Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 55 страниц)

– Подлецы!.. – между двумя схватками сдавленным голосом твердила она. – Слыханное ли дело, такая напасть… Боже мой! Я умираю!

С обезображенным страданием лицом, она сведенными судорогой руками все сильнее стискивала ягодицы, свои бедные жалкие ягодицы и продолжала раскачиваться. Вокруг ни шороха; все спали. За одной стеной гудел басовитый храп Жюли, за другой тоненько, словно дудочка, посвистывала Лиза.

Пробило четыре часа, когда Адель внезапно почувствовала, что у нее лопается живот. Что-то со страшной болью разорвалось, хлынули воды, чулки намокли. Некоторое время Адель не шевелилась, перепуганная и ошеломленная; она решила, что освобождается таким образом. Может даже быть, что она вовсе и не беременна; и, опасаясь какой-то другой болезни, молодая женщина принялась разглядывать себя, смотреть, не вытекла ли из нее вся кровь. Но она испытывала облегчение и на несколько минут присела на сундук. Выпачканная комната тревожила ее, свеча догорала. Потом, поняв, что уже не может ходить, и ощутив, что конец близок, она еще нашла в себе силы расстелить на кровати старую круглую клеенку, которую дала госпожа Жоссеран, чтобы Адель накрыла ею свой туалетный столик. И едва она успела лечь, как начались роды.

В течение полутора часов нестерпимые боли становились все сильнее. Внутренние схватки прекратились, теперь в стремлении освободиться от давящей на тело невыносимой тяжести Адель сама напрягала мышцы живота и поясницы. Еще дважды мнимые позывы вынуждали ее встать с постели и на ощупь лихорадочно нашарить горшок. Второй раз она едва не осталась на полу. При каждом новом усилии ее сотрясала дрожь, лицо горело, по шее струился пот, а она грызла простыни, чтобы заглушить стоны и невольный страшный вопль – так кричит рубящий дуб дровосек: «Уух!»

В перерывах между потугами она бормотала, словно обращаясь к кому-то:

– Нет, это невозможно… он не выйдет… он слишком большой…

Закинув голову и раздвинув ноги, она обеими руками цеплялась за железную спинку кровати, которая сотрясалась от ее судорог. К счастью, это были великолепные роды, ребенок сразу шел головкой. Порой она, уже появившись, словно бы хотела вернуться назад, но ее вновь выталкивали эластичные ткани, натянутые так, что едва не рвались. При каждом возобновлении родовой деятельности жестокие конвульсии сдавливали Адель, а боль стискивала, словно железным поясом. И наконец кости подались и хрустнули, от испуга ей показалось, что все у нее внутри сломалось, что спереди и сзади все лопнуло и образовалась одна большая дыра, из которой теперь вытекает ее жизнь; и между ее бедрами на постель, в лужу экскрементов и кровавой слизи, выскользнул ребенок.

Она издала громкий крик – яростный и торжествующий крик матери. В соседних комнатах зашевелились, тягучие со сна голоса вопрошали: «В чем дело? Убивают? Кого-то насилуют? Что же так орать-то во сне!» Встревожившись, Адель снова прихватила зубами простыню; она сдвинула ноги и навалила на мяукающего, как котенок, ребенка одеяло. Но Жюли, перевернувшись на другой бок, уже опять храпела, а уснувшая Лиза даже не посвистывала. Адель четверть часа испытывала несказанное облегчение, бесконечную сладость покоя и отдыха. Она была словно мертвая и наслаждалась чувством собственного небытия.

Но потом резь вернулась. От страха Адель очнулась: неужто будет еще и второй? Хуже всего было то, что, открыв глаза, она обнаружила себя в кромешной темноте. Ни свечного огарка! Так и оставайся здесь одна, в мокрых тряпках, с чем-то скользким между ног, с чем она не знает, что делать! Даже для собак есть врачи, а для нее нет. Вот и подыхай вместе со своим младенцем! Тут она вспомнила, как помогала у госпожи Пишон, дамочки напротив, когда та родила. Как о ней заботились, как боялись потревожить ее. Тем временем ребенок перестал мяукать; Адель вытянула руку, пошарила и нащупала какую-то торчащую у него из живота кишку; ей вспомнилось, что она видела, как это завязали и перерезали. Глаза молодой женщины уже привыкли к темноте, встающая луна тускло освещала комнату. То на ощупь, то движимая инстинктом, она, не вставая, сделала долгую и трудную работу: сдернула с крючка висевший в изголовье фартук, оторвала тесемку, перевязала кишку и обрезала ее ножницами, которые достала из кармана юбки. Вся в поту, Адель снова улеглась. Бедный малыш; конечно, она не собирается его убивать.

