Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 55 страниц)

– Нет, господин Ютен, – смущенно ответила она.

Ее вид позабавил Ютена.

– А может, вы желаете, чтоб вам подали нашего Робино?.. Фавье, ну-ка, подайте барышне господина Робино!

Дениза ответила ему долгим грустным взглядом, каким отвечала на грязные намеки продавщиц своего отдела. Почему он такой злой, почему издевается над ней, как все другие?! В этом взгляде сквозило отчаяние, словно оборвалась последняя связь, соединявшая девушку с этим миром. На ее лице отразилась такая боль, что Фавье, вообще-то довольно толстокожий, пришел ей на помощь.

– Робино ушел в сортировочную, – сказал он. – Но к обеду он непременно вернется… Так что вы застанете его здесь, если вам нужно с ним поговорить.

Дениза поблагодарила его и поднялась в свой отдел, где ее уже поджидала возмущенная донельзя мадам Орели. Куда это она пропала на целых полчаса? И откуда явилась? Уж конечно, не из мастерской! Девушка слушала начальницу молча, понурившись и с отчаянием спрашивая себя: почему судьба так ополчилась на нее?! Если она не увидится с Робино, все будет кончено. Но Дениза, несмотря ни на что, решила спуститься к нему в отдел еще раз.

А в отделе шелков возвращение Робино произвело фурор. Все надеялись, что он больше уже не появится, – столько неприятностей ему причиняли за последнее время; в какой-то момент он и впрямь решил уйти, под напором Венсара, который во что бы то ни стало хотел продать ему свой магазинчик. Тайные происки Ютена, который уже много месяцев подкапывался под помощника заведующего, должны были наконец принести желанные плоды. Пока Робино был в отпуске, Ютен, как старший продавец, замещал его, работая с удвоенным старанием и пытаясь как можно больше опорочить отсутствующего коллегу в глазах начальства, чтобы занять его место; и чего он только не придумывал, обнаруживая мелкие погрешности Робино и делая из мухи слона, представляя дирекции свои проекты и рисунки во имя новых улучшений. Впрочем, он был в этом далеко не одинок: все работники отдела – от стажера, мечтающего о должности продавца, до заведующего отделом, метившего в пайщики, – спали и видели, как бы свалить вышестоящего и хоть на ступеньку подняться по карьерной лестнице, а если жертва вздумает сопротивляться, сожрать ее с потрохами; эта неустанная борьба, это соревнование честолюбий вполне способствовали безотказной работе торгового механизма, чье бурное развитие и успехи приводили в изумление весь Париж. Ютену дышал в затылок Фавье, а за Фавье ждали своей очереди многие другие, которым уже чудился хруст перемолотых костей: все считали, что Робино скоро «сожрут» и каждому из них достанется своя доля добычи. Вот почему возвращение помощника заведующего было встречено с общей глухой ненавистью. Пора было с этим покончить: атмосфера накалилась до предела, и заведующий отослал Робино в сортировочную, чтобы дать дирекции время принять решение.

– Если его оставят, мы все уйдем! – объявил Ютен.

Эта ситуация сильно озаботила Бутмона, чей жизнерадостный нрав плохо сочетался с распрями в его отделе. Он страдал, видя вокруг себя одни только мрачные лица. Тем не менее ему хотелось быть справедливым.

– Да оставьте вы Робино в покое, – увещевал он продавцов, – он вам ничего плохого не сделал!

Но протесты не утихали. «Как это „ничего плохого не сделал“?! Да он же просто невыносим, вечно придирается, а уж важничает так, будто мы грязь у него под ногами!»

Словом, весь отдел кипел ненавистью. Робино обвиняли в том, что он дает волю нервам, что он обидчив, крут с людьми. И приводили множество тому примеров: якобы одного несчастного юнца он довел до болезни, а покупательниц донимает обидными замечаниями.

– Да поймите же, господа, я ничего не могу решать самолично, – отвечал Бутмон. – Я уже поставил в известность дирекцию и скоро буду обсуждать там этот вопрос.

