента прибытия в Париж все они вертелись как могли: начинали обучение в одном месте, заканчивали в другом, подвергались увольнениям или уходили сами, улучив удобный момент, ради собственной выгоды. Фабрика прогорала – и рабочих лишали куска хлеба; бездушная машина продолжала работать, но лишние шестеренки безжалостно выбрасывали вон – кому придет в голову благодарить железо за оказанные услуги! Горе тем, кто не сумел урвать свою долю прибыли!

Теперь во всех отделах только и было разговоров что об увольнениях. Каждый день начинался с новых печальных историй. Имена уволенных продавцов называли, как имена умерших в разгар эпидемии чумы. Особенно пострадали отделы шалей и шерстяных изделий: семеро уволенных только за одну неделю. Потом разразилась драма в бельевом: какой-то покупательнице стало дурно и она обвинила продавщицу, которая ее обслуживала, в том, что от нее несет чесноком; несчастную тут же уволили, хотя эта вечно голодная девчушка всего лишь подъедала за прилавком хлебные корки, брошенные другими девушками. Дирекция магазина, потакавшая малейшим капризам клиенток, безжалостно расправлялась со своими служащими – виноваты были всегда они, и никакие извинения не принимались: с этими бедолагами поступали как с пришедшими в негодность деталями, вредившими работе механизма торговли, а коллеги уволенного покорно склоняли головы, не смея встать на его защиту. В этой панической обстановке каждый дрожал только за себя: Миньо, который однажды в нарушение правил выходил из магазина со свертком, спрятанным под рединготом, чуть было не попался с поличным и уже посчитал себя уволенным; Льенар, чья леность была общеизвестной, как-то задремал стоя между двумя тюками английского бархата и попался на глаза Бурдонклю; его спасло лишь высокое положение отца. Особенно тревожились супруги Ломм, каждое утро ожидая известия об увольнении их сына Альбера: дирекция была очень недовольна его работой в кассе, куда к нему то и дело наведывались знакомые женщины; мадам Орели уже дважды пришлось вступаться за него.

В этой бедственной ситуации Дениза чувствовала себя самой уязвимой и жила в постоянном ожидании увольнения. Тщетно она призывала на помощь все свое мужество, тщетно ободряла себя, стараясь не поддаваться приступам паники: стоило девушке затворить за собой дверь комнатки, как на глаза наворачивались слезы и она с ужасом представляла себе, как ее выбросят на улицу; с дядей она поссорилась, идти ей некуда, и как тогда жить – без гроша в кармане, с двумя детьми на руках? В голове оживали воспоминания первых недель в Париже, и она снова чувствовала себя ничтожным зернышком между мощными жерновами; как же страшно было это бессилие перед гигантской машиной, которая с механическим равнодушием перемалывала все, что в нее попадало! Дениза не строила иллюзий: если в отделе готового платья соберутся увольнять продавщицу, это, конечно, будет она. Со времени прогулки в Рамбуйе товарки девушки, несомненно, настраивали против нее мадам Орели, и та стала относиться к ней с особой строгостью, в которой ясно проглядывала враждебность. Денизе не простили поездку в Жуэнвиль, усмотрев в ней вызов, желание унизить товарок, гуляя на глазах у всех с продавщицей из враждебного отдела. Никогда еще Денизу не третировали на работе так жестоко, и теперь она уже не надеялась завоевать расположение своих товарок.

– Да не переживайте вы так! – утешала ее Полина. – Все они просто дуры набитые, строят из себя бог знает что…

Но именно эти надменные замашки и внушали робость бедной девушке. Почти все продавщицы, ежедневно имевшие дело с богатыми покупательницами, перенимали у них великосветские манеры и в конце концов образовывали какую-то странную прослойку, нечто среднее между работницами и зажиточными дамами, хотя под их умением элегантно одеваться, под заимствованными манерами и фразами часто проглядывало темное невежество, разбавленное бульварным чтивом, напыщенными театральными тирадами и прочей пошлостью парижских улиц.

– Послушайте, а у растрепы-то есть ребенок! – провозгласила однажды Клара в начале рабочего дня. И, заметив удивление продавщиц, пояснила: – Я своими глазами видела ее вчера вечером на бульваре, она гуляла с малышом… Уж не знаю, где она его прячет.

Прошло два дня, и Маргарита, вернувшись в отдел после обеда, объявила во всеуслышанье:

– Вы не поверите: я видела любовника растрепы! Представляете – простой рабочий! Да-да, обыкновенный мастеровой, чумазый такой, белобрысый; он высматривал ее в окно магазина!

Теперь все стало ясно: Дениза завела любовника-рабочего и скрывает внебрачного ребенка где-то в их квартале. Девушку вконец извели грязными намеками. Когда она наконец поняла их мерзкую суть, то смертельно побледнела и с трудом выдавила:

– Да это же мои братья!

– Ну еще бы, конечно братья! – повторила Клара со злорадной усмешкой.

Пришлось вмешаться мадам Орели:

– А ну-ка, замолчите, сударыни, лучше смените вот эти этикетки… За стенами магазина мадемуазель Бодю вольна вести себя как угодно, лишь бы здесь усердно работала.