Но резь продолжалась, Адель понимала, что еще не все сделано, что-то внутри мешало ей и схватки изгоняли это из нее. Она потянула за кишку, поначалу осторожно, потом сильно дернула. Что-то оторвалось, и из нее вывалился целый ком, который она выбросила в горшок. На этот раз, слава богу, все и правда было кончено, она больше не мучилась. Только по ногам текла теплая струйка крови.

Должно быть, около часу она дремала. Пробило шесть, когда осознание случившегося снова разбудило ее. Время поджимало; Адель с трудом поднялась, принялась делать то, что постепенно приходило ей на ум, хотя ничего не было обдумано заранее. Луна заливала комнату холодным светом. Одевшись, Адель завернула ребенка в рваные простыни, а затем еще обложила двумя старыми газетами. Младенец молчал, но сердечко у него билось. Она забыла посмотреть, мальчик это или девочка, поэтому развернула газеты. Это оказалась девочка. Еще одна бедняжка! Забава для кучера или лакея, как эта найденная на пороге Луиза! Слуги все еще спали, так что она смогла выйти; заспанный Гур потянул за шнурок и открыл ей ворота. Адель незаметно положила свой сверток на тротуар в пассаже Шуазель, где как раз открывали решетки, и спокойно поднялась к себе. Она никого не повстречала. Наконец-то, впервые в жизни, удача была на ее стороне!

Она тотчас прибрала комнату. Свернула клеенку и затолкала под кровать, опорожнила горшок, а вернувшись, протерла пол. От изнеможения она побледнела как мел, из нее по-прежнему текла кровь. Сунув между ног полотенце, Адель снова легла. Так ее и обнаружила госпожа Жоссеран, когда около девяти утра, очень удивленная, что служанка не спустилась к ней, решила сама подняться. Когда та пожаловалась на жестокий понос, который терзал ее всю ночь напролет, хозяйка воскликнула:

– Вот черт, опять чем-то объелась! Так и норовишь набить брюхо!

Однако, встревоженная ее бледностью, она предложила вызвать доктора, но была рада сэкономить три франка, когда больная поклялась, что ей просто-напросто требуется покой. После смерти мужа госпожа Жоссеран жила со своей дочерью Ортанс на пенсию, которую выплачивали братья Бернгейм, что не мешало ей с горечью называть их изуверами. Теперь она питалась еще хуже, чтобы не утратить собственное достоинство, отказавшись от квартиры и приемов по вторникам.

– Ну-ну, вздремни, – сказала она. – На обед у нас еще есть холодная говядина, а ужинаем мы не дома. Если ты не сможешь спуститься и помочь Жюли, она справится и без тебя.

Ужин у Дюверье прошел в сердечной атмосфере. Собралась вся родня: обе четы Вабров, госпожа Жоссеран, Ортанс, Леон, пришел даже дядюшка Башляр, который вел себя вполне пристойно. Помимо этого, пригласили Трюбло, чтобы занять свободное место, и мадам Дамбревиль, чтобы не разлучать ее с Леоном. Женившись на племяннице, молодой человек снова оказался в объятиях тетушки, которая еще была нужна ему. Их встречали вдвоем во всех гостиных, и они всякий раз приносили свои извинения за отсутствие молодой жены, которую то грипп, то лень, объясняли они, удерживает дома. В тот вечер все сидевшие за столом сокрушались, что мало знакомы с ней: а ведь ее все так полюбили, и уж до чего она хороша собой! Затем речь зашла о хоре, Клотильда хотела, чтобы он выступил в конце вечера; это снова была сцена «Благословения кинжалов», но теперь с пятью тенорами – нечто законченное, величественное. Вот уже два месяца сам Дюверье, вновь ставший радушным хозяином, зазывал друзей дома, всякий раз при встрече повторяя: «Мы вас совсем не видим, приходите же, у жены снова будет петь хор». Посему после закусок говорили исключительно о музыке. Когда подали шампанское, за столом царило самое блаженное добродушие и самое искреннее веселье.

