Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 55 страниц)

– Я вам помогу. Не торопитесь уходить.

Анриетта отвела барона в нишу окна и отрекомендовала ему Бутмона как человека, мечтающего создать собственное дело и способного поразить весь Париж. Следующая фраза насчет учреждения паевого товарищества не удивила, но и не обрадовала Хартмана: Бутмон стал четвертым «гениальным молодым человеком», которого подсовывала ему госпожа Дефорж. Барон почувствовал, что рискует стать смешным, и не отказал прямо, ему даже понравилась идея о состязании с «Дамским Счастьем». Барон давно хотел основать конкурирующие предприятия в банковской сфере, чтобы отпугнуть соперников. Интрига всегда забавляла его, и он обещал подумать.

– Возвращайтесь к девяти вечера и ни в коем случае не опаздывайте, – шепнула она на ухо Бутмону. – Барон тоже будет, и мы поговорим.

Комнату заполнил гул голосов. Муре весело отбивался от нападок дам, клялся, что вовсе не разоряет их и может это доказать:

– На каждой покупке вы экономите тридцать процентов от стоимости любого товара!

Барон наблюдал за Муре с братским восхищением завзятого прожигателя жизни. Анриетта проиграла схватку, она не войдет в жизнь Октава. И сокрушила ее молодая женщина, такая застенчивая и опасная своей кротостью.

XII

Новый фасад «Дамского Счастья» начали сооружать двадцать пятого сентября. Барон Хартман сдержал данное Муре обещание и поставил вопрос на очередном заседании совета акционеров «Ипотечного кредита». Муре оказался близок к осуществлению своей мечты: фасад на улице Десятого Декабря станет символом его процветания. Он решил превратить в праздник закладку фундамента, раздал премии продавцам, а вечером устроил ужин с дичью и шампанским. Все отметили его жизнерадостное настроение и победительный жест, которым он взял мастерок, зачерпнул цемент и заложил первый камень. Много недель Октав с трудом скрывал владевшее им нервное возбуждение, и победа позволила расслабиться, дать себе передышку. После полудня он выглядел как веселый и здоровый мужчина, но после ужина, спустившись в столовую, чтобы выпить шампанского с персоналом, снова улыбался через силу, лицо у него осунулось, как у человека, снедаемого тайным недугом. Душевная мука вернулась.

На следующий день в отделе Клара Прюнер попыталась уязвить Денизу. Для нее не осталось тайной немое обожание Коломбана, а это был отличный способ насолить семье Бодю, выставить их дураками. Маргарита точила карандаш в ожидании покупательниц, и Клара сказала намеренно громко:

– Этот мой ухажер… из лавки, что на той стороне, куда никто не заходит… Он выглядит совсем несчастным.

– Между прочим, этот несчастный скоро станет зятем хозяина, так что дела у него идут неплохо! – съязвила Маргарита.

– Значит, будет еще веселее сманить его!.. Уж я развлекусь, право слово… – бросила Клара, почувствовав, как неприятны ее слова Денизе.

Та ей все прощала, но мысль об умирающей кузине, которую добьет бессмысленная жестокость, лишала ее покоя.

К прилавку подошла покупательница, и Дениза окликнула Клару:

– Мадемуазель Прюнер, бросьте пустую болтовню и обслужите эту даму.

– И вовсе она не пустая.

– Закройте рот, будьте так любезны, и беритесь за дело!

Кларе пришлось подчиниться. Никто не противился, когда Дениза отдавала приказание, не повышая голоса. Она добилась уважения именно мягкостью обращения с персоналом. Девушки замолчали и даже улыбаться перестали, Маргарита принялась снова терзать упрямый карандаш, у которого то и дело ломался грифель. Только ей была по душе неуступчивость заместительницы; она любила повторять, что, если бы девушки знали, чем придется платить за глупость, они были бы гораздо осторожнее.

– Показываете характер? – спросил чей-то голос у нее за спиной.

– Приходится, – ответила девушка ухмыляющейся Полине, которая стала свидетельницей неприятной сцены. – В нашем маленьком королевстве еще не наведен идеальный порядок.