Из подвала донесся звон колокола, созывавшего на обед вторую смену; его отдаленный, глухой голос странно звучал в мертвой тишине магазина. Ютен и Фавье спустились в столовую. Продавцы из всех отделов сходили вниз поодиночке, а затем, собравшись вместе, устраивали толчею перед узким входом в сырой кухонный коридор, где днем и ночью горели газовые рожки. Собравшиеся напирали друг на друга молча, без разговоров, без смеха, звон посуды становился все громче, а запах еды – все сильнее. В дальнем конце коридора очередь внезапно замирала перед окошком раздачи. Повар, стоявший между стопками тарелок, погружал половник или вилку в медные чаны с едой и раздавал порции. Когда он отодвигался в сторону, из-за его тучной фигуры в белом фартуке показывалось огненное жерло плиты.

– Ну вот, так я и знал! – проворчал Ютен, читая меню, написанное мелом на черной доске, висевшей над окошком. – Говядина под острым соусом или морской скат… Хоть бы когда-нибудь в этом паршивом заведении дали жаркое! Эта вареная говядина и рыба уже в рот не лезут!

И действительно, рыбу все они единодушно игнорировали – тазик, где лежал скат, был полон. Фавье, однако, взял именно его. А Ютен, стоявший за ним, нагнулся к окошку и бросил:

– Говядину под соусом.

Повар не глядя воткнул вилку в кусок мяса, вылил на него половник соуса, и Ютен, задохнувшись от обдавшего его жара плиты, унес свою порцию; теперь за его спиной монотонно, словно заклинание, звучало: «Говядину под соусом… Говядину под соусом…» – и повар непрерывно раздавал мясо, накалывая его на вилку и поливая соусом ритмичными, четкими движениями хорошо отлаженного часового механизма.

– Да он же совсем остыл, этот их скат! – объявил Фавье, получив холодную рыбу.

Теперь все шли осторожно, стараясь не наклонять тарелки и не задевать друг друга. Десятью шагами дальше находился буфет – еще одно окошечко с блестящим оловянным прилавком, на котором стояли рядами маленькие откупоренные бутылочки вина, еще мокрые после мытья. Каждый проходивший брал свободной рукой одну из них и пробирался к своему столу, стараясь не расплескать вино.

Ютен недовольно бурчал:

– Ничего себе прогулочка, с посудой в руках!

Фавье и Ютен ели в самой дальней столовой, в конце коридора. Все эти помещения, каждое площадью пять метров на четыре, некогда служили винными погребами; затем их переоборудовали в столовые, стены оштукатурили и покрасили в желтый цвет, однако сырость съедала краску, и по ним зеленоватыми пятнами расползалась плесень; из узких окошек, выходивших наружу на уровне тротуара, сочился бледный дневной свет, каждую секунду перебиваемый неясными тенями прохожих. Что в июле, что в декабре здесь стояла удушливая жара, насыщенная зловонными запахами близкой кухни.

Ютен вошел в зал первым. На столах, прикрепленных узким торцом к стене и накрытых клеенкой, были расставлены стаканы и разложены приборы по числу обедающих. На обоих концах стола ждали стопки сменных тарелок, а посередине блюдо с длинным караваем, в котором торчал нож. Ютен поставил бутылочку и тарелку, вынул свою салфетку из нижнего отделения шкафчика – единственного украшения столовой – и с тяжким вздохом сел к столу, объявив:

– А я все-таки здорово проголодался!

– Вот всегда так, – отозвался Фавье, усаживаясь слева от него. – Когда подыхаешь с голоду, жрать-то и нечего.

Стол, рассчитанный на двадцать два места, был уже полностью занят. Поначалу в зале только и слышалось что громкий стук вилок да шумное чавканье молодых парней, изнуренных ежедневной тринадцатичасовой работой. Раньше приказчикам, которым отпускали на обед целый час, разрешалось покинуть магазин, чтобы выпить где-нибудь чашку кофе; поэтому они отводили на еду минут двадцать, торопясь выйти на улицу. Однако это их развлекало; было замечено, что они возвращаются к своим прилавкам рассеянными, не думая о работе, и дирекция отменила эту вольность, запретив покидать магазин, а те, кто желал кофе, могли пить его на месте, заплатив три су. Вот почему служащие не спешили заканчивать обед – кому охота идти в отдел раньше времени?! Многие ели, одновременно почитывая газету, сложенную и прислоненную к винной бутылке. Другие, утолив первый голод, шумно переговаривались, обсуждая вечные темы – скверную еду, заработки, развлечения в прошлые выходные и планы на следующие.

