Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 55 страниц)

Но тут свирепое упорство Бурра доходило до исступления:

– Никогда в жизни!.. Даже под страхом смерти не соглашусь, разрази меня гром!.. Срок аренды истечет только через десять лет, – стало быть, моего дома они еще десять лет не получат, разве что я подохну с голоду в этих четырех стенах, в запустении… Они уже дважды приступались ко мне, прямо с ножом к горлу. Предлагали двенадцать тысяч франков за лавку да еще восемнадцать тысяч выкупа за аренду – итого тридцать… Но им я даже за пятьдесят ничего не уступлю! Они у меня в руках, я их заставлю поплясать передо мной!

– Тридцать тысяч франков – солидная сумма, – увещевала его Дениза. – С такими деньгами вы могли бы перебраться куда-нибудь в другое место, подальше отсюда… А что, если они просто купят дом?!

Бурра, который заканчивал отделку собачьего языка, на минуту погружался в свое занятие; на его бледном лике Саваофа блуждала детская улыбка. Но потом он снова впадал в ярость:

– Насчет дома – нет, это мне не грозит! Они еще в прошлом году заговаривали об этом, предлагали восемьдесят тысяч франков, вдвое больше его нынешней стоимости. Но домовладелец, бывший зеленщик, такой же мошенник, как они, решил вытянуть из них побольше. Впрочем, все они меня побаиваются, знают, что я-то уж наверно не уступлю… Нет-нет, я здесь – и здесь останусь!^[26] Меня отсюда сам император со всеми его пушками не выгонит!

Дениза боялась дохнуть и усердно шила, пока старик выкрикивал невнятные угрозы, прерываясь лишь для того, чтобы нанести перочинным ножом последние штрихи на свое изделие: это еще только начало, скоро все увидят коренные перемены, у него есть идеи, которые начисто сметут всю их оптовую торговлю зонтами… В его гневных инвективах звучал горький вызов мелкого ремесленника-художника, восставшего против навязчивой пошлости этого вселенского базара.

В конце концов Пепе взбирался на колени Бурра и нетерпеливо тянул ручонки к вырезанной собачьей голове: «Дай, дай мне!»

– Погоди, малыш, – отвечал старик, и голос его неожиданно смягчался. – У него еще глаз нету, давай-ка сперва сделаем ему глаза. – И, тщательно отделывая глаз дога, он снова обращался к Денизе: – Слышите, как они гомонят там, за стенкой? Вот что меня злит больше всего, ей-богу! Грохот с утра до ночи, словно рядом поезда ходят!

Он утверждал, что от этого шума содрогается даже его рабочий столик, да и вся лавка ходит ходуном. Теперь сюда целыми днями не заглядывал ни один покупатель, тогда как в «Дамское Счастье» они ломились целыми толпами. Это было вечным поводом для его возмущения. Что ни день он слышал гомон за стеной: значит, отдел шелков опять выручил десять тысяч франков, никак не меньше; но бывали дни, когда там стояла тишина, и старик ликовал: ага, дождь пошел и торговля разом свернулась! Любые, даже самые слабые звуки и шорохи давали ему повод к бесконечным комментариям:

– Слыхали шум? – видать, кто-то там поскользнулся! Эх, скорей бы они все переломали себе ноги!.. Ага, вот теперь, дорогуша, дамы спорят насчет товара. Что ж, тем лучше! Тем лучше!.. А это знаете, что там за грохот? Это они покупки спускают в подвал. Вот мерзость-то!

Дениза боялась оспаривать едкие комментарии старика: стоило девушке раскрыть рот, как Бурра ехидно напоминал, как с ней мерзко поступили, уволив из магазина. Зато он готов был бесконечно слушать рассказы девушки о том, как она поступила в отдел готового платья, как трудно приходилось ей в самом начале, как тяжко было жить в убогой каморке под крышей, скверно питаться, терпеть бесконечные свары между продавцами; вот так они оба с утра до вечера говорили только о «Дамском Счастье», дыша одним воздухом с этим магазином, вслушиваясь в каждый звук, доносившийся оттуда.