Полина хмыкнула:

– Оставьте, дорогая, вы ведь знаете, что станете править нами по своему усмотрению, стоит только захотеть.

Она искренне не понимала, почему подруга упорствует. В конце августа Полина вышла замуж за Божэ; «Сглупила!» – со смехом уточняла она. Бурдонкль, блюдущий интересы компании, счел ее потерянной для торговли, и она ужасно боялась, что однажды утром будет уволена, раз господа из дирекции считают любовь смертельным ядом. Сталкиваясь с Божэ в галереях, она притворялась, что не узнает его. Их только что едва не застукал суровый инспектор Жув, когда они шептались за стопкой белья в ее отделе.

– Он за мной проследил, – пожаловалась она Денизе. – Во все сует свой огромный нос!

В этот момент из отдела кружев появился Жув в безупречном белом галстуке, высматривая, нет ли где какого непорядка. Увидев Денизу, он согнулся в почтительном поклоне, приветливо улыбнулся и прошествовал дальше.

– Вы спасли меня, душечка, – прошептала Полина, – он струсил! Пообещайте, что защитите меня в случае несчастья, и не делайте такое удивленное лицо: сами знаете, одно ваше слово может все переменить в «Дамском Счастье»!

Произнеся этот короткий пылкий монолог, Полина поспешила назад в свой отдел. Дениза залилась краской, смущенная прозрачными намеками подруги, тем более что та была права. Ей теперь так часто льстили, что она была почти готова поверить, будто имеет власть над людьми. Вернувшаяся госпожа Орели обнаружила, что в отделе царит деловитое спокойствие, мысленно поставила это в заслугу заместительнице и мило ей улыбнулась. Отношения с Денизой были очень важны, ведь однажды девушка могла пожелать возглавить отдел. Начиналась эпоха ее правления.

Единственным, кто не спешил капитулировать, оставался Бурдонкль. Он вел против девушки тайную войну, главной побудительной причиной которой была странная, зоологическая неприязнь. Бурдонкль ненавидел Денизу за кротость и обаяние и сражался с ней как со злокозненной силой, угрожающей благополучию торгового дома, если Муре сдастся на милость победительницы. Ему казалось, что неуместная нежность отнимет у патрона его дар коммерсанта, ведь завоеванное при помощи женщин женщиной и отнимется. Бурдонкля женщины оставляли холодным, он не ведал страсти и потому презирал их как человек, давно утративший иллюзии. Он существовал среди них и знал все их тайные ухищрения. Аромат семидесяти тысяч покупательниц не пьянил, но заставлял его страдать от чудовищных мигреней, поэтому, возвращаясь домой, он колотил любовницу. Молоденькая продавщица, неожиданно обретшая власть, казалась ему тем более опасной, что он не верил ни в ее бескорыстие, ни в искренность отказа Муре. По мнению Бурдонкля, Дениза играла роль – хитрейшую, самую изощренную из всех возможных. Сдайся она с первого раза, Муре забыл бы о ней на следующее утро. Отказав, она подстегнула желание мужчины, свела его с ума, заставила делать глупости. Прожженная шлюха действовала бы так же… Бурдонкль смотрел в ясные глаза девушки, видел ее доброе лицо, естественность поведения, и его одолевал страх. Он боялся Денизу, как людоедку, как саму смерть в образе непорочной девы. Как переиграть мнимую простушку? Бурдонкль пытался разглядеть уловки в надежде разоблачить их при большом стечении народа. Должна же она рано или поздно совершить ошибку! Он застукает ее с любовником – с одним из многих! – ее снова изгонят с позором, и торговый дом начнет функционировать как хорошо отлаженный механизм.

– Будьте настороже, Жув, не теряйте бдительности, – твердил Бурдонкль инспектору. – Я в долгу не останусь.

