Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 55 страниц)

Теодор, учитель музыки, был круглолицый румяный бельгиец. Кларисса тотчас уселась за инструмент; а он принялся пристраивать на клавиатуре и растирать ее пальцы, чтобы кисть расслабилась. На мгновение Дюверье, явно раздосадованный, замялся. Но эти господа ждали его, так что он пошел надевать башмаки. Когда он воротился, Кларисса пыталась играть гаммы, запинаясь и опрокидывая на присутствующих целую лавину фальшивых нот, так что Огюсту и Башляру едва не сделалось дурно. А вот Дюверье, которого доводили до исступления Моцарт и Бетховен в исполнении супруги, на минуту остановился позади своей любовницы и, несмотря на пробегавшие по его лицу нервные судороги, казалось, наслаждался звуками.

– У нее удивительное дарование, – прошептал он, обращаясь к своим посетителям.

И, поцеловав Клариссу в голову, на цыпочках вышел, оставив ее с Теодором. В прихожей, привычно ухмыляясь, долговязый проходимец-братец попросил у него франк на табачок. Затем, когда, спускаясь по лестнице, Башляр удивился, как это советник вдруг обратился к прелестям музыки, тот поклялся, что никогда не был ее противником, заговорил об идеале, признался, что простые гаммы Клариссы волнуют струны его души. Советник отличался неуемным стремлением приукрасить свои грубые мужские потребности нежными голубенькими цветочками.

Ожидавший в фиакре Трюбло угостил возницу сигарой и с живейшим интересом слушал его историю. Башляр непременно хотел обедать у Фойо; сейчас самое время, да и разговаривать лучше за едой. Затем, когда фиакр в очередной раз удалось сдвинуть с места, он ввел в курс дела Дюверье, который тотчас сделался очень серьезным.

По-видимому, у Клариссы, где Огюст не вымолвил ни слова, ему стало еще хуже; и теперь, сломленный этой нескончаемой прогулкой, с тяжелой больной головой, он впал в забытье.

Когда советник спросил его, как он намерен поступить, Огюст открыл полные ужаса глаза, мгновение помолчал и повторил уже неоднократно сказанную фразу:

– Драться, черт возьми!

Но голос советника как-то ослабел, и, опуская веки, словно желая, чтобы его оставили в покое, он добавил:

– Разве что вы придумаете что-то другое.

И тогда под громыхание тряской колымаги мужчины стали держать совет. Дюверье, как и Башляр, полагал, что дуэль необходима; он выказал большое волнение, представив, что кровь черной волной захлестнет лестницу принадлежащего ему дома; однако этого требовала честь, а честью не поступаются. Трюбло отличался широтой взглядов: слишком глупо, чтобы честь зависела от того, что он из приличия именовал женской слабостью. Огюст вяло соглашался одним лишь движением век: его уже раздражала воинственность этих двоих – им-то следовало бы способствовать примирению супругов. Несмотря на усталость, ему пришлось в который раз пересказывать ночную сцену, вспомнить о пощечине, которую он получил, и о той, которую дал. И вскоре измена как-то забылась, и разговор уже касался только этих двух пощечин: пытаясь найти в них удовлетворяющее всех решение, собеседники толковали и всесторонне анализировали их.

– Вот еще тонкости! – с пренебрежением воскликнул в конце концов Трюбло. – Они обменялись пощечинами, выходит, они квиты.

Потрясенные Дюверье и Башляр переглянулись. Однако они уже добрались до ресторана, и дядюшка объявил, что прежде они должны пообедать – это прояснит их мысли. Он приглашает, объявил старик и заказал обильный обед с самыми невероятными блюдами и винами, так что они три часа просидели в отдельном кабинете. О дуэли даже не упоминали. Едва подали закуски, разговор зашел о женщинах. Фифи и Клариссу подробно обсуждали, вертели и так и сяк, разбирали по косточкам. Теперь дядюшка во всем винил себя, чтобы советник не подумал, что его, Башляра, беспардонно бросили. А тот, дабы взять реванш за тот вечер, когда торговец застал его плачущим посреди пустой квартиры на улице Серизе, так вдохновенно лгал о своем счастье, что сам в него поверил и растрогался. Мигрень мешала Огюсту есть и пить, однако, облокотившись на стол, он не сводил со своих сотрапезников мутного взгляда и делал вид, что прислушивается. За десертом Трюбло вспомнил о кучере фиакра, ждавшем на улице, и из сострадания велел, чтобы ему отнесли остатки еды и недопитое вино; потому что, сказал он, по некоторым деталям он чует в нем бывшего священника. Пробило три часа. Дюверье сетовал, что ему необходимо присутствовать на ближайшем заседании суда присяжных; сильно перебравший Башляр отхаркивался в сторону, прямо на брюки Трюбло, который этого не замечал; так бы день и завершился, за ликерами, если бы Огюст вдруг резко не очнулся.

