Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 55 страниц)

– Да это же Бурра! – произнес голос у нее за спиной.

Дениза подалась вперед и действительно узнала Бурра, застывшего в конце улицы, перед витриной «Дамского Счастья», в которой она еще утром заметила искусно составленную композицию из зонтов и тростей. Грузный старик воспользовался темнотой, чтобы рассмотреть эту триумфальную выставку; он стоял с искаженным лицом, с непокрытой головой, не чувствуя даже, как дождь поливает его седую гриву.

– Вот ненормальный, – продолжал тот же голос, – да он же простудится!

Обернувшись, Дениза увидела все семейство Бодю. Они тоже, как и Бурра, которого считали безумным, не могли противиться желанию видеть это душераздирающее зрелище, упиваясь помимо воли своей горечью. Мертвенно-бледная Женевьева убедилась, что Коломбан жадно следит за силуэтами продавщиц, снующих за витринами второго этажа; сам Бодю тяжело дышал, пытаясь сдержать ярость, а глаза мадам Бодю были полны слез.

– Стало быть, завтра ты пойдешь к ним? – спросил наконец суконщик, терзаясь сомнениями и в то же время ясно сознавая, что его племянница покорена так же, как и все остальные.

Поколебавшись, Дениза мягко ответила:

– Да, дядя. Надеюсь, это вас не очень обидит.

II

На следующее утро, в половине восьмого, Дениза уже стояла перед «Дамским Счастьем». Она хотела сначала обратиться туда, а потом уж проводить Жана к его новому хозяину, поскольку тот жил далеко, на холме предместья Тампль. Но Дениза, привыкшая вставать на заре, явилась слишком рано: служащие только-только начинали подходить, и оробевшая девушка, боясь насмешек, держалась в сторонке, на углу площади Гайон.

Поднявшийся холодный ветер уже высушил мостовую. Со всех сторон, в бледном утреннем свете, под пепельным небом, к «Дамскому Счастью» торопливо сходились продавцы в пальто с поднятыми воротниками, пряча руки в карманах и вздрагивая от холода, напоминавшего о близкой зиме. Большей частью они шли поодиночке и ныряли в двери магазина, не удостоив ни словом, ни взглядом сослуживцев, также спешивших к открытию; другие шагали по двое или по трое, занимая весь тротуар, но все они, перед тем как войти, одинаковым взмахом руки выбрасывали в сточную канаву окурок сигареты или сигары.

Дениза заметила, что многие из них приглядывались к ней, проходя мимо. От этого она оробела еще больше и, чувствуя, что у нее не хватит духу войти в магазин следом за ними, решила дождаться, когда поток служащих иссякнет: от одной мысли о том, что придется толкаться в дверях, среди всех этих мужчин, девушку бросало в жар. Но служащие все шли и шли; и Дениза, желая избежать их взглядов, стала медленно бродить вдоль витрин магазина. Вернувшись к дверям «Дамского Счастья», она увидела, что там торчит долговязый молодой человек, нескладный и бледный; он, как и сама девушка, вот уже четверть часа ожидал чего-то. И наконец робко спросил ее:

– Мадемуазель, вы, часом, не служите в этом магазине?

Дениза так смутилась, когда этот незнакомец заговорил с ней, что не сразу ответила.

– Видите ли, – продолжал тот, заикаясь от волнения, – я хотел узнать, не возьмут ли меня сюда на работу, и подумал: может, вы могли бы мне что-то подсказать.

Он робел так же, как Дениза, и решился обратиться к ней именно потому, что почувствовал, как она волнуется.

– Я бы рада вам помочь, – наконец ответила девушка, – но знаю не больше вашего, я ведь тоже пришла сюда наниматься…

– Ой, как хорошо! – воскликнул он, совсем растерявшись.

И оба густо покраснели, испытывая одинаковую робость и сознавая сходство их положения, хотя даже не осмелились пожелать друг другу удачи. Затем, так и не добавив ни слова и смутившись еще сильнее, неловко разошлись и стали ждать каждый в своей сторонке.