Жув не спешил выполнять поручение; он понимал женскую природу и серьезно подумывал, не перебежать ли в лагерь сторонников этой девочки. Ведь через день-другой Дениза вполне может превратиться в царицу бала, кроме того, она чертовски хороша! Когда-то давно его полковник покончил с собой из-за такой вот девчонки, не красавицы и даже не хорошенькой, но нежной и застенчивой, способной тронуть сердце одним взглядом.

– Я не спускаю с нее глаз, – отвечал он, – но, клянусь честью, пока ничего подозрительного не обнаружил!

Одни льстили Денизе, другие и впрямь ее уважали, но по магазину ходили немыслимые мерзкие слухи. Утверждали, что Ютен был ее любовником и они до сих пор иногда встречаются. Больше того, с ней якобы спал и Делош, а сейчас они обжимаются по углам и часами болтают невесть о чем! Немыслимо!

– Итак, ничего нового ни о заведующем отделом шелков, ни о приказчике из кружев? – не успокаивался Бурдонкль.

– Пока ничего, – утверждал инспектор.

Самые большие надежды Бурдонкль возлагал на Делоша. Однажды утром он своими глазами видел, как он и Дениза смеялись на цокольном этаже. Пока же ему приходилось общаться с заместительницей как с ровней, ибо недооценивать ее он больше не смел. Дениза могла свалить его, несмотря на десять лет беспорочной службы.

– Рекомендую обратить особое внимание на молодого Делоша. Они всегда вместе, если застукаете их, сразу зовите меня, остальное я сделаю сам.

Муре страдал. Почему эта девочка терзает его? За что? Он помнил, как она пришла в «Дамское Счастье» – дикарка в грубых башмаках и тесном черном платьице. Она даже заикалась от смущения, все над ней посмеивались, а ему самому Дениза показалась просто уродливой. Уродливой! Теперь он за один взгляд готов упасть на колени и молиться на нее!

Тогда Дениза считалась самой неумелой из продавщиц, ее отталкивали, осыпали грубыми насмешками, как обезьянку в зоопарке. Много месяцев Октав наблюдал, как растет и развивается «малышка», не осознавая, что она тронула его сердце. Ему бы стоило опасаться Денизы, ведь, даже называя свое чувство к ней жалостью, в действительности он любил это удивительное создание. Полную власть Дениза взяла над Муре после вечерней прогулки под каштанами сада Тюильри. Смеялись девочки, журчал фонтан, а она шла рядом и молчала в теплом ароматном сумраке лета. Как развивалась их история дальше, он не помнил, но любовный недуг усиливался. Сегодня, услышав шорох платья Денизы, Октав едва не терял сознание.

Он долго сопротивлялся и даже сейчас иногда бунтовал и жаждал избавиться от нелепой зависимости. Чем она его держит? Он дал ей работу из милости. Дениза не из тех великолепных красавиц, на которых все оглядываются, она простая девчонка с неприметной внешностью и небогатым умом, вначале все для нее складывалось крайне неудачно. Каждый приступ ярости ввергал Муре в состояние священного ужаса дикаря, осквернившего своего идола. Дениза привносила в мир все лучшие женские качества – отвагу, веселость и простоту, ее кротость пленяла, как нежный аромат. Эту девушку нельзя было не заметить, отнестись к ней равнодушно, ее обаяние действовало на окружающих постепенно, но победительно; если она кому-то улыбалась, этот человек навечно становился ее обожателем. Дениза улыбалась всем своим бледным лицом, голубыми глазами, щеками и подбородком с ямочкой, масса золотистых волос светилась, как корона королевы-победительницы. Муре в конце концов капитулировал, осознав, что ум Денизы, как и красота, питается ее моральной безупречностью. Другим продавщицам «Дамского Счастья» удавалось приобрести лишь внешний лоск, при определенных обстоятельствах легко сходящий с девушек, оторвавшихся от привычной среды; изящество же Денизы было врожденным и естественным, без наносного кокетства. Практический опыт рождал в ее маленькой головке передовые профессиональные идеи. Она любила порядок во всем и умела проявлять непреклонность. Октаву хотелось каяться и коленопреклоненно молить о прощении за гнев.