– Ну что, как мне поступить? – спросил он.

– А вот так, мальчик мой, если хочешь, – ответил дядюшка, неожиданно обратившись к нему на «ты». – Мы спокойно вытащим тебя из этой беды… Вот еще глупость, не будешь же ты драться.

Казалось, такое решение никого не удивило. Дюверье одобрительно кивнул. Дядюшка продолжал:

– Мы с господином советником поднимемся к твоему субчику, и эта скотина принесет тебе извинения, или я не Башляр… Едва завидев меня, он тотчас сдрейфит, просто потому, что я попусту с дивана не встану. Я миндальничать не привык!

Огюст пожал ему руку; однако головная боль становилась невыносимой, и от этих слов ему, по-видимому, ничуть не полегчало. В конце концов компания покинула отдельный кабинет. Возница, сидя в фиакре, стоящем у самого тротуара, еще обедал; сильно навеселе, он стряхнул крошки и по-братски хлопнул Трюбло по животу. Только вот лошадь, которой ничего не перепало, отчаянно замотала головой и отказалась сдвинуться с места. Ее принялись толкать, и она в конце концов стала спускаться по улице Турнон, – казалось, она не перебирает ногами, а попросту катится. Пробило четыре, когда фиакр остановился на улице Шуазель. Огюст проездил семь часов. Трюбло не вышел из фиакра и заявил, что оставит его за собой и дождется Башляра, которого хочет угостить ужином.

– Долго же ты, право слово! – бросившись навстречу брату, воскликнул Теофиль. – Я уж тревожился, жив ли ты.

Едва они вошли в магазин, Теофиль рассказал, как провел день. С девяти утра он следил за домом. Но ничего не происходило. В два часа дня Валери отправилась в Тюильри с их сынишкой Камилем. Потом, около половины четвертого, он видел, как из дому выходит Октав. И все, даже у Жоссеранов как будто никто не шевелился. Когда Сатюрнен, который в поисках сестры заглянул под столы и кровати, поднялся к родителям, чтобы спросить, где Берта, госпожа Жоссеран, чтобы избавиться от своего сынка, захлопнула дверь прямо у него перед носом, сказав, что той нет. С тех пор, стиснув зубы, безумец рыщет по дому.

– Что поделаешь, – сказал Башляр. – Подождем этого господина здесь. Мы увидим, когда он вернется.

От нестерпимой головной боли Огюст едва держался на ногах. И Дюверье посоветовал ему лечь в постель. Другого средства от мигрени нет.

– Идите же к себе, мы в вас больше не нуждаемся. О результате мы известим… Дорогой мой, волнения вам совсем ни к чему.

И обманутый муж отправился в постель.

В пять часов его союзники все еще поджидали Октава. Тот же, поначалу без всякой цели, единственно чтобы проветриться и позабыть о ночном происшествии, прошелся мимо «Дамского Счастья», где остановился раскланяться с одетой в глубокий траур госпожой Эдуэн, которая стояла на пороге. Когда он сообщил ей, что уходит от Вабров, она спокойно спросила, почему бы ему не воротиться к ней. Они тотчас, не раздумывая, сговорились. Пообещав приступить к работе уже завтра, он откланялся и продолжил свою прогулку с ощущением смутного сожаления. Случай снова спутал его расчеты. Поглощенный своими планами, молодой человек уже битый час бродил по кварталу, когда, подняв голову, заметил, что углубился в неосвещенный пассаж возле церкви Святого Роха. Перед ним, в самом темном углу, у двери сомнительных меблирашек, Валери прощалась с каким-то бородатым господином. Она покраснела, бросилась к церкви и толкнула дверь. Затем, увидев, что молодой человек с улыбкой следует за ней, остановилась и дождалась его на паперти, где они принялись дружески беседовать.