– Ну, как там дела с вашим Робино? – спросил у Ютена один из продавцов.

Борьба приказчиков отдела шелков с заместителем «главного» живо интересовала весь магазин. Этот вопрос обсуждали каждодневно, даже вечерами в кафе «Сен-Рок», засиживаясь до полуночи. Ютен, сражавшийся с жесткой говядиной, лаконично ответил:

– А что Робино? Вернулся, и все тут. – Потом вдруг разозлился и закричал: – Черт подери, они мне ослятину, что ли, подсунули?! Ну сколько можно, ведь это же чистая отрава, ей-богу!

– Не расстраивайтесь, старина, – утешил его Фавье. – Вот я имел глупость взять ската, так он и вовсе протух.

Все заговорили разом, кто возмущался, кто шутил. Один только Делош, сидевший у стены, на углу стола, ел молча. Он отличался зверским аппетитом и всегда был голоден, а поскольку зарабатывал слишком мало, чтобы позволить себе оплатить добавку, отреза́л огромные ломти хлеба и с видом гурмана жадно заглатывал самую неаппетитную еду. Вот почему остальные потешались над ним, выкрикивая на весь зал:

– Эй, Фавье, отдайте своего ската Делошу, он как раз любит тухлятину! – Или: – Ютен, не мучьтесь вы с этим мясом – вон Делош съест его на десерт!

Бедняга Делош помалкивал и только смущенно пожимал плечами. Да, он оголодал вконец, но разве это его вина? К тому же все остальные, проклинавшие эту еду, тоже не оставляли на тарелках ни крошки.

Внезапно все разговоры оборвал легкий свист, предупреждавший о появлении в коридоре Муре и Бурдонкля. Жалобы служащих на питание так участились, что дирекция решила наконец самолично оценить качество пищи. Шеф-повару выдавалось по тридцать су в день на человека; из этой суммы он должен был оплачивать всё – провизию, уголь для плит, газовое освещение и работу персонала, а дирекция наивно удивлялась недовольству служащих. Нынче утром каждый отдел выбрал представителя продавцов; Миньо и Льенар вызвались говорить с начальством от имени товарищей. Вот почему в зале настала мертвая тишина: все жадно вслушивались в голоса, доносившиеся из соседнего помещения, куда только что вошли Муре и Бурдонкль. Этот последний объявил, что говядина превосходна, хотя Миньо, возмущенный такой откровенной ложью, твердил: «Да вы попробуйте ее прожевать, тогда убедитесь!» А Льенар, принюхиваясь к скату, мягко приговаривал: «Да он же тухлый, господа!» В конце концов Муре стал уверять самым сердечным тоном, что сделает все возможное для удовлетворения своих служащих, ведь он им отец родной, он готов питаться черствым хлебом, лишь бы их хорошо кормили.

– Обещаю вам расследовать это дело! – заключил он, повысив голос, чтобы его услышали во всех помещениях.

На этом инспекция начальства закончилась, и в столовой снова застучали вилки. Ютен сказал, понизив голос:

– Вот-вот, жди и надейся, а пока питайся обещаниями!.. Н-да, на красивые слова они не скупятся. Хочешь послушать щедрые посулы – пожалуйста! А людей кормят всякой гадостью и чуть что – вышвыривают на улицу, как собаку!

Давешний продавец, который уже спрашивал о Робино, снова обратился к Ютену:

– Так что там с вашим Робино?

Но тут его голос утонул в грохоте посуды. Приказчики сами меняли свои тарелки на чистые; их стопки таяли на глазах, и справа и слева. Когда поваренок внес два больших жестяных блюда, Ютен возмутился:

– Рис с тертыми сухарями – ну это уж слишком!