А поток служащих все не редел. Теперь Дениза слышала, как они отпускают шуточки, проходя мимо и исподволь разглядывая ее. Замешательство девушки усилилось от сознания, что она вызвала у них интерес, и она решила выждать еще полчаса, пройдясь по кварталу, как вдруг ее внимание привлек молодой человек, быстро шагавший к магазину со стороны улицы Пор-Маон. Судя по тому, как почтительно кланялись ему служащие, он наверняка заведовал каким-нибудь отделом, никак не меньше. Это был господин высокого роста, с холеным лицом, ухоженной бородкой и бархатными глазами цвета старого золота. Переходя площадь, он посмотрел на Денизу, однако тут же отвернулся и исчез в дверях магазина, тогда как девушка замерла на месте, непонятно почему взволнованная этим взглядом, хотя он скорее внушил ей тревогу, чем польстил. Да, ей отчего-то стало не по себе, и она медленно пошла по улице Гайон, а затем по улице Сен-Рок, чтобы снова набраться храбрости.

Дениза ошиблась: это был не заведующий, а сам хозяин – Октав Муре. Он провел бессонную ночь, так как накануне сперва побывал на вечеринке у одного биржевого маклера, а затем отправился на ужин вместе с другом и двумя актрисами, подхваченными в каком-то захудалом театрике. Его застегнутое пальто скрывало фрак и белую бабочку. Он быстро поднялся на второй этаж, к себе в кабинет, ополоснул лицо, переоделся, и когда сел за свой письменный стол, то выглядел уже бодрым и отдохнувшим, смотрел ясно и был готов к работе так, словно проспал десять часов кряду в своей постели. Его просторный кабинет, обставленный старинной дубовой мебелью с зеленой репсовой обивкой, украшала одна-единственная картина – портрет госпожи Эдуэн, о которой до сих пор судачили в округе. Октав Муре хранил благоговейную память о покойной в благодарность за то богатство, что она принесла ему в браке. Вот и сейчас, перед тем как начать подписывать договоры, лежавшие на столе, он поздоровался с ней улыбкой счастливого человека. Он пришел сюда работать под ее взглядом, после обычных ночных похождений молодого вдовца, покинув альков, куда его влекла жажда удовольствий.

В дверь постучали, и вошел, не дожидаясь разрешения, молодой человек, высокий и худой, с тонкими губами и острым носом, но весьма благообразного вида, чему способствовали гладко зачесанные волосы, в которых местами уже поблескивали седые нити. Муре поднял на него глаза, потом спросил, продолжая подписывать бумаги:

– Хорошо спали, Бурдонкль?

– Благодарю, отлично, – ответил тот, прохаживаясь по кабинету непринужденно, как у себя дома.

Бурдонкль, сын бедного фермера, родился в окрестностях Лиможа. Он поступил на работу в «Дамское Счастье» одновременно с Муре; в ту пору магазин занимал всего одно помещение на углу площади Гайон. Казалось, этому юноше, очень умному и деятельному, ничего не стоило обойти своего товарища, куда менее серьезного, падкого на всевозможные соблазны, склонного к развлечениям и сомнительным любовным утехам, однако он не обладал гениальным деловым нюхом этого энергичного провансальца, его дерзостью и неотразимым обаянием. Зато Бурдонкля отличал мудрый крестьянский инстинкт, побудивший его с самого начала воздержаться от соревнования с более сильным соперником, покориться ему. И когда Муре посоветовал своим служащим вкладывать в «Дамское Счастье» свои сбережения, Бурдонкль сделал это едва ли не первым, пожертвовав даже наследством, неожиданно полученным от тетки; в результате, постепенно продвигаясь по службе – от продавца до старшего продавца, от помощника заведующего отделом шелков до заведующего, – он стал одним из главных доверенных лиц хозяина, самым близким и самым влиятельным из шести пайщиков, которые помогали Муре управлять «Дамским Счастьем». Они представляли собой нечто вроде совета министров при короле-самодержце. Но каждый из них занимался каким-нибудь одним направлением, тогда как Бурдонкль осуществлял общее руководство работой магазина.