Ну почему она упрямится? Он раз двадцать уговаривал ее, молил сдаться, предлагал все больше и больше денег, потом решил, что дело в честолюбии, и сказал: «Первый освободившийся отдел станет твоим!» – а она снова отказала! Он удивлялся и распалялся, думал, что раньше или позже девочка уступит, ибо всегда считал женское благоразумие качеством весьма нестойким. У него осталось одно-единственное желание, одна цель – заполучить ее, усадить к себе на колени, поцеловать в губы. Когда он воображал этот момент, кровь закипала у него в жилах, тело пробирала дрожь, ощущение собственной беспомощности доводило до безумия.

Муре жил как одержимый. Он просыпался с мыслью о Денизе, она снилась ему по ночам, присутствовала в рабочем кабинете, где с девяти до десяти утра хозяин «Дамского Счастья» подписывал переводные векселя и распоряжения. Октав все делал машинально, чувствуя рядом незримое присутствие Денизы, спокойно отвечающей ему: «Нет!» В десять начиналось собрание акционеров – настоящее заседание кабинета министров, совет двенадцати, на котором он председательствовал. Обсуждались внутренние проблемы, решались вопросы закупок и оформления прилавков, и Октаву среди цифр слышался нежный голос Денизы. В самых сложных финансовых ситуациях он видел ее милую улыбку, потом девушка вместе с ним отправлялась на каждодневную инспекцию магазина. После полудня Муре возвращался в зал заседаний и с двух до четырех принимал целую толпу народа, фабрикантов со всей Франции, богатейших промышленников, банкиров, изобретателей, и Дениза его не покидала. Богатство материальное и интеллектуальное, безумный хоровод миллионов, переговоры, заканчивавшиеся самыми крупными сделками на рынке столицы… всему этому она была незримой свидетельницей. Редко, не дольше чем на минуту, решая судьбу того или иного предприятия, Муре забывал о воображаемой спутнице, но тут же снова обретал ее между двумя ударами сердца. В подобные мгновения его голос начинал звучать глухо, и он спрашивал себя: «К чему все это, если она не хочет меня?» В пять часов Муре подписывал письма, причем делал это машинально, Дениза вновь полностью завладевала его существом и в беспокойные, почти трагические одинокие ночные часы управляла его сознанием. На следующий день все начиналось сызнова, проделывалась огромная трудная работа, но стоило мелькнуть зыбкой тени этой девочки, и тоска и страх возвращались, терзая душу.

Хуже всего Октаву приходилось во время обхода «Дамского Счастья». Он создал этот гигантский организм, управлял целым миром – и чувствовал, что гибнет, потому что юное создание его отвергает! Он презирал себя, стыдился этой лихорадки, бывало, чувствовал отвращение к жизни и даже физическую дурноту, а иногда вдруг у него появлялась мечта: нужно расширить свою империю и стать таким великим, чтобы от восхищения или страха Дениза сама упала в его объятия.

На цокольном этаже Муре первым делом останавливался перед товарным желобом. Он по-прежнему выходил на Нёв-Сент-Огюстен, но его пришлось расширить до размеров речного русла, и теперь по нему струился бесконечный поток товаров, грохочущий, как настоящий водопад. По этому желобу поступали товары со всего мира, с парижских вокзалов приезжали телеги, разгрузка производилась круглосуточно, ящики и тюки соскальзывали под землю, в ненасытное чрево магазина. Октав смотрел на неостановимый бурный поток и говорил себе: «Ты один из хозяев общественного богатства, ты держишь в руках судьбы французской промышленности – и не можешь купить поцелуй одной из своих продавщиц!»