Потом, после кофе, когда дамы остались в большой гостиной возле камина, в малой образовался мужской круг, и пошли серьезные разговоры. Прибыли и другие гости. Вскоре, помимо тех, кто присутствовал на ужине – не считая Трюбло, который сразу исчез, – появились Кампардон, аббат Модюи и доктор Жюйера. С первой же фразы речь зашла о политике. Всех этих господ занимали прения в палатах, и они все еще обсуждали успех списка оппозиционеров, который целиком прошел в Париже во время майских выборов. Несмотря на кажущуюся радость, это торжество фрондирующей буржуазии смутно тревожило их.

– Бог мой, господин Тьер, несомненно, талантливый человек! – заявил Леон. – Однако в свои речи о Мексиканской экспедиции он вносит столько язвительности, что напрочь лишает их значения.

– Мадам Дамбревиль похлопотала, его только что назначили докладчиком в суде, и он тотчас переменил свои взгляды. От жадного до славы демагога в нем не осталось ничего, кроме разве что несносной нетерпимости к теории.

– Вы обвиняете правительство во всех грехах, – улыбаясь, заметил доктор. – Надеюсь, вы все-таки проголосовали за господина Тьера.

Молодой человек предпочел не ответить. Страдавший несварением желудка Теофиль, которого снова мучили сомнения относительно верности жены, воскликнул:

– А вот я за него голосовал… Если люди отказываются жить как братья, тем хуже для них!

– И для вас тоже, не так ли? – заметил Дюверье; он говорил мало, зато с глубоким смыслом.

Растерявшись, Теофиль взглянул на него. Огюст уже не решался признаться, что тоже голосовал за Тьера. Но тут, к удивлению присутствующих, дядюшка Башляр выразил приверженность легитимистской позиции: в глубине души он полагал, что это хороший тон. Кампардон горячо согласился с ним; сам-то он воздержался, поскольку официальный кандидат, господин Девинк, не давал достаточных гарантий с точки зрения Церкви. После чего Кампардон яростно обрушился на недавно опубликованную «Жизнь Иисуса».

– Сжечь следовало бы не книгу, а ее автора! – с негодованием повторял он.

– Пожалуй, вы чересчур категоричны, друг мой, – примирительным тоном прервал его аббат. – Хотя симптомы и правда становятся угрожающими… Поговаривают о том, что пора изгнать папу, в парламенте волнения, мы движемся к пропасти.

– Тем лучше, – бросил доктор Жюйера.

Тут уж возмутились все. А доктор продолжал нападать на буржуазию, грозил, что народ запросто выставит ее вон, когда захочет сам наслаждаться жизнью: присутствующие яростно перебивали его, кричали, что буржуазия есть само воплощение добродетели и трудолюбия, защита нации. Наконец Дюверье повысил голос. Он громко признался, что проголосовал за Девинка, но не потому, что совершенно согласен с мнением Девинка, но потому, что тот являет собой знамя порядка. Да, разгул Террора может вернуться. Замечательный государственный деятель Руэр, сменивший на его посту Бильо, так прямо и сказал с трибуны.

– Победа вашего списка – это первое сотрясение здания. Берегитесь, как бы оно не рухнуло на вас! – образно закончил свою тираду Дюверье.

Все замолкли, внутренне испугавшись, что, слишком увлекшись, едва не повредили своей личной безопасности. Они уже представляли, как в их дома врываются черные от пороха и запекшейся крови рабочие, насилуют их служанок и пьют их вино. Разумеется, император заслужил урок; однако они уже сожалели, что урок этот оказался чересчур строгим.

– Да полно вам, успокойтесь! – насмешливо сказал Жюйера. – Вас еще спасут ружейными выстрелами.

Тут уж он загнул, его сочли оригиналом. Впрочем, именно из-за этих чудачеств доктор до сих пор не растерял своих пациентов. Так что он не отступил и возвратился к извечному спору с аббатом Модюи о грядущем исчезновении Церкви. Теперь Леон был на стороне священника: он любил порассуждать о Провидении и по воскресеньям сопровождал мадам Дамбревиль к утренней мессе.

Тем временем гости все прибывали, большая гостиная наполнилась дамами. Валери и Берта откровенничали, как старые подруги. Очевидно, чтобы заменить бедняжку Розу, которая в этот час уже лежала в постели и читала Диккенса, архитектор привел вторую госпожу Кампардон, и та делилась с госпожой Жоссеран секретом экономного отбеливания простыней без мыла. Одиноко усевшись в сторонке, Ортанс в ожидании Вердье не спускала глаз с двери. Но тут Клотильда, которая беседовала с мадам Дамбревиль, неожиданно поднялась и вытянула вперед руки. Вошла ее приятельница, супруга Октава Муре. Бракосочетание состоялось после окончания траура госпожи Эдуэн, в первых числах ноября.