– Ну а вы? – фамильярно спросил он. – Как вам спалось?

И когда Муре ответил, что вовсе не ложился, покачал головой, пробормотав:

– Не бережете вы себя.

– Ну отчего же! – весело возразил Муре. – Взять хоть вас, мой милый, – вы выглядите куда более утомленным, чем я. У вас глаза заплыли от долгого сна, вы вялы оттого, что слишком примерно себя ведете… Развлекайтесь почаще, это поможет вам встряхнуться!

Таковы были их извечные шутливые препирательства. Прежде Бурдонкль решительно окорачивал своих любовниц, которые, по его словам, мешали ему спать. Теперь же он утверждал, что и вовсе ненавидит женщин, хотя наверняка встречался с ними вне дома. Но он никогда не рассказывал об этом – слишком скромное место они занимали в его жизни. Он довольствовался тем, что разорял покупательниц, глубоко презирая их за легкомыслие, с которым эти дамы швырялись деньгами в магазине. Что же касается Муре, то он, напротив, восторгался женщинами до экстаза, поклонялся им, льстил без меры, постоянно заводил новые связи; казалось, любовные интриги служат ему ступенью к деловому успеху: он был готов одинаково обласкать всю женскую половину человечества, лишь бы одурманить и подчинить ее себе.

– Вчера вечером я видел мадам Дефорж, – сообщил он. – Она блистала на балу.

– Разве вы потом ужинали не с ней? – спросил его компаньон.

Этот вопрос возмутил Муре.

– Да вы с ума сошли, мой милый: она же порядочная женщина!.. Нет, я ужинал с Элоизой, это давешняя малютка из «Фоли Бержер» – глупа как курица, но до чего же забавна!

С этими словами он взял новую пачку счетов и принялся их подписывать. Бурдонкль продолжал расхаживать по кабинету, потом выглянул в высокое окно, выходившее на улицу Нёв-Сент-Огюстен и, обернувшись к своему патрону, сказал:

– А знаете, они ведь вам отомстят.

– Кто отомстит? – спросил Муре, уже забывший, о чем они говорили.

– Да женщины!

Эта угроза развеселила Муре, заставив его обнажить жестокую сущность самца, таившуюся под внешним чувственным очарованием. Пожав плечами, он объявил, что, как только женщины помогут ему разбогатеть, он отшвырнет их всех, точно пустой мешок. Однако Бурдонкль упрямо гнул свою линию, твердя с холодным бесстрастием:

– Они отомстят… Рано или поздно объявится та, что отомстит за всех остальных, это неизбежно.

– Не пугайте! – вскричал Муре, подчеркнуто утрируя свой провансальский акцент. – Не родилась еще такая женщина, приятель! А если она и объявится, то сами знаете…

Воздев свое перо, он взмахнул им и вонзил в пустоту, словно нож в чье-то невидимое сердце. Его компаньон снова заходил по кабинету, покоренный, как всегда, энергичным, хотя и не лишенным легкомыслия характером патрона. Сам он, такой безупречный, такой рассудительный и бесстрастный, был не способен постичь причину успеха, достигнутого благодаря пороку. Тогда как Париж, подобно женщине, отдавался в поцелуе самому дерзкому из мужчин.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом пера Муре. Затем Бурдонкль, отвечая на короткие вопросы хозяина, изложил планы грандиозной зимней распродажи новинок, которую планировали начать в следующий понедельник. Это было очень важное мероприятие: фирма рисковала всем своим капиталом, так что слухи, ходившие в квартале, были небезосновательны. Муре бросался в свои авантюры с таким поэтическим вдохновением, с такой жаждой блеска и манией величия, что казалось, всё вокруг должно подчиниться его натиску. Это был совершенно новый подход к торговле, дерзкая, невиданная доселе коммерческая фантазия, некогда пугавшая госпожу Эдуэн, да и нынче, невзирая на первые успехи, иногда тревожившая всех его компаньонов. Хозяина шепотом осуждали за излишнюю торопливость, за рискованное расширение магазина, не обещавшее притока покупательниц, а главное, все трепетали, видя, как безрассудно он заполняет прилавки грудами новых товаров и ставит на карту весь капитал, не оставляя ни гроша про запас. В результате, после огромных расходов на строительные работы, все активы фирмы были изъяты из банка, и перед руководством встала дилемма – победа или смерть. А Муре, посреди всего этого переполоха, сохранял торжествующую веселость богача и любимца женщин, который не страшится никакого предательства. И когда Бурдонкль осмелился выразить сомнения по поводу необъяснимого расширения отделов, не приносивших особой выгоды, он услышал уверенный ответ хозяина, произнесенный сквозь смех:

– Бросьте, мой милый, магазин пока еще слишком мал!

Его компаньон замер в испуге, который даже не пытался скрыть. Их магазин слишком мал?! И это говорится о фирме, торгующей модными новинками и состоящей из девятнадцати отделов, где трудятся четыреста три служащих?!

Тем временем Муре кончил подписывать бумаги, встал и дружески похлопал по плечу помощника, который с трудом приходил в себя после услышанного. Муре забавляла боязнь его осторожных приближенных. В приступе внезапной откровенности, которой он иногда любил огорошить своих служащих, он объявил, что в глубине души чувствует себя больше евреем, чем все евреи в мире: характер он унаследовал от отца, на которого походил и физически и морально, – тот был весьма прижимист; зато мать наделила его частичкой своей буйной фантазии – вот откуда, вероятно, и взялись удачливость и неудержимая фантазия, побуждавшие его бросаться в самые дерзкие авантюры.

– Ну что ж, вы знаете, что мы будем с вами до конца, – сказал, выслушав его, Бурдонкль.

Перед тем как спуститься в торговые залы и окинуть их привычным взглядом, они обсудили кое-какие дополнительные вопросы, в том числе образец чековой книжки для записи проданных товаров – последнее изобретение Муре. Он заметил, что товары, вышедшие из моды, раскупаются быстрее, в прямой зависимости от премии, которую получают с этого продавцы, и построил на этом наблюдении новую систему торговли. Отныне продавцы были заинтересованы в сбыте всех товаров, ибо получали прибавку с любого проданного метра ткани, любого предмета; такая система породила между служащими жестокую борьбу за существование, что в конечном счете шло на пользу хозяину. Это соперничество стало движущей силой торговли, организационным принципом, которого Муре строго придерживался. Он поощрял страсти, сталкивал сильных со слабыми, позволял первым пожирать вторых и беззастенчиво наживался на этой битве интересов. Сегодня Муре одобрил образец чековой книжки: на ее корешке и на отрывных листках значилось название отдела и личный номер продавца; затем, на обеих сторонах листков, шли колонки цифр с указаниями метража, артикулов тканей и цен; продавцу оставалось лишь поставить свою подпись и передать листок кассиру. Таким образом, стало значительно легче контролировать весь процесс покупки: достаточно было сравнить листки, сданные в кассу, с корешками, оставшимися на руках у продавцов. Раз в неделю эти последние получали свой процент от продаж и премию; ошибка была исключена.

– Теперь нас будут меньше обкрадывать, – заметил довольный Бурдонкль. – Это вы замечательно придумали!

– Сегодня ночью мне пришла в голову еще одна мысль, – объявил Муре. – Да-да, мой милый, именно этой ночью, за этим ужином… Нужно поощрять служащих бюро учета маленькой премией за каждую выявленную ошибку в записях продаж, это их сподвигнет на более усердную работу… Таким образом мы добьемся того, чтобы наши работники не пропускали ни одной погрешности, – уж скорее они сами начнут их изобретать.

И он рассмеялся над собственной шуткой. Бурдонкль восхищенно взирал на своего патрона. Этот новый этап борьбы за существование приводил его в восторг: поистине, шеф изобретал гениальные способы налаживать работу администрации, он стремился организовать ее таким образом, чтобы, используя аппетиты подчиненных, спокойно и полностью удовлетворять свои собственные. Муре часто говаривал: «Если хотите, чтобы ваши люди работали в полную силу, да при этом еще и честно, нужно в первую очередь заставить их осознать собственные интересы».