– Ну дай же! – настойчиво повторял Пепе, протягивая ручонки к старику.

Голова дога была закончена. Бурра с шумным смехом то протягивал ее мальчику, то поднимал повыше, приговаривая:

– Берегись, не то укусит!.. Ладно уж, бери, только гляди не сломай, хотя это вряд ли… – И опять возвращался к своей навязчивой мысли, грозя кулаком в сторону магазина за стеной. – Давайте-давайте, сколько бы вы там ни толклись, мой дом вам не свалить… Скупите хоть всю нашу улицу, его вам не видать как своих ушей!

Теперь у Денизы был верный кусок хлеба, и она питала горячую благодарность к старому торговцу, чувствуя его сердечную доброту, скрываемую под внешней грубостью. Тем не менее девушке очень хотелось найти работу в другом месте: она прекрасно понимала, что Бурра, при полном упадке своей торговли, ничуть не нуждается в работнице и попросту придумывает для нее мелкие занятия из чисто человеческого сострадания. Так прошло полгода, и в магазинах начался зимний мертвый сезон. Денизе было ясно, что раньше марта ей работы не найти, как вдруг одним январским вечером Делош, поджидавший девушку у двери лавки, посоветовал ей наведаться к Робино, которому, возможно, нужны продавцы.

Еще в сентябре Робино все же решился купить у Венсара магазин, рискнув при этом шестьюдесятью тысячами франков – состоянием своей жены. За лицензию на торговлю шелками он уплатил сорок тысяч, после чего у него оставалось всего двадцать. Их было, конечно, недостаточно, но Робино поддержал Гожан, который обещал предоставить ему долгосрочный кредит. С тех пор как Гожан рассорился с хозяевами «Дамского Счастья», он мечтал создать конкуренцию этому колоссу и был твердо уверен в победе, собираясь завести вокруг него несколько специализированных магазинов с широким выбором товаров. Одни лишь богатые лионские фабриканты, такие как Дюмонтейль, могли мириться с условиями новых больших магазинов, за счет которых им удавалось сохранять свое огромное производство; зато прибыль они получали в основном с продажи тканей более мелким торговцам. Самому Гожану было далеко до Дюмонтейля. Он долго работал простым комиссионером, а собственную небольшую ткацкую мануфактуру завел только пять-шесть лет назад, но и сейчас на него работали ткачи-надомники, которым он поставлял сырье и платил сдельно. Такая система, повышавшая себестоимость товара, не позволяла ему бороться с Дюмонтейлем за поставки шелка в «Дамское Счастье». С тех пор он люто ненавидел этого фабриканта и решил сделать Робино орудием мести в своей ожесточенной битве с магазинами новой формации, которые обвинял в развале французской промышленности.

Придя к Робино, Дениза застала дома только его жену. Она была дочерью контролера, работавшего в дорожном ведомстве, ровно ничего не понимала в торговле и сохранила трогательную наивность пансионерки, воспитанной в монастырском пансионе Блуа^[27]. Эта хорошенькая брюнетка обладала мягким, веселым нравом, который подчеркивал ее неотразимое очарование. Вдобавок она обожала своего супруга и жила только этой любовью. Дениза собралась было уйти, назвав госпоже Робино свое имя, как вдруг явился он сам и тотчас же согласился принять ее на работу, поскольку одна из двух его продавщиц как раз накануне уволилась, чтобы поступить в «Дамское Счастье».

– Они забирают к себе всех опытных работников, – сказал он. – Но относительно вас я могу быть спокоен, вы ведь не любите их так же, как я… Жду вас завтра.

Вечером Дениза, после долгих колебаний, смущенно объявила Бурра, что больше не будет у него работать. Старик разбушевался, начал обвинять ее в неблагодарности, но девушка со слезами на глазах дала ему понять, что не обманулась в причинах его великодушия; тут он, в свой черед, растрогался и утих, бормоча только, что скоро у него будет много работы, – она, мол, бросает его в тот момент, когда он собрался пустить в продажу изобретенный им новый зонт.