Вторым Октав посещал отдел приемки, располагавшийся там же, но выходивший на улицу Монсиньи. Бледный свет, струившийся из узких окошек, освещал двадцать столов, вокруг них суетились приказчики, они освобождали ящики и коробки, проверяли товары и маркировали их цифрами. Рядом гудел товарный спуск, звучали громкие голоса. Муре останавливали заведующие отделами, ему приходилось решать проблемы, подтверждать собственные указания. Подвальное пространство заполнялось нежным блеском атласа, белизной полотна, распакованные меха смешивались с волшебной красоты кружевом, парижские безделушки – с богатыми гардинами в восточном стиле. Октав шел мимо богатств, которые, попав в отделы, станут украшением прилавков и притянут к себе покупательниц, те расстанутся с деньгами и унесут домой купленные сокровища. Муре вспоминал, как сулил Денизе шелка и бархат, все, чего пожелает ее душа, а она отказалась, покачав белокурой головой.

Дальше путь Октава лежал в другой конец, к отделу доставки. Перед ним расстилались бесконечные коридоры, освещенные газовыми рожками. По правую и левую сторону располагались запертые на ключ склады, подобные подземным лавкам, целый торговый квартал: галантерея, белье, перчатки и аксессуары дремали в полумраке. Еще дальше находился один из трех калориферов, следом шел пункт пожарной охраны, которая контролировала центральный счетчик, забранный в металлическую клетку. Муре оглядывал сортировочные столы с грудой свертков, картонных ящиков и коробок, которые спускали в огромных корзинах. Начальник службы доставки Кампьон докладывал о текущем положении дел, а двадцать его подчиненных раскладывали упаковки по ячейкам стеллажей с названиями парижских районов. Посыльные относили их в стоявшие у обочин экипажи. Они перекликались, звучали названия улиц, советы, указания, – одним словом, обстановка напоминала снятие с якоря океанского лайнера. Октав на мгновение замирал, созерцая изобилие товаров, растекавшееся по пунктам назначения, наполнив кассы золотом. Взгляд его затуманивался, сердце не радовалось колоссальному обороту, он думал, что придется отправляться в дальние страны, если Дениза продолжит упорствовать.

Муре поднимался на первый этаж и продолжал обход, напряжение росло, он не мог справиться с нервами и говорил все громче и громче. На третьем этаже он заходил в отдел торговли по почте, малодушно надеясь на словесную стычку и глухо раздражаясь на идеально отлаженный им самим ход машины под названием «Дамское Счастье». Эта служба стремительно разрасталась, теперь здесь работали двести человек. Одни вскрывали, читали и классифицировали письма из провинции и из-за границы, другие собирали запрошенные товары и паковали их для отправки. Писем становилось все больше. И происходило это так стремительно, что их уже не считали, а взвешивали. Иногда в день набиралось до ста ливров. Муре стремительно шагал через три комнаты службы, выслушивал доклад Левассера: восемьдесят ливров, девяносто ливров, а в понедельник аж сто! Цифры росли, но радости не приносили! Октава бесил шум, который поднимали упаковщики, заколачивая ящики. Он почти бежал дальше, наблюдая за безупречными действиями персонала и точным ходом процесса. Повелитель, оскорбленный собственным бессилием. «Дамское Счастье» получало заказы со всей Европы, корреспонденцию доставляла специальная торговая карета, а Дениза повторяла: «Нет!»

Он спускался в центральную кассу, где четверо служащих охраняли два сейфа-великана, ставшие в прошлом году богаче на восемьдесят восемь миллионов франков. Октав заглядывал в бюро проверки счетов и накладных, где работу делали двадцать пять служащих, отобранных из числа самых вдумчивых. Заглядывал в отдел учета, где тридцать пять молодых людей, новички счетного дела, проверяли продажи и высчитывали законные проценты продавцов. Он возвращался в центральную кассу, к сейфам, один только вид которых приводил его в бешенство, шагал между миллионами и сходил с ума из-за бессмысленности и бесполезности всего сущего. Она все равно раз за разом говорит «нет»…