– Ну-с, давайте пойдем вниз, – сказал он, – пора заняться этой распродажей… Вы говорили, что нам вчера доставили шелк? Значит, Бутмон сейчас его принимает.

Бурдонкль пошел следом за хозяином. Отдел приема товаров находился в подвальном помещении, со стороны улицы Нёв-Сент-Огюстен. Там, на уровне мостовой, открывался застекленный люк, куда сгружались товары из фургонов. Сперва их взвешивали, затем спускали вниз по дубовому желобу, до блеска отполированному скользившими по нему тюками и коробками. Все доставленные товары проходили через эту разверстую пасть и желоб, текли по нему с шелестом речных волн. В дни больших распродаж это был настоящий паводок: желоб непрерывно извергал в подвал короба и тюки лионского шелка, английского твида, фландрского полотна, эльзасского коленкора, руанского ситца; иногда фургоны с товаром выстраивались в длинные очереди, а тюки падали в дыру с глухим шумом, точно камни в глубокую реку.

Проходя мимо желоба, Муре на секунду остановился. Работа шла вовсю: вереница коробов стекала вниз, в подвал, словно по собственной воле, без помощи людей там, наверху; казалось, они подчиняются какой-то высшей, неведомой силе. Следом за ними показались тюки, вертевшиеся вокруг своей оси, как огромные раскрученные камни-голыши. Муре молча смотрел на этот поток. Однако его светлые глаза на мгновение вспыхнули при виде водопада товаров, который низвергался в его подвалы, суля тысячи франков прибыли в минуту. Никогда еще он так ясно не осознавал весь размах затеянной им битвы. Вот она – армия товаров, с чьей помощью он хотел завоевать весь Париж. И Муре без единого слова продолжил свою инспекцию.

В бледном свете ненастного дня, проникавшем сквозь широкие подвальные окна, одни работники принимали новые поступления, другие вскрывали короба и разворачивали тюки под наблюдением заведующих секциями. В подземелье с цементными стенами, чьи своды опирались на чугунные столбы, царила лихорадочная атмосфера стройки.

– Все товары доставлены, Бутмон? – спросил Муре, обратившись к плечистому молодому человеку, проверявшему содержимое какого-то ящика.

– Да вроде бы все, – ответил тот. – Но их много; у меня уйдет полдня, чтобы посчитать точно.

Заведующий отделом приема мануфактуры стоял за широким прилавком, сверяя с накладной количество рулонов шелка, которые его подчиненные вынимали из коробов и раскладывали перед ним, штука за штукой. Позади него тянулись другие прилавки, также заваленные товарами, которые осматривала и подсчитывала вся эта маленькая армия служащих. В общей сумятице, в кажущемся беспорядке и гомоне каждый рулон разворачивали, каждую материю изучали с лица и с изнанки, ощупывали и метили.

Бутмон, завоевавший определенную известность в своем деле, был добродушным весельчаком с черной как смоль бородкой и красивыми карими глазами. Он родился в Монпелье, в молодости любил гульнуть и пошуметь; продавец из него был неважный, но в закупке товаров он не знал себе равных. Отец, державший в Париже магазин модных тканей, послал его туда подучиться, но когда он решил, что юноша достаточно хорошо освоил искусство торговли и пора передать ему свое дело, тот решительно отказался возвращаться домой; с тех пор между отцом и сыном не утихало соперничество: старший, приверженный своей убогой провинциальной коммерции, негодовал, видя, что сын – обычный продавец – зарабатывает втрое больше его; младший высмеивал рутинные методы «старика», похваляясь своими доходами и вызывая его негодование при каждом наезде в родные пенаты. Сверх трех тысяч франков твердого жалованья Бутмон, как и все заведующие отделами, получал неплохой процент с продаж. Жители Монпелье с почтительным удивлением рассказывали друг другу, что за прошлый год Бутмон-младший положил в карман около пятнадцати тысяч франков и это, мол, только начало; люди предсказывали обозленному отцу, что эта цифра будет расти и расти…

Тем временем Бурдонкль взял один из рулонов шелка и стал внимательно, со знанием дела, изучать его фактуру. Это был фай с серебристо-голубой каймой – знаменитое «Парижское счастье», с помощью которого Муре хотел сокрушить своих конкурентов.