– А как же Пепе? – спросил он.

Мальчик действительно был главной заботой Денизы. Она боялась снова помещать его к мадам Гра, но и не могла держать целый день, с утра до вечера, в своей комнате.

– Ладно, пускай малыш сидит у меня в лавке, – решил старик. – Ему здесь хорошо… Мы с ним будем стряпать вместе. – И когда Дениза отказалась, пролепетав, что боится его затруднить, вскипел: – Черт возьми, да вы никак мне не доверяете? Не бойтесь, не съем я вашего мальца!

У Робино жизнь Денизы сразу переменилась к лучшему. Он платил ей шестьдесят франков в месяц и по обычаю, принятому в старых магазинах, кормил, вместо того чтобы платить процент с продаж. Вдобавок тут ее встретили приветливо; особенно ласкова была мадам Робино, неизменно улыбавшаяся за своим прилавком. Правда, ее супруг, замученный делами, иногда нервничал, бывал резок. И все же не прошло и месяца, как Дениза почувствовала себя членом семьи Робино, так же как другая продавщица, низенькая, немногословная женщина, страдавшая чахоткой. Хозяева безбоязненно обсуждали при них свои дела, сидя за столом в заднем помещении магазина, выходившем в просторный двор. Именно здесь однажды вечером и родился план кампании против «Дамского Счастья».

В тот день к ним на ужин пришел Гожан. Когда подали жаркое – традиционную баранью ногу, – он заговорил о делах своим слабым голосом лионца, сиплым от вечных туманов, поднимавшихся с Роны.

– Это уже просто грабеж! – твердил он. – Представьте себе: они приезжают к Дюмонтейлю, берут монополию на тот или иной рисунок ткани и увозят сразу триста рулонов со скидкой пятьдесят су за метр, а поскольку платят наличными, экономят еще восемнадцать процентов от общей суммы… Дюмонтейль часто не получает и двадцати сантимов прибыли. Он не закрывает фабрику лишь потому, что хочет обеспечить работой своих ткачей, – когда станки останавливаются, ремесло умирает… А у нас и станки послабее, и ткачи работают каждый сам по себе – где уж тут устоять, разве мы выдержим борьбу с ними?!

Потрясенный Робино даже забыл о еде.

– Триста рулонов! – прошептал он. – А я дрожу от страха, когда беру дюжину, да еще месяца на три… Конечно, они могут покупать на один-два франка дешевле, чем мы. Я тут подсчитал, что их цены на товары, указанные в каталоге, как минимум на пятнадцать процентов ниже наших… Вот что губит розничную торговлю.

Он пришел в полное уныние. Обеспокоенная жена ласково поглядывала на него. Все эти цифры сбивали ее с толку – она не разбиралась в коммерции и не понимала, почему мужчины так озабочены своими делами, когда можно просто смеяться и любить друг друга. Однако, раз уж ее супруг настроился на борьбу, она была готова воевать вместе с ним, да хоть умереть за своим прилавком!

– Не понимаю, почему бы всем остальным фабрикантам не объединиться? – воскликнул Робино. – Тогда мы могли бы диктовать им наши законы, вместо того чтобы жить по чужим!

Гожан, который попросил добавку, медленно пережевывал баранину.

– Почему? Да, почему же… Я ведь вам говорил: ткацкие станки должны работать повсюду – в окрестностях Лиона, в Гарде, в Изере; стоит им остановиться хоть на день, как хозяева терпят огромные убытки… Кроме того, мы с вами нанимаем иногда ткачей, имеющих десять, а то и пятнадцать станков, а значит, можем свободно управлять их работой, регулировать количество продукции, тогда как крупные фабриканты вынуждены искать все новые и новые рынки сбыта, ведь им нужно как можно скорее и выгоднее сбывать огромные количества тканей… Вот почему они пресмыкаются перед владельцами больших магазинов. Мне известно, что трое-четверо таких производителей буквально дерутся между собой за их заказы и сбывают им ткани даже себе в убыток. Зато они наверстывают потери на таких маленьких фирмах, как ваша. Да-да, все эти фабриканты существуют для них, а зарабатывают на вас… И чем кончится эта кутерьма, один Бог знает!