– Вы меня избегаете, – сказал он. – Стало быть, сердитесь?

– Сержусь? – переспросила она. – Почему бы мне сердиться?.. Да хоть бы они все перегрызлись, мне до них дела нет!

Она заговорила о своем семействе. И тотчас излила на Октава свою давнюю обиду на Берту; поначалу намеками, чтобы испытать молодого человека, а затем, почувствовав в нем, еще раздраженном ночным происшествием, усталость от любовницы, Валери перестала стесняться и выложила все. Подумать только, что эта женщина называла ее продажной, это ее, которая в жизни не приняла ни единого су и даже подарка! Впрочем, да, изредка цветы – букетики фиалок. Но теперь-то всем известно, которая из них продается. А ведь она, Валери, давно ему говорила, что в один прекрасный день он увидит, сколько надо выложить, чтобы заполучить эту женщину.

– Что скажете? – спросила мадам Вабр. – Она обошлась вам дороже, чем букетик фиалок?

– Да-да, – трусливо пробормотал Октав.

В свою очередь, словно в отместку за все неприятности, которые она ему доставила, он тоже позволил себе несколько нелестных высказываний о Берте, назвал ее злюкой, даже признал, что она полновата. Он целый день прождал секундантов ее мужа и теперь должен вернуться, чтобы убедиться, что никто так и не приходил: нелепая затея – эта дуэль, от которой Берта могла бы его избавить. В конце концов он рассказал Валери об их дурацком свидании, размолвке и появлении Огюста, когда они даже еще и обняться не успели.

– Клянусь всем святым, – сказал он, – между нами еще ничего не было!

Развеселившись, Валери от души смеялась. Она проникала в нежную глубину этих признаний, становясь к Октаву ближе, как подруга, которой известно все. Временами их беседу прерывала покидающая церковь прихожанка; затем дверь снова бесшумно захлопывалась, и они опять оставались одни в обитом зеленым сукном тамбуре, словно в укромном монашеском скиту.

– Не знаю, почему я живу с этими людьми. – Валери вновь заговорила о своей семье. – О, разумеется, я тоже не совершенство. Но, скажу вам как на духу, они так мало меня интересуют, что у меня нет никаких угрызений совести… А если я признаюсь вам, до чего мне скучна любовь!

– Ну, не скажите! – весело возразил Октав. – Не все же делают такие глупости, как мы вчера… Бывают и моменты блаженства.

Тогда Валери доверилась ему. Вовсе не ненависть к мужу, к его вечной простуде, бессилию и непрестанной плаксивости маленького мальчика толкнула ее на дурной путь всего через полгода после замужества. Нет, временами она изменяла, сама того не желая, единственно потому, что ей в голову приходили мысли, которые она и сама не могла бы объяснить. Все рушилось, она заболевала, она даже могла бы убить себя. А раз ничто ее не сдерживало, не все ли равно, какой фокус выкинуть?

– Неужели правда? Ни одного мига блаженства? – снова спросил Октав, которого, видимо, только этот пункт и интересовал.

– Во всяком случае, клянусь вам, что ничего похожего на то, о чем рассказывают, – ответила Валери.

Октав взглянул на нее с приязнью и неподдельным сочувствием. Не за деньги и без удовольствия, – разумеется, это не стоило тех тревог, которые она испытывала, постоянно опасаясь, что ее застанут с любовником. Но при этом он ощущал, что самолюбие его удовлетворено, потому что в глубине души до сих пор был уязвлен тем, что когда-то она пренебрегла им. Так вот почему она отказала ему в тот вечер! Октав напомнил Валери об этом:

– А тогда, после вашего припадка…

– Да, не то чтобы вы мне не нравились, просто мне так не хотелось!.. И знаете, это даже хорошо, потому что иначе мы до сих пор ненавидели бы друг друга.