Эти скупые слова, сказанные вроде бы в защиту Денизы, тем не менее прозвучали осуждающим приговором. И тщетно бедная девушка что-то невнятно лепетала, пытаясь оправдаться, словно ее обвинили в преступлении. Окружающие только смеялись над ней, пожимая плечами, и эта жестокость ранила ее в самое сердце. Делош, узнавший об этом, пришел в такое возмущение, что собрался надавать пощечин девицам из отдела готового платья; его остановило только одно – боязнь еще больше скомпрометировать Денизу. Со дня их встречи в Жуэнвиле он питал к ней смиренную любовь, горячее, почти благоговейное чувство, которое выражалось в его по-собачьи преданном взгляде. Никто не догадывался об их взаимной склонности, иначе обоих подняли бы на смех, но это не мешало Делошу мечтать о том, как он поколотит любого обидчика, который осмелится поносить девушку в его присутствии.

Отчаявшись доказать свою невиновность, Дениза решила молчать. Слишком уж унизительно было оправдываться, ей все равно никто не верил. И когда девушка слышала в отделе очередной грязный намек на свой счет, она отвечала на это только пристальным взглядом, спокойным и грустным. Впрочем, Денизу сейчас угнетали не столько обиды, сколько материальные заботы. Жан по-прежнему ввязывался в безумные любовные авантюры, одолевая сестру просьбами о деньгах. Ни одна неделя не проходила без того, чтобы он не посвятил ее в очередную историю в подробном послании на нескольких страницах; когда привратник магазина вручал Денизе эти конверты, надписанные крупным прыгающим почерком, она спешила сунуть их в карман, иначе девицы разражались деланым хохотом и напевали непристойные песенки. Спрятавшись под каким-нибудь предлогом в укромном уголке, девушка с трудом разбирала каракули брата и приходила в ужас, воображая, что на сей раз бедняга Жан действительно погиб. Она искренне верила любым его измышлениям, любым, самым невероятным историям, а ее неопытность в таких делах делала грозившую опасность еще страшнее. Жан просил то сорок су, дабы избавиться от ревнивой любовницы, то пять или шесть франков, которые могут спасти честь бедной девушки, а иначе ее убьет суровый отец. Поскольку ни жалованья, ни премий на все это не хватало, Денизе пришло в голову поискать какой-нибудь приработок в вечерние часы. Она открылась Робино, который со времени их встречи у Венсара относился к ней с неизменной симпатией, и он поручил ей шитье галстуков-бабочек, по пять су за дюжину. Вечерами, с девяти до часу ночи, девушка могла сшить десять дюжин, что приносило ей тридцать су, из коих нужно было еще вычесть четыре за свечку. Но зато оставшиеся двадцать шесть шли Жану, и его сестра не только не жаловалась на усталость, но еще и почитала себя счастливой, если бы злая судьба не нанесла ее бюджету очередной удар. Когда Дениза в конце месяца пришла в мастерскую, где шили галстуки, то увидела замок на двери: владелица разорилась, и это банкротство лишило девушку восемнадцати франков тридцати сантимов – солидной суммы, на которую она рассчитывала всю неделю. Перед этим несчастьем меркли даже гадкие интриги ее сослуживиц.

– Вы что-то очень уж грустны, – сказала Полина, случайно встретив Денизу перед мебельным отделом. – Может, вам нужна помощь, так вы скажите.

Но Дениза уже и без того задолжала Полине двенадцать франков. И она ответила, улыбнувшись через силу:

– О, спасибо, просто я не выспалась… ничего страшного.

Это было двадцатого июля, в самый разгар паники, вызванной увольнениями. Из четырехсот служащих Бурдонкль уже уволил пятьдесят, и ходили слухи, что новые репрессии не заставят себя ждать. Однако Дениза и думать забыла об этой угрозе – она трепетала от страха перед очередным приключением Жана, куда более ужасным, чем все предыдущие. В тот день ей нужно было любой ценой раздобыть пятнадцать франков – единственное средство спасти брата от мести ревнивого мужа его пассии. Накануне она получила от него первое письмо с рассказом об этой драме; за ним последовали еще два, и второе из них Дениза как раз дочитывала в тот момент, когда подошла Полина; в нем Жан уверял, что без этих пятнадцати франков его ждет верная смерть. Девушка тщетно пыталась найти выход из положения: она уплатила за пансион Пепе два дня назад и взять назад часть денег было невозможно. Несчастья сыпались на нее одно за другим: Дениза надеялась все-таки получить свои восемнадцать франков тридцать су, обратившись к Робино, который, может быть, разыщет хозяйку мастерской, но Робино как раз отправили в двухнедельный отпуск, и он пока не вернулся, хотя его ждали еще накануне.

Однако Полина, как истинная подруга, продолжала настойчиво расспрашивать Денизу. Обычно девушки встречались именно здесь, в дальнем углу галереи, чтобы поговорить хоть несколько минут, настороженно оглядываясь. Внезапно Полина махнула рукой, делая знак бежать: она заметила белый галстук инспектора, выходившего из отдела шалей.

