Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 55 страниц)

Госпожа Дефорж повысила голос, невольно выдав раздражение и обиду. Они все еще стояли на тротуаре, но толпа уже потянула их за собой, и они отдались потоку, который почти нес их вперед. Чтобы слышать друг друга, приходилось перекрикиваться, и дамы принялись обсуждать госпожу Марти. Ходили слухи, что ее бедный муж заболел манией величия (а довела его до безумия собственная жена!), поверил, что ему доступны все недра земные, золотые прииски и алмазные шахты.

– Бедолага, – вздохнула мадам Гибаль. – Всегда ходил в поношенной одежде, изнурял себя уроками… А что она?

– Она переключилась на деньги своего дядюшки-вдовца, он поселился у племянницы после смерти жены… Госпожа Марти наверняка тоже здесь, так что мы увидимся.

Дамы изумились зрелищу, открывшемуся их глазам. Перед ними были отделы магазина, самого грандиозного в мире, если верить рекламе. Большая центральная галерея пронзала здание насквозь, с выходами на улицы Десятого Декабря и Нёв-Сент-Огюстен. Справа и слева тянулись более узкие галереи Монсиньи и Мишодьер, похожие на церковные приделы. Они были параллельны улицам с теми же названиями. Кое-где залы расширялись, как площади, пространство над ними занимали воздушные лестницы и навесные мостики, затейливо переплетавшиеся друг с другом. Внутреннюю диспозицию изменили: товары со скидкой продавали на улице Десятого Декабря, отдел шелков переехал вглубь зала Сент-Огюстен, а подняв голову в новом парадном вестибюле, можно было увидеть отдел постельных принадлежностей, который переместился на другой конец третьего этажа. Всего же отделов в «Счастье» стало пятьдесят, новые открылись сегодня, другие – самые важные – стали такими огромными по объему товаров, что пришлось из каждого сделать два. Росли торговые обороты, увеличивалась численность сотрудников, в новом сезоне она должна была составить три тысячи сорок пять человек. Следующим чудом, заставившим дам замереть от восхищения, стала феерических размеров выставка белья. В вестибюле, высоком и светлом зеркальном зале с мозаичным полом, алчущая толпа задерживалась у прилавков с дешевыми товарами. Отсюда брали начало галереи, сверкающие белизной и напоминающие северное царство, страну снегов, родину горностаев, ледники, сверкающие под солнцем. Белье было то же, что в уличных витринах, но в него вдохнули душу, превратили в собор, охваченный языками белого огня. Белый цвет царил и правил, на каждой полке белые товары слепили глаза, так что детали были неразличимы. В левой галерее Монсиньи тянулись вдаль полотно и коленкор, поднимались уступами белые скалы простыней, салфеток и носовых платков. В правой галерее Мишодьер, занятой трикотажем, шерстяными тканями и галантерейными товарами, изумляли белые конструкции из перламутровых пуговиц и декорация из белоснежных носков. Один зал был целиком обтянут мольтоном, свет шел от источника, расположенного в глубине. Центральная галерея предлагала покупательницам ленты, шейные платки, перчатки и изделия из шелка. Прилавки были завалены товарами, вокруг железных колонок клубился белый муслин, перехваченный на равных расстояниях белыми платками. Белые драпри из пике и бумазеи украшали лестничные перила. Они опоясывали залы и поднимались на третий этаж, отрастив крылья, как взлетающие лебеди. Из-под свода белые ткани ниспадали пухом, снежинками, одеяла и покрывала колыхались в воздухе, как хоругви, длинные полосы гипюра напоминали рой белых безмолвных бабочек, повсюду, паутиной на фоне летнего неба, шуршали кружева. Чудом из чудес являлся алтарь Белизны в главном зале, над отделом шелков, этакий шатер из белых гардин, струившихся со стеклянного потолка. Муслины, газ, драгоценные гипюры сходились в легкие волны, тюль с богатой вышивкой, тканные серебром полотнища восточного шелка служили задником гигантской декорации, изображающей альков с огромным девственным ложем, ожидающим сказочную белую принцессу, которая обязательно явится в один прекрасный день во всем блеске величия и подвенечной фате.