Это слово звучало у всех прилавков, во всех галереях и залах! Муре покидал шелка, заходил к суконщикам, в белье, кружева, бегал по этажам, останавливался на воздушных мостиках, продолжая инспектировать владения с болезненной дотошностью маньяка. Магазин разрастался на глазах, Октав открывал один отдел за другим, он управлял «Счастьем», превращая свою империю в отрасль национальной промышленности, – и все равно получал отказ. Персонал магазина по численности был равен населению небольшого города: полторы тысячи продавцов, тысяча других служащих, в том числе сорок инспекторов и семьдесят кассиров. Только на кухнях работали тридцать два человека, десять человек трудились над рекламой, триста пятьдесят посыльных в ливреях выполняли поручения, на дежурство выходили двадцать четыре пожарных в смену. В конюшнях – королевских конюшнях, что на улице Монсиньи напротив магазина! – стояли сто сорок пять лошадей, на которых для выездов надевали роскошную, знакомую всему городу упряжь. В прежние времена «Счастье» располагалось на углу площади Гайон и принадлежали ему четыре повозки. Теперь их стало шестьдесят две, запрягали одну лошадь или пару, осанистые кучера в черном колесили по улицам, «прогуливая» красную с золотом вывеску магазина, нарисованную на фургоне. Они выезжали за заставы в пригород, появлялись на ухабистых дорогах Бисетра и берегах Марны, добирались до тенистых зарослей Сен-Жерменского леса. Иногда на залитой солнцем пустынной тропе, в оглушающей тишине из ниоткуда возникал экипаж, влекомый вперед великолепными животными, бегущими легким тротом. Кричащая реклама «Дамского Счастья» бросала вызов таинственному миру природы. Муре мечтал заслать их как можно дальше, в соседние департаменты, чтобы стук копыт его лошадок прозвучал на всех французских дорогах, от одной границы государства до другой. Октав обожал благородных животных, но перестал навещать их. Зачем ему покорять мир, если у Денизы для него существует одно слово – «нет!».

Он не изменил привычке наведываться по вечерам в кассу Ломма и смотреть листок с цифрой выручки, наколотый на стержень: она редко бывала ниже ста тысяч франков, а в дни больших базаров достигала восьмисот-девятисот. Произнесенная вслух цифра больше не напоминала трубный глас, Муре почти жалел, что увидел ее, ибо она не внушала ничего, кроме горечи, ненависти и презрения к деньгам.

К душевной муке добавилась ревность. Как-то раз утром, перед заседанием, Бурдонкль решился на немыслимую дерзость, сказал:

– Девчонка из готового платья над вами насмехается.

Октав побледнел от ярости:

– О чем это вы?!

– О ее здешних любовниках.

Муре через силу улыбнулся и бросил небрежным тоном:

– Я о ней и думать забыл, дорогой друг, но продолжайте, назовите имена…

– Во-первых, Ютен, – заявил Бурдонкль, – и еще продавец из отдела кружев, этакий долговязый болван… Своими глазами я ничего не видел, в отличие от многих в магазине, но это сущее безобразие.

В разговоре повисла пауза. Муре перебирал бумаги на столе, надеясь, что Бурдонкль не заметит, как дрожат у него пальцы, и наконец сказал, не поднимая глаз:

– Потребуются доказательства, чтобы принять меры. Добудьте их… Мне эта девушка безразлична, но подобное поведение недопустимо.

– Не беспокойтесь, патрон, вы их скоро получите. Я прослежу.

Муре окончательно лишился покоя. Он не мог забыть этот разговор и не имел мужества вернуться к нему, а потому жил в постоянном ожидании сердечной катастрофы. Октав сделался невыносимым, персонал трепетал, заслышав его голос. Он больше не прятался за Бурдонклем и сам совершал казни – ему требовалось срывать зло на живых людях, он помыкал ими, даже унижал, но его единственное желание оставалось неутоленным. Каждый инспекторский обход превращался в побоище. Приближался мертвый сезон, а Муре «прореживал» отделы, отправляя людей на улицу. Ему, конечно же, хотелось первыми выгнать Ютена и Делоша, но он понял, что, поступив так, никогда не узнает правды, так что за них расплачивались другие, и жертвой мог оказаться любой член коллектива. По вечерам, оставаясь в одиночестве, Октав плакал.