– Сгодится вместо клея – считайте, что сэкономили два су! – откликнулся Фавье, накладывая рис на тарелку.

Одним это блюдо пришлось по вкусу, другие величали его «клейстером». А те, кто был занят чтением газет, сидели молча, смакуя какой-нибудь фельетон и даже не замечая, что кладут в рот. Но все как один вытирали вспотевшие лица; тесное помещение постепенно заволакивал рыжеватый пар. По разгромленным столам все так же метались взад-вперед черные тени прохожих.

– Передайте хлеб Делошу! – крикнул какой-то шутник.

Хлеб едоки отрезали себе сами, а отрезав, снова втыкали нож по самую рукоятку в середину каравая, который передавали из рук в руки.

– Меняю свой рис на десерт, есть желающие? – спросил Ютен.

Заключив сделку с каким-то тщедушным юнцом, он попытался таким же образом отделаться от своего вина, но это ему не удалось: вино все считали отвратительным.

– Так вот, я уже сказал, что Робино вернулся, – продолжал он, стараясь перекричать шумные разговоры и смех окружающих. – Но дела у него обстоят скверно… Представьте себе: он сбивает продавщиц с пути истинного! Да-да, например, устраивает им приработок – шить галстуки!

– Тише! – прошептал Фавье. – Вон как раз суд идет!

И он указал глазами на Бутмона, который шагал по коридору между Муре и Бурдонклем; все трое что-то обсуждали, негромко, но оживленно. Столовая для заведующих отделами и их помощников находилась прямо напротив. Бутмон увидел проходившего Муре, встал из-за стола, поскольку уже кончил есть, и заговорил с ним о распрях в своем отделе и о том, как сложно руководить подчиненными в такой ситуации. Оба начальника слушали его с неудовольствием, им не хотелось жертвовать Робино – первоклассным продавцом, работавшим еще при жизни мадам Эдуэн. Но едва речь зашла о галстуках, как Бурдонкль вскипел. Он что, с ума сошел, этот Робино, – посредничать и добывать их продавщицам приработки?! Дирекция платит этим девицам достаточно хорошее жалованье; если они вздумают шить по ночам, усталость скажется на их дневной работе в магазине, это всякому ясно; таким образом они обкрадывают свою фирму и вредят здоровью, которое им не принадлежит. Ночью положено спать, и все обязаны спать, а непокорных выставят за дверь!

– Ого, кажется, дело плохо, – заметил Ютен.

Трое мужчин, разговаривая, медленно прохаживались по коридору мимо распахнутой двери в столовую, и продавцы жадно смотрели на них, пытаясь истолковать каждый подмеченный жест. Они даже забыли о рисе в сухарях, где один из кассиров только что обнаружил пуговицу от кальсон.

– Я разобрал слово «галстуки», – сказал Фавье. – А вы заметили, как у Бурдонкля сразу побелел нос от злости?

Однако и сам Муре разделял возмущение своего компаньона. Продавщица, вынужденная шить галстуки ночами, – это казалось ему покушением на устои «Дамского Счастья». Кто она такая – эта дуреха, не способная обеспечить себя с помощью жалованья и премиальных?! Но стоило Бутмону назвать имя девушки, как он смягчился и тут же нашел ей оправдание. Ах да, это новенькая, такая тщедушная девчушка, не очень-то умелая, но обремененная какой-то родней, как ему говорили. Бурдонкль прервал Муре, заявив, что ее следует немедленно уволить. Он с самого начала знал, что из этой замухрышки ничего хорошего не выйдет; казалось, в нем говорит какая-то личная скрытая злоба. Муре, чуточку смутившись, принужденно рассмеялся:

– Господи, нельзя же быть таким жестоким, – может, простим ее на первый раз? Достаточно вызвать ее в дирекцию и отчитать. В сущности, вся вина лежит на Робино, который соблазнил девушку этим заработком, а ведь должен был, напротив, отвадить ее от таких дел, будучи опытным, заслуженным продавцом, знающим принципы нашей фирмы!

– Ого, кажется, теперь хозяин смеется! – заметил Фавье, когда трое собеседников снова прошли мимо распахнутой двери.