– Невероятно! – ахали дамы. – Потрясающе!

Песнь белых тканей «Дамского Счастья» можно было слушать вечно. Муре никогда не создавал ничего величественнее, весь его природный талант декоратора проявился в этом чуде. Каскады белого и кажущееся хаотичным расположение тканей, будто бы случайно упавших с полок, объединяла гармоническая фраза, все тона белого рождались, росли и расцветали в сложную оркестровку фуги, творение мастера, подхватывающее душу и уносящее ее в запредельные дали. Белый цвет доминировал, но не повторялся, один поднимался над другим, противостоял ему, дополнял и обретал фактуру света. Белую симфонию составляли матовая белизна полотна и коленкора, глухое звучание фланели и драпа, восходящая гамма бархата, шелка и атласа. Постепенно в складках появлялись огоньки, и белый цвет взлетал вместе с прозрачностью тюля. В муслине, гипюре и кружевах он был легок, как истаивающая в воздухе нота, а серебро восточного шелка в глубине заветного алькова звучало громче и звонче всего.

Между тем отделы жили своей бурной жизнью, покупатели штурмовали лифты, буфеты и читальный салон, создавалось впечатление, что целое племя снялось с места и отправилось покорять снежную пустыню. Черная толпа напоминала декабрьских конькобежцев на каком-нибудь польском озере или голландских каналах. Первый этаж попал во власть сурового прилива, составленного людской массой, в которой главенствовали восторженные женские лица. В пролетах металлического остова, по лестницам и воздушным мостикам поднималась бесконечная вереница крошечных фигурок, затерявшихся среди снежных вершин. Жарко было, как в оранжерее, хор голосов напоминал рычание могучей реки. Богатая позолота потолка, стекло в золотых переплетах рам, золотые розетки горели над Альпами невиданной выставки белья, как всемогущее солнце.

– Идемте же, – призвала спутниц госпожа де Бов, – пора двигаться дальше.

Стоявший у двери инспектор Жув заметил графиню, как только она вошла, и с этого момента не спускал с нее глаз. В какой-то момент женщина вдруг обернулась, и они встретились взглядом, а когда компания продолжила путешествие по магазину, отпустил ее вперед и притворился безразличным.

– Взгляните-ка туда! – Мадам Гибаль остановилась у первой кассы. – Фиалки! Интересно, кому пришла в голову эта чудесная идея?

Букетик белых фиалок – их тысячами закупали в Ницце – дарили каждой посетительнице, сделавшей покупку, пусть даже самую небольшую, а придумал это, конечно же, Муре, не преминувший поделиться замыслом с журналистами. Посыльные раздавали цветы под надзором инспектора, и магазин довольно скоро превратился в благоухающий свадебный сад.

– Да, идея хороша… – с завистливыми нотками в голосе признала госпожа Дефорж.

Уйти дамам помешал разговор двух продавцов – они перешучивались насчет фиалок. Первый, высокий и худой, удивлялся:

– Итак, патрон все-таки женится?

– Ничего еще не решено, но цветы закупили, – отвечал толстый коротышка.

– Что я слышу?! – воскликнула графиня де Бов. – Господин Муре женится?

– Все об этом говорят… – с деланым равнодушием подтвердила Анриетта. – Закономерное завершение истории…

Графиня переглянулась со своей новой подругой. Обе поняли, почему госпожа Дефорж появилась в «Дамском Счастье», несмотря на жестокую ссору с Октавом.

– Я, пожалуй, останусь с вами, – заявила мадам Гибаль, ведомая любопытством. – Встретимся с графиней позже, в читальном салоне.

– Хорошо, – согласилась госпожа де Бов. – Мне хочется пройтись по второму этажу… Ты со мной, Бланш?

Они пошли к лестнице, а инспектор Жув, не выпускавший женщину из поля зрения, начал подниматься по соседней. Мать и дочь затерялись в плотной толпе.