Потом наступил апофеоз репрессий. Одному из инспекторов показалось, что Миньо из отдела перчаток подворовывает. У его прилавка то и дело появлялись подозрительные девицы, одну задержали, обыскали и нашли шестьдесят пар спрятанных на теле перчаток. Инспектор организовал слежку и поймал Миньо на месте преступления, когда тот прикрывал действия высокой блондинки, бывшей продавщицы «Лувра», потерявшей работу. Действовали злоумышленники просто: продавец притворялся, что примеряет покупательнице перчатки, она припрятывала некоторое количество, оба шли к кассе, где воровка оплачивала одну пару. Муре в этот момент случайно оказался рядом. Обычно он не вмешивался в подобные инциденты, поскольку случались они часто: в некоторых отделах «Дамского Счастья» каждую неделю кого-нибудь увольняли за кражу. Директорат предпочитал не связываться с полицией, чтобы не выставлять напоказ слабые места, но в этот день Муре требовалось выпустить пар, и жертвой его гнева стал красавчик Миньо, который так испугался, что даже изменился в лице. Бледный как смерть, дрожащий, он стоял перед хозяином, а тот кричал, забыв о приличиях:

– Мне бы следовало вызвать полицейского! Кто эта женщина? Отвечайте! Кто она?.. Если не признаетесь, отправлю вас в комиссариат!

Две продавщицы увели блондинку, велели ей раздеться и начали обыск.

– Но я с ней не знаком… – лепетал Миньо. – Она явилась сюда по собственному почину…

– Не лгите, болван вы этакий! – взорвался Муре. – Никому не пришло в голову предупредить нас! Вы все тут заодно! Мы оказались в лесу Бонди^[36], нас обворовывают, грабят, разоряют! Отныне пусть на выходе проверяют карманы у каждого!

Раздался тихий ропот. Несколько покупательниц, застрявших в отделе, с ужасом наблюдали за расправой.

– Ти-хо! – крикнул Муре. – Иначе я выкину отсюда всех!

Примчался Бурдонкль, встревоженный мыслью о грядущем скандале. Он прошептал несколько слов на ухо Муре и убедил его отправить Миньо в кабинет инспекторов на первом этаже, рядом с выходом на площадь Гайон. Находившаяся там злоумышленница спокойно надевала корсет, назвав имя Альбера Ломма. Миньо совершенно лишился сил, разрыдался и заговорил: он ни в чем не виноват, Альбер подсылал к нему своих любовниц; сначала он просто давал им возможность купить недорогой товар, а когда они начинали красть, был замазан по уши и не мог донести. Инспекторы услышали рассказ о целой серии феноменально ловких преступлений: ворованное прятали под юбки в просторных туалетах, расположенных рядом с буфетом, в чем очень помогали растения в кадках в рост человека, за которыми было так удобно прятаться. Иногда продавец намеренно не объявлял у кассы купленный товар, а деньги «по-братски» делил с кассиром. Случались и псевдовозвраты: вещи отмечались как вернувшиеся в магазин, а деньги за них прикарманивались. Никуда не делись и классические кражи: свертки выносили под рединготами, вещи обвязывали вокруг талии. Четырнадцать месяцев, благодаря Миньо и другим продавцам, чьи имена сообщники отказались назвать, на кассе Альбера творились темные делишки, и «Дамское Счастье» теряло колоссальные деньги, причем точная сумма так и осталась неизвестной.

Новость о происшествии разлетелась по отделам. Те, чья совесть была нечиста, трепетали, и даже ничем не запятнавшие себя сотрудники опасались увольнения. Альбер незаметно проскользнул в инспекторскую, через какое-то время туда проследовал Ломм-старший на грани апоплексического удара, потом вызвали мадам Орели. Она шла по коридору, гордо подняв голову, но ее бледное одутловатое лицо напоминало восковую маску. Отношения выясняли долго, деталей никто не узнал. Рассказывали, что заведующая отделом готового платья отхлестала сына по щекам, благородный отец рыдал, а патрон, вопреки обыкновению, ругался, как ломовой извозчик, желая непременно отдать виновных под суд. И все-таки скандал замяли, немедленно выгнали только Миньо. Альбер исчез два дня спустя – мать выпросила отсрочку, чтобы семья не оказалась окончательно опозоренной. Панические настроения царили еще много дней, ведь Муре не удовлетворился принесенными жертвами. Он бродил по магазину и давал расчет всем, кто осмеливался поднять на него глаза.