– Ах, черт побери! – выругался Ютен. – Ну, если они все-таки навяжут нам этого Робино, придется устроить им светопреставление!

Бурдонкль пристально посмотрел на Муре и с легким презрением покачал головой, давая понять, что все понял и считает его поведение легкомысленным. Бутмон снова начал жаловаться: его продавцы грозятся уйти, а ведь среди них есть превосходные работники. Но главным доводом, убедившим обоих начальников, явилось сообщение о том, что Робино завел дружбу с Гожаном: ходят слухи, что тот подбивает его построить свой магазин в этом же квартале и предлагает самый что ни на есть щедрый кредит, лишь бы только нанести ущерб «Дамскому Счастью». Наступила тяжкая пауза. Вот оно что: значит, Робино замыслил войну? Муре слегка помрачнел, однако сделал вид, что ему все нипочем, и уклонился от окончательного решения, словно речь шла о пустяках. Мол, сперва нужно потолковать с Робино, а там видно будет. И он принялся подшучивать над Бутмоном, отец которого, хозяин скромной лавки в Монпелье, приехал позавчера в Париж и чуть не задохнулся от испуга и возмущения, попав в огромный холл, где безраздельно царил его сын. И они посмеялись над стариком, который скоро пришел в себя и начал хаять все подряд, объявив с апломбом, присущим всем южанам, что эти нововведения разорят магазин дотла.

– А вот и Робино! – прошептал заведующий отделом. – Я отослал его в сортировочную, чтобы избежать открытого конфликта… Простите за настойчивость, но ситуация сильно обострилась – нужно срочно что-то решать.

Робино и в самом деле прошел мимо них, поклонившись, и сел к столу.

Но Муре повторил:

– Там видно будет.

И они ушли. Ютен и Фавье тщетно смотрели в коридор – те больше не появились, и это их успокоило. Неужто директора станут теперь спускаться сюда ежедневно и считать каждый съеденный кусок? Веселые дела, нечего сказать, если за ними будут следить даже за столом! На самом деле их злость объяснялась тем, что они увидели вернувшегося Робино, а благодушие директора заставило их усомниться в успешном исходе затеянной ими войны. Они перешли на шепот и стали искать новый повод для обид.

– Я подыхаю с голоду! – громко произнес Ютен. – После такого обеда хочется есть еще больше, чем когда садишься за стол!

А ведь он уже съел две порции конфитюра – свою и ту, что обменял на рис. И все же закричал во весь голос:

– Эх, разориться, что ли, еще на одну?.. Виктор, давай сюда третью порцию!

Официант уже раздал почти все десерты. Затем он принес кофе: те, кто его пил тут же, на месте, платили по три су за чашку. Некоторые продавцы выходили в коридор, ища укромный уголок, чтобы покурить. Другие, разомлев, так и сидели у столов, загроможденных грязной посудой, – скатывали шарики из хлебного мякиша, вяло обсуждали одни и те же истории, уже не замечая ни запаха подгоревшего сала, ни душной жары, от которой багровели лица. В помещении с запотевшими стенами и сводами в пятнах плесени нечем было дышать. Делош, объевшийся хлебом, молча стоял в углу, переваривая пищу и глядя наверх, в оконце: это было его обычное послеобеденное развлечение – любоваться ногами прохожих, от ступней до щиколоток; грубые башмаки, элегантные сапоги, изящные женские ботинки мелькали на миг в узком отверстии, образуя нескончаемый парад живых ног, одних лишь ног, ни туловищ, ни голов. В дождливые дни все они были очень грязными.

– Как, уже пора? – воскликнул Ютен.

И действительно, в конце коридора зазвонил колокол – нужно было освободить места для третьей смены. Официанты уже входили в залы с ведрами теплой воды и губками, готовясь протирать клеенки на столах. Залы медленно пустели, продавцы возвращались в свои отделы, лениво поднимаясь по лестнице. А повар в кухне снова встал на свое место у раздаточного окна, между чанами с говядиной и скатом, вооружившись большой вилкой и половником, чтобы снова и снова наполнять тарелки ритмичными движениями хорошо отлаженного механизма.