Разговоры во всех отделах шли только о любовной истории патрона. Несколько месяцев продавцы восхищались упорным сопротивлением Денизы, но теперь дело вдруг приблизилось к развязке. Накануне выяснилось, что девушка покидает «Счастье», презрев мольбы Муре и заявив, что ей необходим длительный отдых. Заключались пари: «Уйдет?», «Останется?». Спорили на сто су, сроком назначали ближайшее воскресенье. Самые азартные ставили на кон свой обед против свадебного банкета. Те же, кто свято верил в расставание Денизы с магазином, не рисковали деньгами – глупо без веских доводов! Девушка находится в выигрышном положении: ее обожают, она упрямится, но патрон богат, свободен и самолюбив, он может взять да и возмутиться очередным требованием. Все соглашались друг с другом в том, что девочка повела дело умело, даже изощренно хитро, и теперь идет ва-банк. «У вас есть выбор: женитесь на мне или я покину „Дамское Счастье“!»

Дениза ничего подобного не замышляла, у нее не было ни требований, ни расчета. Решение уйти проистекало из суждений посторонних людей, и суждения эти не переставали удивлять ее. Разве она хотела подобного? Демонстрировала хитрость, кокетство, честолюбие? Девушка искренне не понимала, за что ее можно было любить так неистово. Почему кто-то считает решение покинуть «Счастье» уловкой, если это единственно возможный выход?! Дениза тосковала. Ее мучили страхи: все о ней сплетничали, Муре не оставлял попыток сломить ее сопротивление, борьба с собой отнимала последние силы. Она решила уйти, чтобы не уступить Октаву, о чем жалела бы всю оставшуюся жизнь. Дениза была в отчаянии, не зная, как повести себя, чтобы ее перестали считать хищницей. Мысль о свадьбе раздражала, она готовилась решительно отказать, если Муре обезумеет настолько, чтобы сделать официальное предложение. Никто, кроме нее, не должен страдать… Необходимость расстаться с Октавом доводила ее до слез, но она упрямо твердила себе: «Так нужно; если поступить иначе, не будет тебе ни отдыха, ни радости!»

Муре прочел ее заявление, но остался холодно-отстраненным и молчаливым, боясь не совладать с гневом, потом сухо объявил, что дает ей неделю на размышления, прежде чем она совершит подобную глупость. Семь дней спустя она подтвердила, что хочет уволиться после открытия большого базара, и Муре снова сдержался и стал приводить разумные доводы: «Покинув „Дамское Счастье“, вы упустите свою удачу, вам нигде не предложат должности выше…» Муре она сказала, что пока не приискивала нового места и собирается для начала провести месяц в Валони, благо деньги у нее имеются. Муре тут же спросил, почему бы ей потом не вернуться в магазин, если дело только в самочувствии? Дениза молчала, измученная допросом, и Октав вообразил, что она едет к любовнику или, того хуже, к мужу. Разве она не заявила ему как-то вечером, что влюблена? Это признание, вырванное в час смятения, терзало сердце Октава, как ядовитая колючка. Возможно, этот мужчина – жених Денизы и она бросает все, чтобы следовать за ним. Тогда все кончено… И Муре добавил ледяным тоном, что не станет удерживать ее, раз она не хочет открыть ему истинную причину увольнения. Жесткий, но спокойный разговор ранил душу Денизы сильнее бурной сцены, которой она опасалась.