– Шелк и впрямь великолепный, – тихо сказал Бурдонкль.

– Скорее эффектный, чем великолепный, – возразил Бутмон. – Нам его поставляет один только Дюмонтейль… Когда я последний раз ездил туда и поссорился с Гожаном, Дюмонтейль собирался выделить сотню станков для его производства, но потребовал надбавку – двадцать пять сантимов за метр.

Почти каждый месяц Бутмон отправлялся в Лион, жил там в перворазрядных отелях и объезжал местные фабрики, где по приказу патрона щедро платил владельцам. При этом он пользовался неограниченной свободой, закупал все, что считал нужным, и ежегодно увеличивал цифру товарооборота своего отдела, установленную заранее, – ведь он и с этого получал определенный процент. В общем, положение Бутмона в «Дамском Счастье» несколько отличалось от положения других начальников среднего звена, его коллег, – он был специалистом в особой области, среди тех, кто составлял это огромное торговое царство.

– Итак, решено, – повторил он, – ставим цену пять франков шестьдесят… Хотя вы же знаете – это почти по себестоимости.

– Да-да, пять шестьдесят, – живо подтвердил Муре. – Если бы не вы, я бы вообще продавал его себе в убыток.

Начальник отдела благодушно засмеялся:

– По мне, лучше и придумать нельзя… Это утроит объем продаж, а поскольку в моих интересах добиться большей выручки…

Один только Бурдонкль стоял, поджав губы; ему было не до смеха. Он получал процент от общей прибыли, поэтому снижение цены на тот или иной товар было ему невыгодно. В его обязанности входило наблюдение за расценками, чтобы Бутмон, поддавшись соблазну увеличить объем продаж, не слишком снижал стоимость товара. Бурдонклю вообще внушали беспокойство все эти рекламные трюки, превосходившие его понимание, вот почему он решил проявить характер, сказав:

– Если мы будем продавать такой шелк по пять шестьдесят за метр, это все равно что отдать его даром – у нас ведь еще будут накладные расходы, и немалые… Я бы поставил цену семь франков за метр.

И тут Муре вышел из себя. Хлопнув ладонью по рулону, он сердито крикнул:

– Да я прекрасно знаю цену этому шелку и вот именно поэтому хочу сделать такой подарок нашим покупательницам! Ей-богу, вы, мой милый, никогда не научитесь понимать женщин. Ручаюсь вам, что они будут драться за этот шелк!

– Ну разумеется, – упрямо возразил Бурдонкль, – и чем больше они будут за него драться, тем больше мы потеряем.

– Да, потеряем, – по нескольку сантимов с метра, и пускай, что из этого?! Зато мы добьемся главного: все эти женщины станут нашими, мы одурманим их, выставив на продажу целое море дешевых тряпок, и они, обезумев от этого зрелища, вывернут свои кошельки, не считая! Главное, мой милый, пробудить в них неуемное желание покупать, а для этого нужен самый вожделенный, самый сенсационный товар. Потом вы сможете продавать все остальное сколь угодно дорого – женщины все равно будут уверены, что у нас все стоит дешевле, чем в других местах. Взять хотя бы нашу тафту «Золотистая кожа» – мы продаем ее по семь пятьдесят за метр, как все остальные магазины, но женщины уверены, что покупать ее у нас не в пример выгодней; вот вам и компенсация за «Парижское счастье». Вы увидите, увидите, что я прав! – И Муре вдохновенно продолжал: – Поймите: я хочу, чтобы через неделю «Парижское счастье» произвело в городе фурор. Это наш главный шанс, он нас спасет, он выведет нас на первое место. Публика только о нем и будет говорить – эта серебристо-голубая кайма прославится на всю Францию… Вот когда наши конкуренты будут кусать себе пальцы! Вот когда мы пообщиплем мелких торговцев тканями! И пускай эти старьевщики гниют от ревматизма в своих сырых норах!