Ютен и Фавье, поднимавшиеся последними, столкнулись с Денизой.

– Господин Робино вернулся, мадемуазель, – с издевательской учтивостью сообщил первый из них.

– Он там еще обедает, – добавил второй, – но если вам невтерпеж, то можете войти.

Дениза, даже не посмотрев на них, молча продолжала спускаться по лестнице. Однако, проходя мимо открытой двери зала для заведующих и их помощников, не утерпела и заглянула туда. Робино действительно сидел за столом. Значит, нужно попытаться переговорить с ним после обеда; и девушка направилась дальше, к своему залу в конце коридора.

Женщины обедали в двух отдельных помещениях. Дениза вошла в первое из них. Здесь также некогда находился винный погреб, ныне превращенный в столовую, только чуть более комфортную, чем мужская. На овальном столе в центре комнаты лежали только пятнадцать приборов, вино было разлито по графинам, а справа и слева красовались два блюда – одно с говядиной под соусом, второе со скатом. Двое официантов в белых фартуках обслуживали женщин, что избавляло их от ожидания перед раздаточным окном. Дирекция сочла, что так будет пристойнее.

– Вы что, куда-то заходили? – спросила Полина; она уже сидела за столом и отрезала себе хлеб.

– Да, – солгала Дениза, покраснев, – я провожала покупательницу в кассу.

Клара подтолкнула локтем сидевшую рядом с ней продавщицу. Что это нынче творится с растрепой – прямо сама не своя! Получает письмо за письмом от своего любовника, потом бегает как угорелая по магазину – якобы ей поручили сходить в мастерскую, а там и ноги ее не было. Нет, как-то все это подозрительно! И Клара, жуя своего ската без всякого отвращения, с аппетитом девушки, знавшей в детстве лишь прогорклое сало, заговорила про жуткую драму, о которой кричали все газеты:

– Вы читали, как мужчина располосовал бритвой горло своей любовницы?

– Ну и что такого, – ответила молоденькая бельевщица с хорошеньким нежным личиком. – Он ведь застукал ее с другим, сама виновата.

Полина возмущенно вскинулась:

– Ничего себе! Значит, если девушка кого-то разлюбила, ей можно и глотку за это перерезать?! Ну знаете ли… – И она, не договорив, окликнула официанта: – Пьер, это не мясо, а подошва, его не разжевать. Скажите там, на кухне, чтоб мне сделали омлет, – я приплачу. Да только попышнее, пожалуйста!

У Полины всегда были при себе сладости; в ожидании своего заказа она вынула из кармана шоколадные конфетки и начала есть их с хлебом.

– Конечно, с такими господами шутки плохи, – согласилась Клара. – Бывают же на свете эдакие ревнивцы! Вот я еще слышала, как один рабочий скинул свою жену в колодец.

Она не спускала глаз с Денизы, и ей показалось, что она угадала правду: та побледнела. Значит, эта недотрога и впрямь обманула своего любовника и теперь испугалась, что тот ее отлупит. Вот была бы потеха, если б он ее отделал прямо в магазине, – небось этого-то она и боится. Но тут разговор зашел о другом: одна из продавщиц стала рассказывать, как она чистит бархат. Потом заговорили о пьеске, которую дают в «Гете», – там маленькие девочки отплясывают куда лучше, чем взрослые танцовщицы. Полина, которой сперва показалось, что ее омлет пережарен, покривилась, но, отведав его, нашла вполне съедобным и опять повеселела.

– Ну-ка, передайте мне вино, – попросила она Денизу. – Почему бы вам тоже не заказать омлет?

– О, с меня вполне хватит говядины, – ответила девушка; чтобы избежать лишних расходов, она ела только то, что подавали, какой бы отвратительной ни была эта пища.

Когда официант принес рис с тертыми сухарями, женщины возмутились: они уже оставили его нетронутым на прошлой неделе и надеялись, что больше эту гадость не подадут. Одна лишь Дениза, наслушавшись рассказов Клары и еще больше испугавшись за Жана, машинально съела рис, не замечая, с каким отвращением на нее смотрят окружающие. Девицы наперебой заказывали дополнительные блюда, объедались конфитюром – здесь считалось «шикарным» питаться за свои деньги.