– Какая мерзость! – воскликнул Робино, и этот гневный возглас как будто слегка успокоил его.

Дениза молча слушала их разговор. Сама она втайне верила в успех больших магазинов, инстинктивно объясняя их появление самой логикой жизни. Остальные тоже примолкли – теперь они ели консервированную зеленую фасоль, и девушка, расхрабрившись, с улыбкой сказала:

– А вот покупатели как будто не жалуются!

Мадам Робино не удержалась от смешка, зато ее муж и Гожан помрачнели. Да, разумеется, покупатели довольны – ведь в конечном счете сниженные цены выгодны именно клиентам больших магазинов. Однако всем остальным тоже надо жить: к чему это приведет, если под предлогом всеобщего счастья потребители будут в выигрыше за счет производителей?! И дискуссия разгорелась с новой силой. Дениза полушутя приводила убедительные доводы: при новой системе уже не понадобятся посредники – торговые агенты, представители магазинов, комиссионеры, словом, все, кто влияет на рост цен; да и сами фабриканты уже не смогут существовать без больших магазинов: стоит кому-нибудь из них лишиться покупателей, как он неизбежно разорится; говоря короче, все происходящее – это естественное развитие торговли, и этому уже ничто не помешает, ибо время так или иначе работает на них.

– А вы, значит, на стороне тех, кто выбросил вас на улицу? – спросил Гожан.

Дениза залилась краской. Она и сама дивилась горячности, с которой выступила в защиту больших магазинов. Что же лежало у нее на сердце, если она так пылко вступилась за них?

– Господи, да нет, конечно! – ответила она. – Может, я и не права, вы в этом лучше разбираетесь… Я просто высказала свои соображения. Вот, например, раньше цены устанавливали пятьдесят магазинов, а нынче – всего четыре-пять, и теперь эти цены снизились благодаря быстрой продаже и огромному числу покупателей… В конечном счете выигрывает-то клиент, разве не так?!

Робино не рассердили ее слова, он серьезно выслушал их, не поднимая глаз. Он и сам начинал ощущать это мощное дыхание современной торговли, ее прогресс, о котором говорила девушка; ему также случалось размышлять трезво, спрашивая себя, стоит ли сопротивляться этому мощному потоку энергии, все сметавшему на своем пути. Госпожа Робино, видя, что муж глубоко задумался, вопросительно поглядывала на Денизу, которая опять скромно замолчала.

– Ну ладно, – заключил Гожан, решив покончить с дискуссией, – все это одни теории… Давайте лучше потолкуем о нашем деле.

После сыра служанка принесла варенье и груши. Гожан наложил себе варенья и стал есть его полными ложками, с машинальной жадностью тучного сладкоежки.

– Так вот, – сказал он, – вы должны расправиться с их «Парижским счастьем», на котором они так нажились в нынешнем году… Я договорился с несколькими лионскими фабрикантами и приехал к вам с исключительным предложением: этот черный шелк, фай, вы сможете продавать по пять пятьдесят за метр… Они сбывают свой по пять шестьдесят, верно? А мой будет на два су дешевле, и этого достаточно, чтобы их потопить!

У Робино загорелись глаза. В своих постоянных душевных метаниях он мгновенно переходил от страха к надежде.

– А нет ли у вас образца? – спросил он.

Гожан вынул из бумажника лоскуток шелка, и при виде его Робино восторженно вскричал:

– Да он же еще красивее, чем «Парижское счастье»! Во всяком случае, выглядит более эффектно, и рубчик у него крупнее… Вы правы, дружище, стоит попробовать. Ах, если бы вы знали, как я хочу с ними разделаться, – на сей раз борьба пойдет не на жизнь, а на смерть – либо они, либо я!