– А что твой муж? – спросила хозяйка дома. – Он ведь сдержит слово?

– Да-да, – улыбаясь, ответила Каролина. – Уже идет, его в последний момент задержало какое-то дело.

Присутствующие перешептывались, с любопытством смотрели на нее, такую красивую и невозмутимую, как всегда, приветливую и уверенную в себе женщину, которой все удается. Госпожа Жоссеран пожала ей руку, как будто обрадовавшись встрече. Берта и Валери прекратили шушукаться и принялись спокойно и внимательно разглядывать наряд госпожи Муре – отделанное кружевом платье цвета соломы. Но стоявший в дверях малой гостиной, в этой атмосфере безмятежного забвения прошлого, Огюст, которого мало интересовала политика, проявлял все признаки изумленного негодования. Как? Его сестра принимает семью бывшего любовника его жены! К досаде обманутого мужа примешивалась зависть коммерсанта, разоренного торжествующим конкурентом; ведь, расширив торговлю и открыв отдел по продаже шелка, «Дамское Счастье» настолько истощило его средства, что пришлось взять компаньона. Он подошел к сестре и, пока все поздравляли госпожу Муре, шепнул Клотильде:

– Ты знаешь, что я этого не потерплю.

– Чего? – удивилась она.

– Жена еще ладно! Она мне ничего не сделала… Но если придет муж, я схвачу Берту за руку и мы при всех уйдем отсюда.

Она посмотрела на него и пожала плечами. Каролина – ее давнишняя подруга, разумеется, она не станет отказываться от встреч с ней и потакать капризам брата. Да и помнит ли хоть кто-то о той истории? Лучше не ворошить прошлого, о котором все, кроме него, давно забыли. Взвинченный, Вабр взглянул на Берту, ища у нее поддержки и рассчитывая, что она тотчас встанет и последует за ним. Однако та нахмурилась и призвала его к спокойствию: он что, спятил? Или он хочет сделаться еще большим посмешищем, чем прежде?

– Но я для того и хочу уйти, чтобы не быть посмешищем! – в отчаянии пробормотал он.

Госпожа Жоссеран склонилась к его уху и строго сказала:

– Это становится неприличным, на вас смотрят. Хоть раз ведите себя достойно.

Вабр умолк, но не смирился. Дамы испытывали неловкость. Одна только госпожа Муре, усевшись наконец перед Бертой рядом с Клотильдой, улыбалась и сохраняла спокойствие. Все исподтишка наблюдали за Огюстом, который укрылся в нише окна, где некогда решился его брак. От злобы у него начиналась мигрень, и время от времени он прислонялся лбом к ледяным стеклам.

Кстати, Октав сильно припозднился. На лестничной площадке он столкнулся с закутавшейся в шаль госпожой Жюзер. Та жаловалась на боль в груди: она поднялась с постели, только чтобы не нарушить данного обещания. Однако болезненное состояние не помешало ей обнять молодого человека и поздравить его с женитьбой.

– Как я рада, что все так удачно сложилось, друг мой! Право, я была в отчаянии и даже не надеялась, что вы так преуспеете… Признайтесь, негодник, чем же вы пленили ее?

Октав только улыбался и целовал ее пальцы. Но кто-то, легко, как козочка, взбегавший по лестнице, потревожил их. Октав удивился: ему показалось, что это Сатюрнен. Это и правда был Сатюрнен, который неделю назад вернулся из Мулино, потому что доктор Шассань снова отказался держать его у себя, по-прежнему не видя у него характерных признаков сумасшествия. Безумец несомненно собирается провести вечер у Мари Пишон, как это бывало прежде, когда его родители принимали гостей. И на Октава внезапно нахлынули воспоминания. Ему послышался сверху слабенький голосок: заполняя пустоту своего одиночества, Мари напевала романс; он как будто снова увидел ее, всегда одну, у колыбели спящей Лилит, с покорностью кроткой бестолковой жены ожидающей возвращения Жюля.

– Желаю вам всех благ семейной жизни, – повторяла госпожа Жюзер, нежно пожимая Октаву руки.