– А знаете, что объявила дирекция? – сказала хорошенькая продавщица из отдела белья. – Она обещала…

Но ее тут же со смехом прервали: хватит, надоело уже это начальство! Все обедающие пили кофе, кроме Денизы: она уверяла, что плохо его переносит. После десерта женщины засиделись перед пустыми чашками – и продавщицы из бельевого, похожие в своих шерстяных платьицах на простеньких мещанок, и девушки из отдела готового платья, с салфетками на груди, чтобы не запачкать свои шелковые наряды, – точь-в-точь знатные дамы, спустившиеся в людскую, чтобы пообедать вместе со служанками. Официанты открыли было заслонку отдушины, чтобы хоть как-то освежить душный, зловонный воздух столовой, но ее сразу пришлось затворить – на улице так грохотали фиакры, словно ездили прямо тут, по столу.

– Тихо! – шепнула Полина. – Этот скот явился!

То был инспектор Жув. Он любил наведаться в столовую к концу обеда, особенно в зал для женщин. Впрочем, это входило в его обязанности. Старик заявлялся сюда с приторной улыбочкой, иногда заговаривал с девушками, спрашивал, довольны ли они обедом. Но поскольку он всем надоел, они спасались бегством, хотя колокол еще не возвестил конец перерыва, – Клара исчезла первой, за ней последовали остальные. В столовой остались только Дениза и Полина, которая уже выпила кофе и снова сосала конфетки.

– Ну ладно, я пошла, – сказала она, вставая из-за стола, – хочу отправить рассыльного за апельсинами. А вы идете?

– Скоро пойду, – ответила Дениза, жуя хлебную корочку: она решила выйти последней, чтобы переговорить с Робино где-нибудь на лестнице.

Когда девушка увидела, что оказалась наедине с Жувом, ей стало не по себе; она тоже направилась к двери. Но тут инспектор загородил ей дорогу со словами:

– Мадемуазель Бодю…

Он стоял перед ней, улыбаясь с отеческим видом. Густые сивые усы и волосы бобриком придавали ему вид почтенного бывалого воина, на выпяченной груди красовалась орденская ленточка. И Дениза успокоилась.

– Что вам угодно, господин Жув? – спросила она.

– Нынче утром я приметил, как вы там наверху, за коврами, болтали с подружкой. Вам известно, что это нарушение правил, и если я представлю рапорт… Похоже, эта Полина очень вас любит? – Его усы подрагивали, огромный бугристый нос – признак животного вожделения – побагровел. – Ну так как же? С чего это вы так милуетесь?

Дениза ничего не поняла, но слегка встревожилась. Инспектор подошел слишком близко, дышал ей в лицо.

– Да, правда, господин Жув, мы с ней разговаривали, – пролепетала девушка. – Но разве это преступление – поболтать несколько минут?.. Вы всегда так добры ко мне, спасибо вам.

– А мне не полагается быть добрым, – ответил он. – Я обязан нести свою службу. Но вы такая пригожая барышня…

С этими словами Жув придвинулся поближе, и тут Дениза испугалась не на шутку. Ей вспомнились рассказы Полины, да и все прочие истории, услышанные от продавщиц, – якобы инспектор так запугивал некоторых провинившихся, что им приходилось покупать его снисходительность. Правда, в магазине он ограничивался мелкими любезностями: благосклонно похлопывал по щечкам безропотных девушек, брал их за руки, поглаживал и долго не отпускал, как бы по рассеянности. Все это выглядело вполне невинно, и Жув давал волю своему животному вожделению только за стенами магазина, когда жертва соглашалась прийти к нему домой, на улицу Муано, «выпить чашку чая с тартинками».

– Оставьте меня, – прошептала девушка, отступив назад.

– Ну-ну, вы же не будете дичиться друга, который покрывает ваши делишки… Будьте полюбезнее, приходите ко мне сегодня вечерком посидеть за чаем с тартинками. Приглашаю от чистого сердца.

Но теперь Дениза уже возражала в полный голос, твердя:

– Нет! Нет!