Мадам Робино, разделяя восторг мужа, объявила, что шелк великолепен. Даже Дениза и та уверовала в успех. Ужин закончился общим весельем, все говорили наперебой, так радостно, словно «Дамское Счастье» уже агонизировало. Гожан, прикончивший банку варенья, объяснял, на какие огромные жертвы готовы пойти его сотоварищи и он сам, лишь бы эта прекрасная материя нашла сбыт на рынке шелков: все они были готовы скорее разориться, нежели уступить, все клялись уничтожить большие магазины. В тот момент, когда подали кофе, появился Венсар, и всеобщее веселье достигло апогея. Он зашел, чтобы пожелать успеха своему преемнику.

– Изумительно! – вскричал он, пощупав новый шелк. – Теперь вы их наверняка потопите, ручаюсь вам!.. Да-да, вы еще мне спасибо скажете, я ведь не зря уверял вас, что мой магазин – золотое дно!

Сам он, продав магазин, купил ресторан в Венсене^[28]. Это была его заветная мечта, он втайне лелеял ее все то время, что перебивался торговлей шелками, боясь, что не успеет сбыть с рук магазин, прежде чем полностью разорится; все скудные вырученные деньги он хотел вложить в такое дело, где можно плутовать и наживаться безнаказанно. Мысль о покупке ресторана однажды посетила Венсара на свадебном обеде одного из кузенов: после того как хозяин заведения содрал с них по десять франков за тарелку мутной воды, в которой плавала лапша, он понял, что еда – самое выгодное предприятие. Сейчас, глядя на чету Робино, он радовался тому, что свалил на них этот убыточный магазинчик, от которого не чаял избавиться, и его пухлое лицо здоровяка с честными круглыми глазами расплывалось в простодушной улыбке.

– А как ваши боли? – спросила его из приличия мадам Робино.

– Что? Какие боли? – удивленно переспросил тот. Но тут же вспомнил и ответил, слегка покраснев: – О, все еще мучат меня… Однако деревенский воздух, как вы понимаете… Да бог с ними, зато вы совершили выгодную сделку. Не будь у меня этого ревматизма, я бы продержался еще лет десять и ушел на покой с десятью тысячами франков ренты… честное слово!

Прошло две недели, и между Робино и «Дамским Счастьем» завязалась решительная схватка. Это стало знаменательным событием, на короткое время занявшим внимание всего парижского рынка. Робино, в подражание сопернику, разместил рекламу в газетах. Кроме того, он привел в порядок прилавки и разукрасил витрины, выложив напоказ внушительные стопки знаменитого шелка с большими белыми ярлыками, где была огромными цифрами выписана цена – пять франков пятьдесят. Именно это взбудоражило покупательниц: на два су дешевле, чем в «Дамском Счастье», да и сам шелк выглядел плотнее! В первые дни у Робино не было отбоя от покупательниц: мадам Марти, под предлогом дешевизны, купила себе шелка на платье, которое ей было совершенно не нужно; мадам Бурделе тоже нашла материю красивой, но предпочла подождать, несомненно почуяв, что произойдет дальше. Уже на следующей неделе Муре решительно снизил цену «Парижского счастья» на двадцать сантимов и стал продавать его по пять франков сорок сантимов за метр; потом он провел совещание с Бурдонклем и заинтересованными фабрикантами и после бурной дискуссии убедил их, что нужно принять вызов даже с убытком для себя; эти двадцать сантимов составляли чистую потерю – ведь шелк и так продавался по закупочной цене. Но зато Муре нанес тяжелый удар Робино; тот не верил, что его противник снизит цену, – подобные убыточные продажи походили на самоубийство, таких примеров еще никто не знал, однако покупатели, соблазненные дешевизной, толпами хлынули на улицу Нёв-Сент-Огюстен, тогда как магазин на Нёв-де-Пти-Шан пустовал. Гожан бросился в Лион, где после отчаянных переговоров было принято героическое решение – снизить цену до пяти франков тридцати; на меньшее могли пойти только безумцы. Но уже назавтра Муре стал продавать свой шелк по пять двадцать. И снова началась ожесточенная борьба: Робино выставил цену пять франков пятнадцать, Муре – пять франков десять. Теперь противники бились за какие-то гроши, теряя огромные суммы всякий раз, как делали очередной подарок покупателям. Публика увлеченно следила за этой дуэлью, взбудораженная смертоносными ударами, которые противники наносили друг другу, ей на потеху. Наконец Муре бесстрашно назвал цифру в пять франков ровно; его персонал пришел в ужас от этого дерзкого вызова судьбе. Робино из последних сил также объявил цену в пять франков, не найдя в себе мужества снизить ее еще больше. Так они и остались на этой позиции, лицом к лицу, среди своих безжалостно уцененных шелков.