Она протянула ему свою затянутую в перчатку узкую ручку. Он стиснул ее и повторил:

– Это хорошо, согласен… мужчины, несомненно, больше любят тех женщин, которыми им не довелось обладать.

Их объединяла какая-то невероятная нежность. Растроганные, они некоторое время не разнимали рук. Затем, не сказав ни слова, толкнули крестом обитую железными полосками дверь церкви, где Валери оставила на попечение женщины, сдающей внаем стулья, своего сына Камиля. Ребенок уснул. Валери разбудила его, велела встать на колени и на мгновение сделала то же самое, спрятав лицо в ладонях, будто погруженная в горячую молитву. Она уже вставала, когда из исповедальни вышел аббат Модюи и по-отечески улыбнулся ей.

Октав просто прошел через церковь. Когда он вернулся к себе, весь дом был взбудоражен. Только задремавший в фиакре Трюбло не видел его. Стоящие в дверях своих заведений лавочники сурово взглянули на него. Владелец лавки канцелярских товаров напротив вдобавок обводил глазами фасад, будто обшаривая каждый камень; однако угольщик и зеленщица уже успокоились, и квартал снова обретал привычное ледяное достоинство. При виде Октава Лиза, которая болтала в подворотне с Адель, довольствовалась тем, что всего лишь окинула его пристальным взглядом; и под суровым присмотром Гура, который поприветствовал молодого человека, служанки снова принялись сетовать на дороговизну дичи. Наконец молодой человек стал подниматься по лестнице, и тут госпожа Жюзер, которая с самого утра подстерегала его, приоткрыла дверь, схватила его за обе руки, увлекла к себе в прихожую и поцеловала в лоб.

– Бедное дитя!.. – запричитала она. – Идите, я вас не держу. Заходите поболтать, когда все закончится.

Едва он вошел к себе, как заявились Дюверье и Башляр. Остолбенев при виде дядюшки, Октав собрался было назвать им имена двоих своих секундантов. Однако его гости, не отвечая, заговорили о своем почтенном возрасте и отчитали его за дурное поведение. Тут Октав сообщил им о своем намерении как можно скорее съехать с квартиры, и оба торжественно изрекли, что их удовлетворяет подобное доказательство его такта. Он здесь достаточно оскандалился, пора бы уже прекратить и пожертвовать своими страстями ради покоя порядочных людей. Дюверье тотчас откланялся и удалился, а Башляр у него за спиной пригласил молодого человека вместе поужинать нынче вечером.

– Что скажете? Я на вас рассчитываю. Внизу ждет Трюбло, мы с ним повесничаем… На Элеонору мне плевать. Но я не желаю с ней встречаться и побегу вперед, чтобы нас с вами не видели вместе.

Он спустился. Через пять минут к нему присоединился Октав, который был в восторге от подобной развязки. Он нырнул в фиакр, и унылая кляча, которая совсем недавно в течение семи часов возила обманутого мужа, прихрамывая, поволокла их к ресторану на Центральном рынке, где подавали восхитительные потроха.

Дюверье обнаружил Теофиля в глубине магазина. Валери только что пришла с прогулки, и они втроем болтали, когда появилась Клотильда, вернувшаяся с концерта. Кстати, она сообщила им, что, уходя туда, была совершенно спокойна и уверена, что исход дела всех удовлетворит. Между двумя супружескими парами наступило неловкое молчание. К тому же у Теофиля случился приступ такого чудовищного кашля, что он едва не выплюнул вставную челюсть. Все были заинтересованы в примирении, а потому воспользовались волнением, в которое их ввергли новые семейные неурядицы. Женщины расцеловались, Дюверье поклялся Теофилю, что наследство папаши Вабра его разоряет, однако пообещал, что возместит шурину ущерб, на три года избавив его от квартирной платы.

– Надо бы пойти успокоить бедолагу Огюста, – в завершение примирения предложил советник.

Он был уже на лестнице, когда из спальни Огюста раздался дикий крик, словно там резали какое-то животное. Вооружившись кухонным ножом, Сатюрнен на цыпочках проник в альков и там с горящими как угли глазами и пеной у рта набросился на Огюста.