Приказчики, которые стояли перед патроном, проверяя доставленные ткани, слушали и посмеивались. Он любил разглагольствовать перед публикой, склонять ее на свою сторону. И Бурдонкль снова, в который уже раз, уступил ему. Тем временем очередной короб опустел и двое служащих взялись открывать следующий.

– А вот фабрикантам не до смеха! – упрямо возразил Бурдонкль. – Лионцы злятся на вас, они утверждают, что ваши дешевые распродажи для них разорительны… Взять хоть Гожана: он открыто объявил мне войну. Да-да, именно так: он поклялся открыть долгосрочный кредит мелким торговцам, лишь бы не соглашаться с моими расценками.

Муре пожал плечами:

– Если Гожан так безрассуден, он останется без гроша… Чем они недовольны – эти господа? Мы платим им, как только получаем товар; забираем все, что они производят. Так на что же они жалуются – ведь им-то наши скидки урона не наносят… Зато выигрывают покупатели, а нам только это и нужно.

Приказчик уже начал вынимать рулоны из следующего короба. Бутмон проверял их количество, сверяясь с накладными. Второй приказчик, стоявший в конце прилавка, помечал их условными цифрами; по окончании этой процедуры накладная за подписью заведующего отделом отправлялась наверх, в центральную кассу. Муре еще с минуту понаблюдал за работой служащих, за всей этой суетой вокруг штабелей ткани, которые непрерывно росли, угрожая забить доверху весь подвал; затем, не сказав ни слова, удалился с видом полководца, довольного своими солдатами; Бурдонкль последовал за ним.

Оба медленно пересекли подвальный этаж. Из встречных слуховых окошек сочился тусклый дневной свет, а в темных углах и по стенам узких коридоров постоянно горели газовые рожки. Именно в этих коридорах, в нишах за решетками, различные секции магазина хранили излишки своих товаров. Проходя мимо, патрон бросил взгляд на новый калорифер, который должны были включить в этот понедельник, и на маленький пожарный щит, расположенный рядом с огромным счетчиком, заключенным в железную клетку. В бывших погребах по левую сторону прохода, со стороны площади Гайон, были обустроены небольшие столовые и кухня. Наконец Муре подошел к отделению службы доставки, также находившемуся внизу. Сюда спускали сверху пакеты и свертки, которые покупательницы оставляли в магазине; их раскладывали на столах, по ячейкам, соответственно разным кварталам Парижа, затем выносили по широкой лестнице наверх, к двери, расположенной как раз напротив «Старого Эльбёфа», и грузили в экипажи, стоявшие вдоль тротуара. Так функционировал сложный механизм магазина: лестница, выходившая на улицу Мишодьер, непрестанно извергала товары, поглощенные до этого желобом на улице Нёв-Сент-Огюстен и прошедшие через прилавки «Дамского Счастья».

– Кампьон, – спросил Муре заведующего отделом доставки, отставного сержанта с изможденным лицом, – как получилось, что шесть пар простынь, купленных вчера около двух часов дня одной дамой, не были доставлены ей в тот же вечер?

– А где проживает эта дама? – спросил тот.

– На углу Риволи и Алжирской улицы. Ее зовут мадам Дефорж.

В этот ранний утренний час столы сортировки были уже пусты, и в секциях для доставки товаров на дом лежало всего несколько пакетов, оставшихся со вчерашнего дня. Пока Кампьон разбирал их, сверяясь с журналом, Бурдонкль испытующе смотрел на Муре, спрашивая себя, каким образом этот непостижимый человек знает все на свете, успевает думать обо всем на свете, даже за ужином в ночном ресторане или в постели любовницы. Заведующий доставкой наконец разобрался с ошибкой: оказалось, касса пометила сверток неправильным номером и покупку вернули в магазин.

– И в какой же кассе допущена эта ошибка? – переспросил Муре. – Вы, кажется, сказали, в номере десять? – И он обернулся к Кампьону. – Касса номер десять – это Альбер, не так ли. Ну, сейчас мы ему устроим головомойку.