Всю неделю, что Дениза провела в магазине, Муре выглядел как живой мертвец. Инспектируя отделы, он притворялся, что не замечает ее, был сосредоточен, казался поглощенным делами. Несвойственная ему холодность скрывала от окружающих душевные метания. Им все чаще овладевало звериное бешенство, он жаждал пленить Денизу, как делали дикари, заткнуть ей рот и оставить при себе. Когда разум брал верх над эмоциями, он принимался искать практические способы удержать Денизу, но всякий раз понимал, что тут его могущество и деньги бессильны. Постепенно им стала овладевать одна мысль, она преодолевала его внутреннее сопротивление и обретала силу. После смерти госпожи Эдуэн он поклялся себе, что больше никогда не женится: первую большую удачу ему принесла женщина, значит и всех остальных он должен использовать подобным образом. Это было суеверие сродни тем, что населяли сознание Бурдонкля: директор большого магазина модных товаров должен быть холостяком, иначе не удастся сохранить власть над покупательницами и их желаниями. Женщина, допущенная в дом, меняет в нем атмосферу, изгоняет соперниц и заключает мужчину в ловушку своих эманаций. Октаву было бы проще умереть, чем сдаться, моментами Дениза казалась ему воплощенной Немезидой, олицетворением Вечной женственности, с которой ему не совладать после свадьбы. Настроение у Муре менялось быстро, он давал слабину и вновь обдумывал только что гневно отвергнутую перспективу. Чего ему бояться? Дениза так добра и разумна, что он может во всем на нее положиться. Двадцать раз в час истерзанная душа Октава подвергалась мучительной пытке. Гордость растравляла рану, он чувствовал, что теряет рассудок, когда вспоминал, что может услышать «нет», если Дениза и правда кого-то любит. На рассвете, в день большой распродажи, Муре все еще не договорился с собой, хотя через сутки его ждала разлука с любимой.

Бурдонкль вошел в кабинет патрона около трех часов дня. Муре сидел за столом, прикрыв глаза кулаками, и так глубоко задумался, что заместителю пришлось коснуться его плеча. Только после этого Муре поднял залитое слезами лицо, и они обменялись рукопожатием, как два соратника, выигравшие вместе не одно торговое сражение. Месяц назад поведение Бурдонкля совершенно переменилось: он признал верховенство Денизы и осторожно склонял патрона к женитьбе. Поступал так Бурдонкль, боясь лишиться места в ближнем круге, но были у него и другие побуждения, тайные. Дали о себе знать давние честолюбивые замыслы, мечта сожрать Муре, которому он столько времени угождал. Подобное намерение внушали воздух магазина и непрестанная борьба за лучшую жизнь, ведь торговля всегда расцветает во времена кровавых междоусобиц. Бурдонкль стал частью гигантской машины, им овладела жажда наживы, он заразился той ненавистью, которая испокон веку заставляет тощих уничтожать тучных. Он до сих пор не показал зубы из своего рода суеверного опасения лишиться удачи, но патрон впадает в детство, начал всерьез размышлять о браке с Денизой. Глупый поступок лишит его всех преимуществ молодого обаятельного вдовца, легко соблазняющего покупательниц. Может, не стоит отговаривать его? Со временем наследие этого человека, погубленного любовью к женщине, достанется ему без лишних усилий…

Бурдонкль сжимал руку Муре, испытывая грусть и жалость к товарищу, и твердил:

– Не падайте духом, женитесь на ней – и дело с концом!

Муре устыдился своего отчаяния и запротестовал:

– Фу, как глупо!.. Давайте-ка лучше обойдем отделы, посмотрим, как дела. Надеюсь, день выйдет отличный.

Они начали традиционную вечернюю инспекцию, пробираясь мимо покупателей, толпившихся у прилавков. Бурдонкль посматривал на Октава, удивленный и, чего греха таить, встревоженный всплеском невесть откуда взявшейся энергии, и жадно искал в морщинке у рта признаки страдания.

Торговля шла в бешеном темпе, здание содрогалось, как несущийся на всех парусах большой корабль. В отделе Денизы толпились матери с маленькими мальчиками и девочками, которых привели примерить новую одежду. Продавщицы вывесили все товары белого цвета, он главенствовал повсюду, при желании можно было одеть сонм теплолюбивых амуров в белые драповые пальто, платья из пике, нансука, белого кашемира и матлота, белые зуавские наряды. В центре красовалась одежда для первого причастия (хотя сезон еще не наступил): платье, вуаль из белого муслина и белые атласные туфельки. Все вместе напоминало цветущий весенний сад или огромный букет, символ невинности и восхитительного простодушия. Госпожа Бурделе усадила детей по росту – Мадлен, Эдмон, Люсьен – и попыталась утихомирить младшего. Он раскапризничался и отбивался от Денизы, которая решила одеть его в курточку из шерстяного муслина.