Итак, обе стороны спасли свою честь, но при этом Робино попал в отчаянное положение. «Дамское Счастье» могло торговать в кредит, и его многочисленные покупатели позволяли магазину уравнивать доходы, тогда как Робино, которого поддерживал только Гожан, не мог держаться на плаву за счет продажи других товаров. Это была катастрофа: каждый день неумолимо приближал его к банкротству. Несмотря на множество новых клиентов, которых привели в магазин Робино перипетии этой схватки, его терзал страх лишиться покупателей. И он с болью в душе наблюдал, как они один за другим покидают его, предпочитая «Дамское Счастье», тогда как все деньги были уже растрачены, а усилия привлечь публику пошли прахом.

И как-то раз выдержка ему изменила. Одна из покупательниц, графиня де Бов, пришла к нему посмотреть манто – незадолго до этого Робино добавил к своему главному товару – шелку – готовое платье. Но дама никак не могла решиться на покупку, критикуя качество ткани. И наконец заявила:

– Их «Парижское счастье» гораздо плотнее вашего шелка.

Поначалу Робино сдерживался, отвечая с любезностью, свойственной продавцам, что она заблуждается; он говорил тем более почтительно, что боялся дать себе волю и взорваться.

– Да вы посмотрите на эту ротонду! – возражала мадам де Бов. – Разве это шелк – жиденький, как паутина… Нет, господин Робино, что ни говорите, а их «Парижское счастье» по пять франков – прямо-таки кожа по сравнению с вашим.

Робино молчал, сжав зубы, его лицо налилось кровью. Незадолго до этого он пошел на хитрость, купив для своих готовых изделий шелк соперника. Таким образом, на материи терял Муре, а не он. Сам он всего лишь обрезал кромку материи.

– Вы действительно находите «Парижское счастье» более плотным, мадам? – тихо спросил он.

– Да он в сто раз плотнее вашего! Разве можно сравнивать?!

Эта явная несправедливость клиентки по отношению к его товару возмутила Робино. Она все еще вертела в руках ротонду, оглядывая ее с пренебрежительной гримасой, как вдруг из-за подкладки выглянул серебристо-голубой лоскуток кромки, избежавший ножниц. И тут Робино не выдержал и признался очертя голову:

– Ну так вот, мадам, – это и есть шелк «Парижское счастье», я сам его купил там, понятно? Взгляните на эту кромку!

Мадам де Бов ушла разъяренная. Эта история разнеслась по городу, и Робино лишился многих своих покупательниц. Когда он посреди всего этого кошмара думал о будущем, его обуревал страх не за себя, а за жену, выросшую в счастье и благополучии, не способную жить в бедности. Что с ней будет, если они разорятся вконец и окажутся на улице, в долгах?! И ведь это он во всем виноват – не нужно было и притрагиваться к этим шестидесяти тысячам франков! Но жена утешала его: разве эти деньги не принадлежали ему так же, как ей? Он ведь так любит ее, а большего ей и не нужно, она все ему отдала – и сердце свое, и жизнь. Супруги сидели в заднем помещении магазина, и слышно было, как они целуются. Мало-помалу жизнь магазина входила в свою колею: убытки с каждым месяцем возрастали, но пока еще медленно, и это отодвигало роковой исход. Робино поддерживала надежда на лучшее, и они по-прежнему были уверены в неминуемом банкротстве «Дамского Счастья».