Однако, перед тем как обойти торговые залы, Муре решил подняться в отдел заказов, расположенный в нескольких помещениях на третьем этаже. Туда стекались заказы из провинции и из-за границы – хозяин каждое утро знакомился с этой корреспонденцией. Вот уже два года ее объем возрастал день ото дня. И эта служба, которая насчитывала вначале всего дюжину работников, ныне требовала не менее тридцати. Сидя за длинным столом, одни вскрывали конверты, другие читали письма, третьи классифицировали их, помечая каждое условным номером, означавшим ту или иную секцию; затем, когда из секций присылали заказанные товары, их раскладывали по отделениям с соответствующими номерами. После чего оставалось лишь проверить адрес и отправить товар в соседнюю комнату для упаковки, которой занималась с утра до вечера целая бригада.

Муре задал свой обычный вопрос:

– Левассер, сколько писем пришло сегодня?

– Пятьсот тридцать четыре, – ответил начальник отдела. – Боюсь, что после понедельничной распродажи мне не хватит людей. Вчера мы едва управились.

Бурдонкль одобрительно кивал, слушая его. Он и не рассчитывал на такую цифру во вторник – пятьсот тридцать четыре заказа! Вокруг стола, за которым служащие вскрывали конверты и читали письма, стоял неумолчный шелест бумаги, а возле ящиков с товарами не прекращалась суматоха. Это была одна из самых сложных и самых значительных служб магазина: здесь постоянно царила обстановка лихорадочной спешки, ибо хозяин раз и навсегда приказал отправлять все заказанные товары вечером того же дня.

– Мы пришлем сюда дополнительных работников, – пообещал Муре, с первого же взгляда убедившись, что процесс четко налажен. – Вы же знаете: когда у вас чересчур много работы, мы не отказываем в помощниках.

На верхнем этаже, под крышей, находились комнаты для продавщиц, живущих при магазине. Однако Муре, минуя их, спустился по лестнице и направился к центральной кассе, расположенной рядом с его кабинетом. Это было помещение с застекленной перегородкой, окошечком, забранным медной решеткой, и огромным железным сейфом, вмурованным в стену. Каждый вечер два кассира собирали здесь всю дневную выручку, которую приносил им главный кассир – Ломм; эти двое подсчитывали расходы, оплачивали поставки фабрикантам, выдавали зарплату продавцам и всем прочим служащим, работавшим в магазине. Касса соседствовала с хранилищем, заставленным зелеными папками, – здесь десять служащих проверяли счета. Далее располагалась еще одна комната – для регистрационных журналов, где шестеро молодых людей, стоя за черными конторками, подсчитывали объемы продаж и суммы премий, причитавшихся продавцам. Эта служба, созданная совсем недавно, пока еще давала сбои.

Муре и Бурдонкль, миновав кассу и бюро проверки, вошли в следующее помещение. Молодые люди, сидевшие там без дела и над чем-то хохотавшие, вздрогнули от неожиданности. Муре не стал их бранить, он просто объяснил этим весельчакам свою систему небольших премий, которыми собирался награждать их за каждую выявленную ошибку в счетах продавцов, и, когда хозяин вышел, его подчиненные, забыв о смехе, уже ревностно занимались работой, выискивая просчеты в документах.

Спустившись на первый этаж, Муре направился к кассе № 10, где Альбер Ломм в ожидании клиентуры полировал себе ногти. В магазине эту семью прозвали «династией Ломмов» с тех пор, как мадам Орели, заведующая отделом готового платья, добилась должности главного кассира для своего супруга и пристроила рядовым кассиром сына, высокого, бледного верзилу, порочного юнца, не способного удержаться ни на какой работе и доставлявшего ей массу забот. Однако, подойдя к этому молодому хлыщу, Муре стушевался: ему не хотелось выступать в роли жандарма – гораздо приятнее и выгоднее было изображать снисходительного бога. Поэтому он легонько толкнул локтем своего бесчувственного помощника Бурдонкля, коему обыкновенно и поручались экзекуции.