– Да успокойся же ты наконец!.. – прикрикнула на Люсьена мать и спросила: – Вам не кажется, что она ему узковата?

С видом многоопытной покупательницы госпожа Бурделе щупала ткань, оценивала фасон, проверяла швы.

– А впрочем, нет, – признала она. – Непростое это дело – подбирать наряды малышне!.. Теперь давайте найдем пальто для этой взрослой барышни.

Народу было так много, что Дениза решила сама поискать пальто и вдруг удивленно воскликнула:

– Жан, откуда ты здесь взялся? Что-то стряслось?

Перед девушкой стоял ее брат с большим свертком под мышкой. Неделю назад он обвенчался, и в субботу его жена, маленькая брюнетка с нервным, но очаровательным личиком, почти целый день делала покупки в «Дамском Счастье». Молодые должны были сопровождать Денизу в Валонь, она устраивала им настоящее свадебное путешествие: месяц отдыха в родных местах.

– Ты только представь, – зачастил Жан, – Тереза забыла купить кучу вещей! А кое-что нужно обменять… Но сама она очень занята и отправила меня, сейчас все объясню…

Девушка заметила младшего брата и прервала излияния Жана:

– Как, Пепе, ты тоже здесь? А почему не на занятиях?

– Не сердись, он не виноват, – защитил мальчика старший брат. – Вчера, после воскресного ужина, мне не захотелось отсылать малыша из дому. Но уже сегодня вечером он вернется в коллеж. Ему и так грустно… Только представь, мы будем гулять по Валони, а бедняга останется в Париже.

Дениза улыбалась, хотя на душе у нее было невесело. Она передала госпожу Бурделе одной из продавщиц и отвела братьев в освободившийся уголок. Малыши – она до сих пор называла их так про себя – здорово выросли. Пепе (ему очень шла школьная форма) в свои двенадцать лет был застенчив и по-прежнему нуждался в ласке. Широкоплечий Жан стал выше сестры на целую голову; он был хорош чуточку женственной красотой, и потому его белокурые волосы недавно пали жертвой ножниц ученика брадобрея. Дениза, хоть и осталась все тем же тщедушным воробышком, относилась к братьям как заботливая мать. Сейчас она перезастегнула сюртук Жана, чтобы он не выглядел светским фатом, проверила, есть ли у Пепе чистый платок, заметила слезы в глазах мальчишки и тихонько пожурила его:

– Будь благоразумен, милый, учебу прерывать нельзя. Мы с тобой поедем в Валонь на каникулах… Хочешь чего-нибудь? Может, дать тебе денежек? – Она повернулась к Жану. – Не сбивай его с толку, не то навоображает бог знает чего!.. Веди себя как взрослый.

Дениза отдала Жану половину своих сбережений – четыре тысячи франков – на семейное обустройство. За коллеж Пепе приходилось платить кругленькую сумму, так что почти все деньги, как и в прежние времена, уходили на братьев. Ради них она жила, ради них работала. Так будет всегда, ведь она снова поклялась никогда не выходить замуж.

– Ладно, ладно, давайте займемся делом! – нетерпеливо воскликнул Жан. – В этом свертке пальто Терезы, оно табачного цвета…

Молодой человек неожиданно замолчал, Дениза резко обернулась и увидела Муре. Он уже несколько минут наблюдал, как Дениза возится с мальчишками, отчитывает, обнимает, одергивает одежду, вертя их за плечи. Она сейчас напоминала молодую мать, меняющую младенцу пеленку. Стоявший в сторонке Бурдонкль притворялся, что следит за продавцами, но не упускал ни одной детали этой важной сцены.

– Они ваши братья? – спросил наконец Муре официально-ледяным тоном, каким теперь всегда разговаривал с девушкой.

Дениза, ценой невероятных усилий сохранив хладнокровие, ответила:

– Да, господин Муре… Старшего жена прислала за покупками.