– Уф, слава богу, это всего лишь старик Жув! Не понимаю, почему он всегда усмехается, когда видит нас с вами… На вашем месте я бы его побаивалась, слишком уж он липнет к вам. А на самом деле сущий сторожевой пес, чума, а не человек; командует нами, как своими солдатами!

И действительно, папашу Жува ненавидели за его неусыпное бдение все продавцы. Больше половины уволенных были выброшены на улицу на основании докладов начальству этого отставного капитана-пропойцы. Топорная физиономия с большим красным носом смягчалась лишь в тех отделах, где за прилавками стояли женщины.

– А почему я должна его бояться? – спросила Дениза.

– О господи, да потому, что он может потребовать от вас благодарности за свой отзыв… Многие наши девицы только на этом и выезжают.

Тем временем Жув удалился, сделав вид, будто не заметил их; через минуту они услышали, как он распекает продавца, который глазел в окно на павшую лошадь посреди улицы Нёв-Сент-Огюстен.

– Кстати, – продолжала Полина, – вы, случайно, не господина Робино вчера искали? Так он вернулся.

Дениза воспрянула духом – вот оно, спасение!

– Ох, спасибо; тогда я, пожалуй, пройду через отдел шелков… Правда, меня послали наверх, в мастерскую, чтобы ушить платье…

Девушки разошлись. Дениза, приняв озабоченный вид, спустилась по лестнице в холл. Было уже без четверти десять утра, колокол только что созвал в столовую первую смену. Знойное солнце нагревало витражи, и его жар проникал внутрь даже сквозь плотные портьеры из серого полотна. Лишь иногда, после того как продавцы сбрызгивали паркет водой, в помещении веяло свежей прохладой. В опустевшем магазине царило сонное затишье, подобное летней сиесте; сейчас он напоминал безлюдные, сумрачные церковные приделы после вечерней мессы. Продавцы за прилавками изнывали от безделья; редкие покупательницы, истомленные зноем, лениво бродили по галереям и по холлу.

Дениза спускалась по лестнице, а в это время Фавье отмерял легкий шелк в розовый горошек на платье мадам Бутарель, прибывшей накануне с юга. С самого начала месяца магазин посещали в основном крикливо одетые покупательницы из провинции – дамы в желтых шалях и зеленых юбках. Приказчики, уже безразличные ко всему, даже не давали себе труда улыбаться им. Наконец Фавье сопроводил мадам Бутарель в галантерею и, вернувшись, бросил Ютену:

– Вчера была сплошная Овернь, а сегодня – один Прованс… У меня от них уже голова кругом!

Но Ютен, не слушая его, бросился навстречу новой покупательнице – это была его очередь; он узнал в ней очаровательную блондинку, «красотку», как ее прозвали в их отделе, поскольку не знали даже ее фамилии. Все они встречали эту даму улыбками; не проходило недели, чтобы она не явилась в «Дамское Счастье», притом всегда одна. Однако на сей раз с ней был мальчик лет пяти или шести. И приказчики тут же начали судачить.

– Значит, она замужем? – предположил Фавье, когда Ютен вернулся из кассы, где дама заплатила за тридцать метров атласа «дюшес».

– Возможно, – ответил тот, – хотя то, что с ней был малыш, ни о чем не говорит. Может, это сын ее подруги… Одно только могу сказать наверняка: дамочка недавно плакала! Это уж точно: у нее грустный вид и красные глаза!..

В отделе воцарилась тишина. Оба продавца задумчиво смотрели в пространство. Потом Фавье медленно договорил:

– Ну, если она замужем, должно быть, муженек надавал ей оплеух.

– Возможно, – согласился Ютен. – Или же ее бросил любовник. – И, помолчав, добавил: – А впрочем, мне плевать!

В этот момент Дениза как раз проходила через отдел шелков, замедляя шаг и оглядывая помещение в поисках Робино. Не увидев его, девушка прошла в бельевую секцию, потом вернулась назад. Оба приказчика тут же поняли, в чем дело.

– Опять эта растрепа, – шепнул Ютен.

– Она ищет Робино, – ответил Фавье. – Уж не знаю, какие делишки они обделывают сообща. Думаю, ничего особенного: Робино слишком глуп, чтобы придумать какой-нибудь ловкий фортель. Говорят, он ей сосватал небольшой приработок – галстуки, что ли, шить… Вот уж на чем не разбогатеешь, верно?

Ютен вздумал потешиться над Денизой. Когда девушка проходила мимо него, он остановил ее со словами:

– Вы, случайно, не меня ищете?

Дениза покраснела до ушей. После того вечера в Жуэнвиле она никак не могла разобраться в своих противоречивых чувствах. Ей то и дело вспоминалось, как он вошел в зал под ручку с рыжеволосой девицей; если она теперь и вздрагивала при виде его, то лишь от смутной гадливости. Неужели она когда-то была в него влюблена? А может, и любит до сих пор? Но девушке не хотелось вникать в эти вопросы, они слишком больно ранили ее.