– Чем вы заняты? Мух ловите?.. Уволены!

В конце концов гроза обрушилась на Ютена. Его заместитель Фавье жаждал стать заведующим и подсиживал начальника, донося в дирекцию обо всех его промахах. Однажды утром Муре проходил через отдел шелков и застал Фавье за странным занятием – тот менял этикетки на остатках черного бархата.

– На каком основании вы снижаете цену? Кто распорядился? – поинтересовался он.

Заместитель Ютена намеренно привлек внимание патрона к своему занятию, предвидя последствия, но ответил с наигранным удивлением:

– Господин Ютен…

– Вот как… И где же он?

Одного из продавцов послали в отдел приемки за провинившимся, и произошло бурное выяснение отношений.

– Вы что же, теперь самовольно меняете цены? – язвительно-гневно поинтересовался Муре, чем несказанно удивил заведующего отделом.

– Я беседовал об этом с Фавье, но приказа не отдавал!

Провокатор сделал огорченное лицо и опроверг своего шефа. О, он, конечно, призна́ет себя виноватым, если это спасет господина Ютена… Внезапно ситуация вышла из-под контроля.

– Зарубите себе на носу, милейший, – кричал Муре, – я терпеть не могу самоуправство! Цены – прерогатива дирекции.

Он говорил резко, намеренно оскорбительным тоном, чем немало удивлял продавцов. Обычно разнос не устраивался прилюдно, кроме того, могло ведь иметь место недоразумение или ошибка. Патрон вел себя как человек, жаждущий дать волю злости, спустить всех собак на предполагаемого любовника Денизы. Он преувеличивал вину Ютена, давал понять, кто в доме хозяин, и договорился до того, что за снижением цены на бархат кроются бесчестные намерения.

– Но я собирался обсудить это с вами… – блеял Ютен. – Снизить цену необходимо, с бархатом вышла незадача, он плохо продается.

Муре закончил разговор угрозой:

– Мы займемся проблемой позже… Не вздумайте своевольничать, если хотите сохранить работу.

Он отвернулся от ошеломленного Ютена, тот разозлился и излил душу Фавье, поклявшись «швырнуть заявление об уходе в лицо этому грубияну!». Впрочем, обещание было тут же забыто, и Ютен принялся мусолить все чудовищные обвинения в адрес начальства, слышанные им из уст продавцов. У Фавье глаза блестели от удовольствия – Ютен сам рыл себе могилу, – но он демонстрировал сочувствие, симпатию и одновременно подзуживал его. На выпад следует ответить… Разве можно так заводиться по пустякам? Что происходит с Муре, он будто белены объелся?

– Все знают, в чем дело, и не моя вина, что шлюха из готового платья морочит его! Отсюда и ветер дует. Он знает о нашей интрижке, вот и злится. Возможно, это она вознамерилась выкинуть меня на улицу, чтобы не мозолил глаза… Пусть держится от меня подальше, иначе ей не поздоровится!

Два дня спустя Ютен отправился в мастерскую под крышей, чтобы замолвить слово за одну швею, и страшно удивился, увидев перед открытым окном в конце коридора Денизу и Делоша. Они были так увлечены беседой, что не оглянулись. Ютену мгновенно пришла в голову подлая идея выдать этих двоих, но он вдруг заметил, что Делош плачет, и тихо удалился. Встретив на лестнице Бурдонкля и Жува, Ютен сообщил, что один из огнетушителей якобы сорвался с петель, надеясь, что они отправятся посмотреть и застукают Денизу с Делошем. Бурдонкль обнаружил их первым, резко остановился, велел Жуву привести директора, пока он сам будет караулить. Инспектору пришлось подчиниться, хотя ему совсем не хотелось впутываться в некрасивое дело.