Муре внимательно пригляделся к святому семейству и сказал:

– Младший очень вырос. Мы виделись как-то раз вечером, в Тюильри.

Его голос дрогнул. Потрясенная Дениза нагнулась и притворилась, что поправляет Пепе ремень, иначе лицо выдало бы ее смятение. Разрумянившиеся братья улыбались патрону сестры.

– Они похожи на вас, – добавил Муре.

– О нет, мальчики гораздо красивее! – воскликнула Дениза.

Муре сравнивал лица, чувствуя, что вот-вот взорвется. Как же сильно она любит братьев! Он было повернулся, чтобы уйти, передумал, шагнул к девушке и шепнул ей на ухо:

– Зайдите ко мне в кабинет, когда последняя покупательница покинет магазин. Я хочу поговорить с вами, прежде чем мы расстанемся навсегда.

Октав продолжал обход, он злился на себя за неуместный порыв и мучился вопросами. Что на него нашло при виде Денизы с братьями? Почему он снова повел себя как утративший волю безумец? Ладно, вечером все будет кончено, они простятся и больше не увидятся.

Дениза вернулась к госпоже Бурделе и спросила, подошло ли девочке пальто.

– Да, оно прекрасно сидит, и на сегодня это последняя трата, иначе я разорюсь!

Освободившись, девушка выслушала пояснения Жана и повела его в отделы, подумав: «Он может заблудиться, а уж растеряется наверняка!» Для начала они решили обменять пальто табачного цвета на белое, того же фасона и размера.

В отделе готового платья выставили на продажу вещи нежных цветов, летние жакеты и мантильи из невесомого шелка и шерсти с пестрыми узорами. Основные продажи происходили в другом месте, так что покупательниц было немного и обслуживали их новые продавщицы. Клара исчезла месяц назад: одни утверждали, что она сбежала с мужем покупательницы, другие уверяли, что видели ее на улице, среди девиц легкого поведения. Маргарита собиралась вернуться в Гренобль, стать хозяйкой родительской лавки и выйти замуж за давно поджидавшего ее кузена.

Неизменным действующим лицом оставалась тучная мадам Орели, с властным, матовым, как у античной статуи, лицом. Ее сын Альбер все так же чудил, отчего мать очень страдала и не переезжала в деревню, – финансы семьи сильно пострадали, и Ломмы могли потерять имение в Риголь близ Рамбуйе. Поруганный семейный очаг словно бы наказывал почтенную чету, однако госпожа Ломм снова стала выезжать на пикники с продавщицами, а кассир играл на валторне. Бурдонкль недовольно поглядывал на матрону, удивляясь, что той не пришло в голову подать в отставку. «Слишком стара для торговли!» Скоро прозвучит отходная для династии Ломмов.

– А, это вы, дорогая? – с преувеличенной сердечностью поприветствовала она Денизу. – Хотите обменять пальто? Сейчас все сделаем… Кто эти взрослые мужчины… неужто ваши братья?

Гордячка готова была и на колени встать, чтобы угодить Денизе. Повсюду в магазине разговоры велись только об уходе заведующей детским отделом, а мадам Орели так рассчитывала на заступничество бывшей заместительницы!

– Говорят, вы нас покидаете… – сказала она, понизив голос. – Как такое возможно?

– И тем не менее это чистая правда.

Маргарита прислушивалась к разговору и сочла возможным вмешаться. Она была помолвлена, и выражение ее одутловатого лица стало еще брезгливее.

– Вы правильно поступаете! – заявила она. – Главное в этой жизни – самоуважение, так ведь? Прощайте, дорогая, жаль, что мы расстаемся…

К прилавку подошли покупательницы, и госпожа Орели строго призвала Маргариту к порядку. Дениза взяла пальто, чтобы самой обменять его, но заведующая не позволила и кликнула посыльную. Эта должность была одним из нововведений, подсказанных Муре Денизой ради облегчения жизни продавщиц.

– Проводите мадемуазель, – приказала матрона, передавая пальто девушке. – Прошу вас, не торопитесь, подумайте еще… – обратилась она к Денизе. – Все мы сожалеем о вашем решении.