– Говори, куда ты ее дел! – вопил он. – Верни ее мне, или я прирежу тебя как свинью!

Обманутый муж, который ненадолго забылся тяжелым сном, хотел было спастись бегством. Но слабоумный с силой одержимого схватил его за подол рубашки; заставив Огюста снова лечь, он прижал его шею к краю кровати, так что голова свесилась над стоявшим на полу тазом, как у животного на бойне.

– Ну что, попался?.. Я прирежу тебя, прирежу как свинью!

Помощь подоспела вовремя, жертву удалось освободить. Впавшего в буйство Сатюрнена пришлось запереть. А спустя два часа оповещенный о случившемся комиссар полиции с согласия семьи во второй раз отправил его в дом умалишенных в Мулино. Но несчастного Огюста все еще била дрожь. Он твердил Дюверье, который сообщил ему о соглашении с Октавом:

– Нет, я все же предпочел бы драться. Невозможно защититься от безумца… С каким неистовством этот бандит рвался зарезать меня за то, что его сестрица наставила мне рога! Нет-нет, друг мой, с меня довольно, право слово, с меня довольно!

XVI

В среду утром, когда Мари привела Берту к госпоже Жоссеран, та была крайне бледна и молчалива и буквально задыхалась от негодования – так эта история с дочерью уязвила ее самолюбие.

С грубостью классной дамы, которая тащит провинившуюся ученицу в карцер, она схватила дочь за руку и втолкнула ее в спальню Ортанс.

– Скройтесь с моих глаз и больше не показывайтесь… Вы убьете своего отца.

Ортанс, которая как раз умывалась, в изумлении замерла. Покрасневшая от стыда Берта бросилась на ее неприбранную кровать и зарыдала. Она ожидала немедленного бурного объяснения, она приготовилась защищаться, даже кричать, если мать зайдет слишком далеко. Но эта молчаливая суровость, это обращение как с маленькой девочкой, без спросу съевшей банку варенья, совершенно лишили ее сил и вернули ее к детским страхам и к слезам, которые она, поставленная в угол, когда-то проливала, и торжественным клятвам, которые давала.

– Что случилась? Что ты натворила? – спросила сестра, чье изумление возросло, когда она увидела на Берте одолженную Мари старую шаль. – Неужто бедняга Огюст приболел в Лионе?

Но Берте не хотелось отвечать. Нет-нет, потом: сейчас она не может об этом говорить. Она умоляла Ортанс уйти, оставить ее в спальне одну, чтобы дать ей хотя бы спокойно выплакаться. Так прошел день. Ничего не подозревающий Жоссеран отправился к себе в контору; вечером, когда он воротился, Берту от него по-прежнему скрывали. Она отказывалась от еды, но в конце концов жадно набросилась на скромный ужин, который ей тайком принесла Адель.

– Не убивайтесь вы так, – успокаивала Берту служанка, глядя, как она ест. – Подкрепитесь немного. В доме все спокойно, ни убитых, ни раненых; никто не умер.

Молодая женщина с облегчением вздохнула.

Она принялась расспрашивать Адель, и та подробно поведала ей обо всем, что случилось за день: о несостоявшейся дуэли, о том, что сказал господин Огюст, что сделали Дюверье и Вабры. Не переставая жадно есть, Берта слушала ее и ощущала, как возвращается к жизни. Она попросила еще хлеба. А ведь правда, глупо так убиваться, когда другие уже как будто успокоились!

Так что в десять часов вечера, когда пришла Ортанс, Берта встретила ее радостно, с сухими глазами. Они развеселились и даже сдавленно похихикали, когда Берта надумала примерить пеньюар сестры, который оказался ей тесен: после замужества грудь у нее увеличилась, так что ткань едва не трескалась. Не беда, если переставить пуговицы, завтра она наденет его. Сейчас, в этой спальне, где они долгие годы прожили бок о бок, обеим казалось, будто они вернулись во времена своей юности. Трогательные воспоминания снова сблизили сестер, они уже давно не испытывали подобной нежности друг к другу. Им пришлось лечь вместе, потому что госпожа Жоссеран избавилась от прежней узкой кроватки Берты. Улегшись и загасив свечу, они тесно прижались друг к другу, но долго не могли уснуть и болтали, лежа в темноте с широко раскрытыми глазами.