Столовая была пуста, официант куда-то пропал. Жув, чутко прислушиваясь к звукам в коридоре, быстро огляделся; возбужденный до крайности, он уже забыл о своем служебном достоинстве, о невинных отеческих вольностях и попытался поцеловать ее в шею, бормоча:

– Ах ты, злючка… дикарка… Ну можно ли быть недотрогой, с такими-то волосами! Так вы приходите вечерком, поразвлечемся…

Багровое лицо старика было уже совсем близко; девушка чувствовала его тяжелое прерывистое дыхание, и ее замутило от испуга и отвращения. Собравшись с силами, она оттолкнула Жува так резко, что он пошатнулся и едва не упал на стол. К счастью, перед ним стоял стул, на который старик и рухнул, но при этом от сотрясения на столе опрокинулся графин с вином, и оно забрызгало белый галстук инспектора и его красную ленточку. Старик даже не подумал отряхнуться, он сидел, задыхаясь от ярости, ошеломленный резким отпором девушки. Как она посмела – он ведь ни к чему ее не принуждал, ничего такого не хотел, пригласил к себе по доброте душевной!

– Ну, вы об этом пожалеете, мадемуазель, помяните мое слово!

Дениза выбежала из столовой. Как раз в этот момент зазвонил колокол, и девушка, все еще дрожавшая от потрясения, забыла о Робино, поднялась в свой отдел, а потом уже не смела и думать о том, чтобы спуститься. Теперь, в разгар дня, солнце буквально раскалило фасад магазина со стороны площади Гайон, и в салонах второго этажа все задыхались от жары, несмотря на плотные шторы. Несколько женщин, которые забрели в отдел, издергали девушек капризами, но так ничего и не купили. Весь отдел зевал от скуки под сонным взглядом мадам Орели. Наконец, около трех часов дня, Дениза увидела, что начальница задремала, тихонько выскользнула из отдела и побежала через весь магазин, приняв озабоченный вид. Чтобы сбить с толку любопытных, которые могли за ней проследить, девушка не сразу пошла вниз, в отдел шелков: сначала она притворилась, будто у нее есть дело в секции кружев, окликнула Делоша, задала ему какой-то невинный вопрос, потом, спустившись на первый этаж, прошла через отдел руанских ситцев и уже вошла было в отдел галстуков, как вдруг в изумлении замерла на месте: перед ней стоял Жан.

– Господи, что ты тут делаешь? – побледнев, пролепетала девушка.

Жан был в своей рабочей блузе, с непокрытой головой; его растрепанные светлые волосы падали завитками на нежную, почти девичью шею. Он стоял перед витриной с узкими черными галстуками и, казалось, о чем-то мучительно размышлял.

– Что ты тут делаешь? – повторила Дениза.

– Как – что? Тебя дожидаюсь… Ты же мне запретила приходить в твой отдел. Ну вот я вошел сюда, но никому ничего не сказал, можешь не волноваться. Если хочешь, притворись, будто мы незнакомы.

Продавцы уже поглядывали на них с недоумением. Жан понизил голос до шепота:

– Знаешь, она решила прийти вместе со мной. Да-да, она здесь, ждет на площади, у фонтана… Дай мне пятнадцать франков, иначе мы погибли, это так же верно, как то, что светит солнце!

Дениза была потрясена. Служащие уже навострили уши и хихикали, довольные этим нежданным развлечением. Вспомнив, что за отделом галстуков есть дверь, ведущая в подвал, девушка поспешно втолкнула туда брата и заставила спуститься. Жан шел вниз, продолжая несвязно рассказывать свою историю, подыскивая убедительные объяснения и боясь, что сестра ему не поверит:

– Эти деньги не для нее – она-то женщина порядочная… А ее мужу и вовсе наплевать на какие-то пятнадцать франков! Он свою жену не уступил бы никому и за миллион. У него фабрика клея, разве я тебе не говорил? Такие приличные люди… Нет, это для одного мерзавца, ее друга, который нас застукал, и вот, понимаешь, если я ему не дам эти пятнадцать франков, то он сегодня же вечером…