Довольные приключением Жан и Пепе последовали за сестрой в отдел приданого. Тереза попросила Жана взять еще полдюжины сорочек, похожих на те, что она купила в субботу. В бельевых отделах, где все полки являли глазам покупательниц вороха белоснежных товаров, стояла невыносимая духота, продвигаться вперед из-за толчеи было затруднительно.

В отделе корсетов толпу развлекло курьезное недоразумение. Госпожа Бутарель – на сей раз она приехала в столицу с мужем и дочерью – с утра бороздила галереи, собирая приданое к свадьбе своей девочки. Дама то и дело советовалась с мужем, так что процесс затянулся. В отделе белья девушка занялась изучением панталон, а мать решила примерить корсет. Бутарель, толстый одышливый сангвиник, заскучал, отправился на поиски жены и в конце концов обнаружил ее в примерочной, где ему любезно предложили присесть и подождать. Кабинки, разделенные матовыми стеклянными стенками, были очень узкими, и дирекция из соображения приличий даже мужьям не рекомендовала заходить туда. Продавщицы метались, а в дверях мелькали женские силуэты в рубашках и нижних юбках с обнаженными руками и шеей, полные, с дебелой плотью, худые с кожей цвета старой слоновой кости. На стульях скучали мужчины. Бутарель вдруг впал в ярость и начал требовать, чтобы ему предъявили жену. Он желал знать, что с ней делают, и заявил: «Я не позволю супруге раздеваться в мое отсутствие!» Успокоить его не удавалось – он почему-то уверил себя, что в кабинках творятся неподобающие вещи. Люди в толпе смеялись, и госпоже Бутарель пришлось выйти к мужу.

Дениза, Жан и Пепе следовали по анфиладе залов, где в разных отделах продавали предметы женского туалета, не выставляемые напоказ. Корсеты и турнюры занимали целое отделение: простые, с длинной талией, в виде панциря, в основном белые, разложенные по тонам как опахало. Целая армия манекенов без головы и ног – торсы, обтянутые шелком, – возбуждали порочную чувственность, а рядом, на перекладинах, висели турнюры из конского волоса и блестящего атласа, напоминая огромные упругие, карикатурного вида лошадиные крупы. Дальше начиналась выставка изящных дезабилье, то ли оставленных, то ли забытых в комнатах юными прелестницами, раздевшимися донага. Тонкое белье, манжеты, жабо и воротнички, ворох легких безделиц, похожих на снежный мох, лежали в коробках. Здесь же были ночные кофточки, короткие лифы, матинетки и пеньюары из полотна, нансука и кружев. Взгляд притягивали длинные, свободные, тончайшие белые одеяния, в которых так сладко просыпаться утром после ночи любви. Нижнее белье – белые юбки разной длины, обтягивающие бедра, с длинным треном, перкалевые, полотняные и пикейные панталоны, широченные, только для женской фигуры, ночные сорочки с пуговицами до самого ворота, дневные, открывающие грудь, на узеньких лямках, из простого коленкора, ирландского полотна, батиста или прозрачной вуали, так эротично соскальзывающей с плеч на бедра. Ассортимент товаров в отделе приданого наводил на нескромные мысли, ибо женщину здесь крутили и вертели, рассматривали сверху и снизу, притом не только мещанку, покупающую дешевое белье, но и гордячку из высшего общества, предпочитающую кружева. Альков, таинственное, скрытое от посторонних глаз место с его роскошью, плиссировками и кружевной отделкой, демонстрировал все, что будило чувства и желания, привлекая покупательниц дорогостоящими фантазиями. Женщина одевалась в шуршащие юбки, сорочку, выглаженную портнихой, прохладные панталоны, еще не отлежавшиеся после хранения в коробке, перкаль и батист, бездушные на прилавках, оживали, соприкоснувшись с человеческой плотью. В будущем им суждено пропитаться теплыми ароматами любви. Белая дымка, подданная Ночи, поднималась, обнажая розовое колено, сводящее мужчин с ума. Следующий зал был королевством новорожденных, здесь чувственно-белая кожа женщины сливалась воедино с молочной невинностью младенца. Любовница превращалась в мать среди помочей из пушистого пике, фланелевых чепчиков, одеялец, капоров, крестильных рубашечек, кашемировых шубок.