Чтобы не входить вместе с ней в гостиную, он задержался в прихожей; когда он снимал пальто, из ведущего в кухню коридора неожиданно появился взволнованный Трюбло во фраке и с непокрытой головой.

– Вы знаете, что ей очень нехорошо? – шепнул он Октаву, пока Ипполит провожал в гостиную госпожу Жюзер.

– Вы о ком?

– Да об Адель, служанке сверху.

Узнав о недомогании девушки, Трюбло, когда все вышли из-за стола, из дружеского участия поднялся к ней. Должно быть, у нее сильное желудочное расстройство; ей бы выпить добрый стакан подогретого вина, а у нее даже сахару нет. Но, заметив, что приятель равнодушно улыбается, произнес:

– Ну да, точно! Вы ведь теперь женаты, шалун вы этакий! Это вас больше не интересует… А я-то и забыл, видя, как вы по углам любезничаете с госпожой Все, что угодно, только не это!

Молодые люди вошли вместе. Дамы как раз беседовали о прислуге и так увлеклись, что поначалу даже не увидели их. Все с сочувствием кивали госпоже Дюверье, которая смущенно оправдывалась, почему оставила при себе Клеманс и Ипполита: он очень груб, но она так ловко помогает одеваться, что приходится закрывать глаза на все остальное. Вот ведь Валери и Берте никак не удается найти подходящих девушек; они уже отчаялись, надоели во всех бюро по найму; на кухне у них присланные служанки постоянно меняются. Госпожа Жоссеран яростно поносила Адель, рассказывая о ее крайней глупости и неряшливости, однако не выгоняла ее. Зато вторая госпожа Кампардон изо всех сил расхваливала Лизу: мол, настоящее сокровище, ее не в чем упрекнуть, иными словами, из тех служанок, кто достоин хороших денег.

– Теперь она нам как родная, – говорила вторая госпожа Кампардон. – Наша малышка Анжель посещает занятия в ратуше, и Лиза ее сопровождает… О, они дни напролет могли бы гулять вдвоем, мы совсем не тревожимся.

Именно в этот момент дамы заметили присутствие Октава. Он шел поздороваться с Клотильдой. Берта посмотрела на него и без всякого волнения, спокойно вернулась к разговору с Валери, которая обменялась с молодым человеком дружеским взглядом незаинтересованной приятельницы. Другие дамы, госпожа Жоссеран и мадам Дамбревиль, хоть и не кинулись с ним обниматься, с приязнью посмотрели на него.

– Наконец-то! – очень любезно сказала Клотильда. – Я уже начинала беспокоиться за наш концерт.

Госпожа Муре тихонько пожурила мужа за то, что он заставил себя ждать, и он принес свои извинения:

– Но, милый друг, я не мог… Я в отчаянии, сударыня. Но теперь я в вашем распоряжении.

Между тем дамы с тревогой поглядывали в сторону оконной ниши, где укрылся Огюст. В какой-то момент, когда, услыхав голос Октава, он обернулся, они испугались. Несомненно, его головная боль усиливалась, взгляд сделался тусклым, в нем ничего не отражалось, кроме уличных сумерек. Однако он решился, подошел сзади к сестре и сказал:

– Выпроводи их, иначе уйдем мы.

Клотильда снова пожала плечами. Тут Огюст, казалось, решил дать ей время подумать: он подождет еще несколько минут, тем более что Трюбло увлек Октава в малую гостиную. Дамам по-прежнему было не по себе, потому что они слышали, как муж шепнул на ухо своей жене:

– Если он вернется, ты встанешь и выйдешь вслед за мной… Иначе я снова водворю тебя к твоей матери.

Мужчины в малой гостиной оказали Октаву не менее теплый прием. Хотя Леон старался держаться с прохладцей, дядюшка Башляр и даже Теофиль, казалось, всем своим видом говорили, что родня обо всем забыла, и пожимали Октаву руку. Молодой человек поздравил Кампардона, который накануне был награжден орденом и теперь носил на груди широкую красную ленту. А сияющий архитектор пожурил Октава, что тот больше не поднимается к ним, чтобы провести пару часов с Розой: хоть вы теперь и женатый человек, все же не следует пренебрегать теми, с кем дружен уже пятнадцать лет. Но молодого человека не покидало беспокойство и удивление при виде Дюверье. Он не встречался с ним после выздоровления и с чувством неловкости смотрел на его свернутую влево челюсть, отчего лицо кривилось на сторону. Затем, когда советник заговорил, Октав удивился еще больше: его голос стал на два тона ниже и звучал теперь совсем глухо.