– Ба, мы еще молоды, – говорил Робино. – Будущее за нами!

– А главное, все это не важно, если ты поступил так, как считал нужным, – подхватывала его жена. – Лишь бы ты был доволен, больше мне ничего не нужно, дорогой мой!

Дениза с умилением наблюдала за этой нежной, любящей супружеской парой. И вместе с тем ее обуревал страх, она чувствовала, что разорение неизбежно, но не смела вмешаться. Вот когда девушка окончательно убедилась в несокрушимой силе новой торговли, и эта сила, преображавшая Париж, вызывала у нее горячее сочувствие. Ее ум созрел, да и сама она преобразилась: юная дикарка из Валони стала теперь молодой привлекательной женщиной. К тому же теперь ей жилось куда легче, несмотря на усталость и скудное жалованье. Простояв весь день на ногах, она должна была спешить домой, чтобы заняться Пепе; старик Бурра, на ее счастье, упрямо продолжал кормить мальчика, но девушке хватало и других домашних дел: нужно было то постирать братику рубашку, то заштопать блузу, и все это – преодолевая головную боль от шумной возни ребенка. Денизе никогда не удавалось лечь спать раньше полуночи. А по воскресеньям ее ждали еще более тяжелые обязанности: она делала уборку в комнате, приводила в порядок свою одежду и часто освобождалась, чтобы причесаться, не раньше пяти часов дня. Но все же Дениза считала своим долгом хоть изредка выходить из дому вместе с Пепе, и они совершали долгие пешие прогулки в сторону Нёйи, где позволяли себе скромное удовольствие выпить по чашке молока у фермера, который разрешал им посидеть у него во дворе. Что касается Жана, то он пренебрегал таким развлечением и появлялся все реже и реже, в основном по будним дням, а появившись, не засиживался и вскоре убегал под предлогом важных встреч; денег он больше не просил, но сидел у сестры с таким печальным видом, что она сама, обеспокоившись, всякий раз совала ему монету в сто су, отложенную на крайний случай. Только этим она и могла побаловать брата.

– Сто су! – всякий раз восклицал Жан. – Какая же ты добрая, черт возьми!.. У меня тут, кстати, жена владельца бумажной фабрики…

– Замолчи, – прерывала его Дениза. – Я и слышать об этом не хочу!

Но он обижался, думая, что сестра подозревает его в хвастовстве:

– Я правду говорю, ее муж владеет бумажной фабрикой!.. Такая шикарная женщина!

Так прошло три месяца. Настала весна, но Дениза упорно отказывалась от поездок в Жуэнвиль с Полиной и Божэ. Иногда она встречала их на улице Сен-Рок, выходя из магазина Робино. Во время одной из таких встреч Полина поведала ей, что собирается замуж за своего любовника, но все еще колеблется: в «Дамском Счастье» не любили замужних продавщиц. Эта новость удивила Денизу, она не решилась давать советы подруге. Однажды Коломбан остановил ее у фонтана, чтобы поговорить о Кларе, но как раз в этот момент та появилась на площади, и девушка сбежала, бросив незадачливого влюбленного, который умолял ее разузнать у бывшей товарки, не пойдет ли она за него замуж. Что же это творилось со всеми ними? И к чему так мучиться? Сама Дениза никого не любила и почитала это за везение.

– Знаете новость? – спросил однажды вечером старик, когда она вернулась домой.

– Нет, господин Бурра.

– Ну так вот: эти негодяи купили особняк Дювийяра… И значит, обложили меня со всех сторон!

Он гневно размахивал своими жилистыми ручищами, его седая грива стояла дыбом.

– Очередная грязная махинация, ничего не понять! – продолжал он. – Этот особняк вроде бы принадлежал банку «Ипотечный кредит», где президентом барон Хартман, вот он и запродал его нашему знаменитому Муре… Теперь уж они подступились ко мне вплотную – слева, справа и сзади – и держат в руках так же крепко, как я сейчас держу этот набалдашник!