– А знаешь, вот эти сорочки, они со специальной кулиской, – мечтательно произнес Жан, обращаясь к Денизе. Он разгорячился, его глаза восторженно сверкали – молодому супругу Терезы было очень уютно среди женских вещичек.

В отделе приданого навстречу Денизе выбежала Полина и сразу завела разговор на волновавшую весь магазин тему (две продавщицы даже ухитрились поссориться из-за разницы во мнениях):

– Вы останетесь с нами, так ведь? Что я буду без вас делать?!

Дениза покачала головой и подтвердила, что увольняется с завтрашнего дня. Полина застонала:

– Нет-нет-нет, о господи, нет, вы верите, что так и будет, но я-то знаю… У меня ребенок, вы должны сделать меня заместительницей. Божэ на вас рассчитывает, дорогая.

Полина одарила подругу сияющей улыбкой человека, уверенного в собственной правоте, и принесла шесть сорочек. Услышав от Жана, что дальше они пойдут за носовыми платками, она вызвала посыльную, чтобы та отнесла сорочки на кассу вместе с пальто, оставленным девушкой из отдела готового платья. Появилась мадемуазель де Фонтене, недавно вышедшая замуж за Жозефа и получившая место по протекции Денизы. Одета она была в черную блузу с цифрой на плече, вышитой желтой шерстяной ниткой.

– Следуйте за мадемуазель, – велела Полина, наклонилась к уху Денизы и сказала, понизив голос: – Мы ведь договорились? Я – заместительница!

Дениза со смехом пообещала, решив тоже пошутить, и вместе с Пепе и Жаном в сопровождении мадемуазель де Фонтене отправилась на первый этаж. Они оказались у отдела шерстяных товаров, размещенного в углу галереи, обтянутой белыми мольтоном и фланелью. Льенар, не подчинившийся отцу, который настойчиво звал его в Анжер, беседовал с красавчиком Миньо. Став маклером, он рисковал появляться в «Дамском Счастье». Обсуждали молодые люди, конечно же, Денизу, но, увидев ее, тут же умолкли и поспешили поздороваться. Она шла мимо разных отделов, продавцы поднимали на нее глаза и кланялись, хотя ни один человек не знал, кем она станет завтра. Люди шептались, перезаключали рискованные пари. Дениза выглядела победительницей. Она вошла в галерею. Повсюду были белые ткани: бумажные – хлопок, мадаполам, бумазея, пике, коленкор; льняные – нансук, кисея, тарлатан. Кипы полотна напоминали квадратные каменные глыбы. Полотно было плотное и тонкое, разной ширины, белое и небеленое, выделанное прямо на лугу. Дальше снова шли бельевые отделы, по одному на каждый вид: постельное, столовое, кухонное – водопад белья… Простыни, наволочки, разнообразнейшие салфетки, скатерти, фартуки и посудные полотенца.

Люди вели себя подчеркнуто уважительно, здоровались, уступали девушке дорогу. Божэ выскочил из отдела полотна, чтобы поприветствовать добрую повелительницу «Дамского Счастья». Миновав одеяла, выставленные в зале, украшенном белыми стягами, она добралась до цели путешествия. Носовые платки из линобатиста, ирландского полотна, камбрейского батиста, китайского шелка, платки с вензелями, шитые гладью, с кружевной отделкой, ажурными зубчиками и виньетками складывались в белые колонны, пирамиды, дворцы и за́мки затейливой архитектуры. Декораторы Муре выстроили целый город из белых кирпичей, не похожих один на другой, и он казался пустынным миражом на фоне восточного, раскалившегося добела неба.

– Ты сказал, еще дюжину платков от Шоле? – спросила Дениза. – Я верно запомнила?

– Да, таких же, как этот, – ответил Жан, достав из пакета платочек.