– Вы не находите, что ему гораздо лучше? – спросил Трюбло, отводя Октава к дверям в большую гостиную. – Это положительно придает ему определенную величавость. Позавчера я видел его в суде, он председательствовал… Да вот они как раз это обсуждают.

Мужчины действительно перешли от политики к нравственности. Они слушали Дюверье, который делился с ними подробностями одного дела, участие в котором советника привлекло особое внимание. Его даже собрались назначить председателем судебной палаты и представить к ордену Почетного легиона. Речь шла о детоубийстве, совершенном уже больше года назад. Бессердечная мать, настоящее животное, как он выразился, оказалась той самой башмачницей, что прежде жила в их доме, той самой высокой бледной девицей, чей непомерный живот приводил в такое негодование Гура. И ведь до чего глупа! Задумала разрезать младенца надвое и спрятала его в картонке для шляп; не сообразила даже, что этот живот ее выдаст! Разумеется, она рассказала присяжным нелепую жалостную историю, мол, соблазнитель ее бросил, она жила в нищете и голоде, а тут еще ребенок, которого ей нечем кормить, – вот и обезумела… Короче, все они так говорят. Ее следовало примерно наказать. Дюверье хвалился, что с поразительной ясностью обобщил мнения сторон, что порой определяет вердикт присяжных.

– И вы ее приговорили?

– К пяти годам, – ответил советник своим новым голосом, гнусавым и замогильным. – Пора поставить заслон потоку разврата, покуда он не затопил весь Париж.

Трюбло ткнул Октава локтем: оба они были в курсе неудавшегося самоубийства.

– Вы слышали? – прошептал он. – Кроме шуток, это как будто поставило ему голос: теперь он больше волнует, не так ли? Проникает в самое сердце… А если бы вы его видели, когда он стоит в широкой красной мантии со своей перекошенной рожей! Честное слово, он меня напугал, это было что-то поразительное! Да, представляете, в этом величии чувствовался даже какой-то шик – у меня аж сердце замерло!

Но тут Трюбло умолк и стал прислушиваться к разговору дам в большой гостиной. Они снова обсуждали прислугу. Нынче утром госпожа Дюверье сказала Жюли, что через неделю рассчитает ее, – разумеется, о ее стряпне ничего дурного не скажешь, но благопристойное поведение превыше всего. На самом же деле госпожа Дюверье, предупрежденная доктором Жюйера, тревожилась о здоровье сына, чьи проказы она терпела у себя в доме, чтобы следить за ним. У нее состоялось объяснение с Жюли, с недавнего времени испытывавшей недомогание, и та, будучи примерной кухаркой, которая не привыкла ссориться с господами, согласилась уйти через неделю, даже не соизволив возразить, что хотя она и дурно повела себя, однако не подхватила бы нехорошую болезнь, если бы не нечистоплотность Гюстава, сына хозяйки. Госпожа Жоссеран тотчас с негодованием встала на сторону Клотильды: несомненно, в вопросах нравственности следует быть неумолимой; вот она, к примеру, держит у себя распустеху Адель, несмотря на ее неряшливость и глупость, только ради исключительной порядочности этой дурехи. О, тут уж ее не в чем упрекнуть!

– Бедняжка Адель, – прошептал Трюбло, который расчувствовался, вспомнив о замерзающей наверху под тонким одеялом несчастной девушке. И, склонившись к уху Октава, с ухмылкой добавил: – Дюверье-то следовало бы отнести ей хотя бы бутылку бордо!

– Увы, господа, – продолжал между тем советник, – статистические таблицы свидетельствуют об угрожающем росте количества детоубийств. Вы нынче придаете слишком большое значение доводам чувств, а главное, чересчур злоупотребляете наукой, вашей так называемой физиологией, которая вскоре вообще отменит понятия добра и зла… От разврата не лечат, его рубят на корню.

Это его рассуждение было адресовано доктору Жюйера, который хотел объяснить случай башмачницы с медицинской точки зрения.