– Ты по-прежнему не хочешь мне рассказать? – снова спросила Ортанс.

– Но, дорогая моя, – ответила Берта, – ты не замужем, я не могу… Это из-за неприятного объяснения с Огюстом. Понимаешь, он воротился…

Она осеклась, и сестра нетерпеливо потребовала:

– Ну, говори же! Говори! Тоже мне секреты! Господи, в моем возрасте! Можно подумать, я не догадываюсь!

И тогда Берта призналась во всем; поначалу она еще подыскивала слова, потом без стеснения заговорила об Октаве, об Огюсте… Ортанс слушала сестру, лежа в потемках на спине и временами задавая какой-нибудь вопрос или коротко высказывая свое мнение: «А что он потом тебе сказал?.. И что ты тогда почувствовала?.. Это ж надо, мне бы не понравилось!.. Да что ты? Вот, значит, как это происходит!» Пробило полночь, потом час, потом два; ворочаясь в жарких простынях, они никак не могли уснуть и все еще обсуждали случившееся. В полубреду, позабыв о сестре, Берта говорила вслух и ощущала, как от этих откровенных признаний у нее становится легче на душе.

– У нас с Вердье все будет совсем просто, – неожиданно заявила Ортанс. – Я буду поступать, как он захочет.

При этом имени Берта удивленно взглянула на сестру. Она думала, что свадьба не состоится, потому что женщина, с которой Вердье жил пятнадцать лет, как раз когда он собирался бросить ее, родила ребенка.

– Значит, ты все же рассчитываешь выйти за него? – спросила Берта.

– А почему бы и нет? Я и так сделала глупость, что слишком долго ждала. К тому же ребенок скоро умрет. Это девочка, вся золотушная.

Ортанс с очевидным отвращением произнесла слово «любовница», и в том, как она буквально выплюнула его, была вся ненависть добропорядочной девушки на выданье к этой твари, которая так долго жила с мужчиной. Этот младенчик всего лишь уловка, не больше! Да-да, предлог, который та придумала, когда заметила, что Вердье, накупив ей рубашек, чтобы не выгонять голой, хочет подготовить ее к скорому расставанию и все реже ночует дома. Подождем. Как говорится: поживем – увидим.

– Бедная женщина! – вырвалось у Берты.

– Как это, бедная женщина! – с досадой воскликнула Ортанс. – Видать, и тебе есть за что просить прощения!

Но она тотчас пожалела об этой колкости, обняла сестру, расцеловала ее и поклялась, что сказала, не подумав. Обе молчали. Однако они не спали, а глядя в темноту широко раскрытыми глазами, мысленно продолжали обсуждать эту историю.

Наутро Жоссеран занемог. До двух часов ночи он, несмотря на безмерную усталость и постепенно одолевавшую его слабость, которые он испытывал уже несколько месяцев, еще упорно надписывал бандероли. Однако он поднялся с постели и оделся, но, когда уже собрался было в контору, ощутил такой упадок сил, что отправил посыльного с запиской к братьям Бернгейм, чтобы предупредить о том, что нездоров.

Семейство собиралось пить кофе с молоком. Этот завтрак подавался без скатерти, в столовой, еще не прибранной после вчерашнего ужина. Дамы приходили в ночных кофтах, с влажными после умывания лицами и едва прихваченными шпильками волосами. Увидев, что муж остался дома, госпожа Жоссеран решила не скрывать более присутствия Берты; ей уже наскучила эта таинственность, вдобавок она всякую минуту опасалась появления Огюста, который мог бы устроить сцену.

– Как? Ты завтракаешь с нами? Что случилось? – удивился отец, заметив дочь с припухшими после сна глазами и грудью, придавленной слишком тесным пеньюаром Ортанс.

– Муж написал, что остается в Лионе, – ответила Берта. – Вот я и решила провести день с вами.

Эту ложь сестры придумали вместе. Госпожа Жоссеран, по-прежнему суровая, как школьная надзирательница, не стала ее опровергать. Но отец, предчувствуя неладное, взволнованно вглядывался в лицо Берты. Что-то странное было в этой истории, и он уже хотел было спросить, как же справятся без нее в магазине, но тут дочь подошла к нему и игриво и ласково, как прежде, расцеловала в обе щеки.