Бурра не ошибся – договор о продаже был подписан еще накануне. Теперь лачуга старика, зажатая между «Дамским Счастьем» и особняком Дювийяра, словно ласточкино гнездо в расселине стены, выглядела обреченной: стоит магазину завладеть новым зданием, как ей придет конец; и этот день настал: всемогущий колосс, обложивший хлипкое строение с трех сторон, почти скрыл его за грудами своих товаров, угрожая поглотить, распылить без остатка одним только своим мощным дыханием. Бурра явственно ощущал эту железную хватку, от которой трещали стены его лавчонки. Ему уже чудилось, что она съеживается, что он и сам вот-вот будет раздавлен вместе со своими зонтами и тростями, так грозно рокотал теперь этот безжалостный механизм.

– Слышите? – кричал он Денизе. – Шум такой, будто они грызут стены! И всюду, сверху донизу, что на чердаке, что в погребе, слышно, как они крушат штукатурку… Но я не сдамся, я не позволю им раздавить себя, как букашку. Останусь тут до конца, даже если они разобьют мне крышу и дождь будет заливать мою постель!

Именно в эти дни Муре прислал Бурра новое предложение: он был готов выплатить старику за его лавку и аренду дома пятьдесят тысяч франков. Но эта цифра только усугубила ярость старика. Он с бранью отверг предложенные условия: видать, эти прохвосты так нажились на своей торговле, что готовы выложить пятьдесят тысяч за лачугу, которая не стоит и десяти! И Бурра оборонял ее так же яростно, как стыдливая девушка защищает свою честь, – просто из уважения к самому себе.

В следующие две недели Бурра был чем-то крайне озабочен. Дениза видела, как он лихорадочно метался по дому, измерял стены и оценивающе, с видом архитектора, разглядывал его со стороны улицы. Затем, в одно прекрасное утро, явились рабочие, и началась яростная битва. Старику пришла в голову безумная мысль – сразиться с «Дамским Счастьем» на его поле, иными словами, превзойти его в современной роскоши оформления. Теперь покупательницы, уже давно корившие его за мрачный вид лавки, несомненно, вернутся, когда увидят яркий новый фасад. Сначала маляры заделали трещины на передней стене, затем перекрасили витринные рамы в светло-зеленый цвет; более того, Бурра приказал даже позолотить буквы вывески. Три тысячи франков, которые старик бережно хранил как свое последнее достояние, полностью ушли на эту причуду. Весь квартал был взбудоражен до крайности; люди приходили поглазеть на этого чудака в новом роскошном обрамлении, и старик, окончательно потерявший голову, никак не мог прийти в себя. Он выглядел незваным гостем в этом сияющем интерьере, в стенах нежных пастельных тонов, где были так неуместны его вздыбленные космы и дремучая борода. Прохожие удивленно наблюдали с противоположного тротуара, как он бурно жестикулирует или мастерит набалдашники. А старик, в своем лихорадочном экстазе, боялся прикасаться к стенам, чтобы не запачкать их, и все глубже уходил в трясину этой роскошной коммерции, в которой ровно ничего не смыслил.

Отныне Бурра, как и Робино, вел войну с «Дамским Счастьем». Старик заявил о своем изобретении – это был зонт годé, который впоследствии стал очень модным. В «Дамском Счастье» эту новинку немедленно переняли и усовершенствовали. И началась борьба за расценки. У Бурра такой зонт стоил один франк девяносто пять сантимов; это была новая модель, так называемая zanella^[29], со стальными спицами, которой, как гласила этикетка, «сносу не будет». Бурра решил побить конкурента своим оружием, то есть самыми разнообразными ручками зонтов – из бамбука, кизилового или оливкового дерева, мирта, тростника. А «Дамское Счастье», пренебрегая «художествами», делало упор на ткань, расхваливая свои альпакá и ангору, саржу и тафту. В результате победа осталась за магазином, а старик горестно твердил, что искусство погибло; теперь ему только и осталось, что вырезать ручки для зонтов ради чистого удовольствия, без всякой надежды продать свои изделия.