– Это правда? Ты от меня ничего не скрываешь? – пробормотал он.

– С чего бы мне что-то от тебя скрывать?

Госпожа Жоссеран позволила себе лишь пожать плечами. К чему эти предосторожности? Чтобы выиграть час-другой? Оно того не стоит: отцу все равно придется снести этот удар. Впрочем, завтрак прошел оживленно. Жоссеран радовался, что обе его девочки здесь, рядом с ним, и ему казалось, будто вернулись былые деньки, когда, едва проснувшись, они прибегали к нему и забавляли, пересказывая свои детские сны. В его воображении от них по-прежнему веяло свежим ароматом юности, когда они, положив локти на стол и макая в кофе поджаренный хлеб, набив рот, хохотали. И прошлое оживало перед ним, хотя напротив дочерей он видел суровое лицо их матери, огромной и грузной, без корсета, в старом платье из зеленого шелка, которое она теперь надевала по утрам.

Но завтрак испортила неприятная сцена. Госпожа Жоссеран вдруг окликнула служанку:

– Что это ты там ешь?

Она уже некоторое время наблюдала за Адель, которая, тяжело переваливаясь в стоптанных башмаках, бродила вокруг стола.

– Ничего, сударыня, – ответила та.

– Как это, ничего!.. Я не слепая, ты жуешь, у тебя еще полон рот. И не втягивай щеки, все равно видно… И то, что ты ешь, лежит у тебя в кармане, верно?

Адель растерялась, хотела ретироваться в кухню. Но госпожа Жоссеран схватила ее за юбку:

– Я уже с четверть часа наблюдаю, как ты вытаскиваешь что-то из кармана, прячешь в кулак и засовываешь себе в рот… Что, вкусно? А ну-ка.

Она порылась в кармане служанки и достала горсть вареного чернослива, с которого еще стекал сок.

– Это еще что такое? – в бешенстве выкрикнула хозяйка.

– Чернослив, сударыня, – ответила кухарка, которая, поняв, что ее уличили, сделалась наглой.

– Ах, ты ешь мой чернослив! Так вот почему он так быстро заканчивается и больше не появляется на столе! Слыханное ли дело, чернослив! В кармане!

Заодно госпожа Жоссеран обвинила служанку в том, что та пьет хозяйский уксус. Пропадает все; картофелину нельзя оставить без того, чтобы и она исчезла!

– Да ты, милочка, просто бездонная бочка!

– Кормите меня, – дерзко парировала Адель, – тогда я и не позарюсь на вашу картошку.

Это уже было чересчур. Величественная и грозная, госпожа Жоссеран поднялась из-за стола:

– Ишь ты, грубиянка, замолчи!.. О, я знаю, тебя портят другие служанки. Едва в доме появляется какая-нибудь деревенщина, эти шельмы со всех этажей обучают дуреху всем своим фокусам… Ты больше не ходишь к мессе, зато принялась воровать!

Адель, которую и правда подзадоривали Лиза и Жюли, не сдавалась:

– Если уж я такая деревенщина, как вы говорите, нечего было меня нанимать… А теперь уж хватит.

– Поди вон, я отказываю тебе от места! – театрально вытянув руку в сторону двери, крикнула госпожа Жоссеран.

Дрожа всем телом, она снова села, а служанка, засунув в рот еще одну черносливину, неторопливо зашаркала растоптанными башмаками в кухню. Эдак ее выгоняли раз в неделю, так что она уже больше не пугалась. За столом наступила гнетущая тишина. В конце концов Ортанс заметила, что нет никакого смысла то и дело гнать служанку вон, чтобы вечно оставлять ее. Разумеется, она ворует и наглеет; но уж лучше эта, чем какая-нибудь другая, потому что эта хотя бы согласна прислуживать им, а вот другая не выдержала бы и недели, даже если бы имела разрешение пить уксус и рассовывать по карманам чернослив.

И все же завтрак завершился в обстановке милой задушевности. Сильно растроганный Жоссеран заговорил о бедняге Сатюрнене, которого в отсутствие отца вчера снова препроводили в дом умалишенных; старик верил, что с сыном в магазине приключился приступ буйного помешательства; так ему рассказали. Затем Жоссеран посетовал, что уже давно не видел Леона; и его супруга, которая после скандала со служанкой снова как в рот воды набрала, сдержанно ответила, что ждет его как раз сегодня; возможно, он придет к обеду. Молодой человек уже с неделю как порвал с мадам Дамбревиль, которая, чтобы сдержать свое обещание, хотела сосватать ему какую-то вдову, тощую и смуглую; сам же Леон рассчитывал жениться на племяннице господина Дамбревиля, очень богатой и невероятно красивой креолке с Антильских островов, которая в сентябре, после смерти отца, обосновалась у дядюшки. Между любовниками разыгрывались чудовищные сцены; сгорая от ревности и не имея сил уступить обворожительному цветку юности, мадам Дамбревиль отказывалась отдать Леону племянницу мужа.

– Что слышно насчет женитьбы? – деликатно поинтересовался Жоссеран.

Из-за Ортанс жена ответила ему с осторожностью. Теперь, когда ее сын преуспевал, она преклонялась перед Леоном; временами она даже попрекала отца, ставила сына мужу в пример и говорила, что мальчик – слава богу! – пошел в нее и не оставит жену голой и босой. Мало-помалу она распалялась:

– В конце концов, с него довольно! Было время, ему это не вредило. Но если тетка не отдает племянницу – прости-прощай! Он порвет с ней… И будет прав.

Из приличия Ортанс опустила голову, словно хотела совершенно скрыться за чашкой кофе. Зато Берта, которая теперь могла слушать все, при словах матери об успехах брата скорчила гримаску отвращения. Семейство уже вставало из-за стола, а повеселевший Жоссеран чувствовал себя гораздо лучше и сообщил, что все же отправится в контору, когда Адель принесла визитную карточку. В гостиной дожидается дама.

– Как? Неужели она! В такой час! – воскликнула госпожа Жоссеран. – А я без корсета!.. Ну что же. Придется поговорить с ней начистоту!

И верно, это была мадам Дамбревиль. Отец остался поболтать с дочерьми в столовой, а мать направилась в гостиную. Прежде чем открыть дверь, она беспокойным взглядом окинула свое старое платье из зеленого шелка, попробовала застегнуть его, сняла с подола приставшие соринки и ладонью затолкала в лиф выпирающую грудь.

– Надеюсь, вы извините меня, сударыня, – с улыбкой произнесла посетительница. – Вот, шла мимо, и мне захотелось узнать, как вы поживаете.

Гостья была затянута в корсет и причесана, ее строгий костюм плотно облегал фигуру, и держалась она непринужденно, как подобает обходительной женщине, которая заглянула проведать приятельницу. Только вот губы у нее дрожали и в светском поведении чувствовалось тревожное возбуждение, от которого она вся вибрировала. Поначалу, избегая произносить имя Леона, она заговорила о каких-то пустяках, потом медленно достала из кармана только что полученное от него письмо.

– Ах, это письмо, оно такое… – готовая заплакать, едва слышно пролепетала она изменившимся голосом. – За что он сердится на меня, сударыня? Вот уж он пишет, что ноги его больше у нас не будет!

И дрожащей рукой она лихорадочно протянула госпоже Жоссеран письмо. Та взяла его и равнодушно прочитала. Жестоко и сжато, в трех строках, Леон сообщал о разрыве.

– Видит Бог, – сказала она, возвращая письмо. – Возможно, он прав…

Но мадам Дамбревиль тотчас принялась расхваливать одну вдову, всего тридцати пяти лет, женщину очень достойную и достаточно богатую, которая столь энергична, что сделает своего мужа министром. Одним словом, она сдержала свое обещание, нашла для Леона прекрасную партию. Так почему же он сердится? И, не дожидаясь ответа, она вдруг решилась, нервно вздрогнула и назвала имя племянницы, Раймонды. Подумайте сами, как же это возможно? Шестнадцатилетний ребенок, дикарка, которая ничего не знает о жизни!