Впрочем, все присутствующие выказали свое отвращение и суровость: Кампардон не понимал причин порока, дядюшка Башляр вступался за детей, Теофиль требовал расследования, Леон рассматривал проституцию с точки зрения ее отношений с государством; а в это время Трюбло в ответ на вопрос Октава рассказывал ему о новой любовнице Дюверье – на сей раз это женщина очень порядочная, пожалуй, несколько перезрелая, но с романтической душой, стремящейся к высшим ценностям, в чем как раз и нуждается советник, чтобы облагородить свою любовь; иными словами, весьма достойная особа, вернувшая покой в его семью; эта дама вовсю использует Дюверье и без лишнего шума спит с его друзьями.

Молчал только аббат Модюи; со смятенной душой он печально опустил глаза.

Между тем все было готово к исполнению «Благословения кинжалов». Гостиная заполнилась слушателями, дамы теснились под ярким светом люстры и настенных ламп, по рядам стульев пробегал смех; воспользовавшись возбужденным гулом, Клотильда шепотом отчитала Огюста, который, завидев входящего с хористами Октава, схватил Берту за руку, понуждая ее подняться и выйти вслед за ним. Но силы покинули его, голову тисками сжимала мигрень, и, чувствуя молчаливое неодобрение дам, он испытывал все растущую неловкость. Суровые взгляды мадам Дамбревиль вызывали у него досаду, и даже вторая госпожа Кампардон не сочувствовала ему. Доконала его госпожа Жоссеран. Она неожиданно вмешалась, пригрозила, что заберет дочь и никогда не выплатит ему пятидесяти тысяч франков приданого; она всегда с оговоркой обещала это приданое. Затем обернулась к сидевшему позади нее, подле госпожи Жюзер, дядюшке Башляру и потребовала, чтобы тот повторил свои обещания. Старик прижал руку к сердцу: он знает свой долг, семья превыше всего. Потерпев поражение, Огюст отступил, снова укрылся в оконной нише и опять уткнулся пылающим лбом в ледяное стекло.

Октава посетило странное чувство, будто все начинается сначала. Словно и не прошло двух лет с тех пор, как он поселился на улице Шуазель. Жена была здесь, она улыбалась ему, и все же в его жизни, казалось, ничего не изменилось: каждый день безостановочно и бесконечно повторял прошедший. Трюбло указал ему сидящего возле Берты нового компаньона Вабра – щеголеватого блондинчика, который, говорят, осыпает ее подарками. Пребывающий в поэтическом настроении дядюшка Башляр раскрывал перед госпожой Жюзер свою нежную душу, и она умилялась, слушая его откровения о Фифи и Гелене. Сгибаясь пополам от приступов кашля, измученный подозрениями Теофиль отвел в сторонку доктора Жюйера и умолял, чтобы тот прописал его жене какое-нибудь лекарство, чтобы та унялась. Кампардон, не сводя глаз с Гаспарины, говорил о епархии в Эврё, затем о больших работах на новой улице Десятого Декабря, защищал Бога и искусство и посылал мир ко всем чертям – он же художник! А за одной жардиньеркой виднелась чья-то мужская спина, которую все девицы на выданье с любопытством разглядывали: это была спина Вердье, который беседовал с Ортанс. Оба были заняты неприятным объяснением, свадьбу снова предстояло отложить до весны – не выбрасывать же в разгар зимы на улицу женщину с ребенком.

Потом зазвучал хор. Архитектор, округлив рот, пропел первую фразу. Клотильда взяла аккорд и испустила свой вопль. И грянули голоса, звук постепенно наполнился и вдруг раскрылся с силой, от которой заколебалось пламя свечей и побледнели дамы. Трюбло, оказавшийся несостоятельным как бас, был вторично опробован как баритон. Зато внимание слушателей привлекли пять теноров, особенно Октав, и Клотильда пожалела, что не могла поручить ему сольную партию. Голоса смолкли, Клотильда, чтобы передать удаляющийся мерный шаг патруля, смягчила звук, и раздались аплодисменты. Ее и певцов осыпали похвалами. А в глубине соседней комнаты, позади тройного ряда черных фраков, Дюверье стискивал зубы, чтобы не завыть от тоски; из воспалившихся прыщей на его перекошенной челюсти сочилась кровь.

Затем, так же как прежде, всем подали чай – все в тех же чашках и с такими же бутербродами. Аббат Модюи ненадолго остался один в опустевшей гостиной. Через отворенную дверь он смотрел на толкотню гостей; побежденный, он улыбался; уже в который раз он, как распорядитель похоронной церемонии, который маскирует раковые опухоли, чтобы скрыть разложение, набрасывал покров религии на эту загнивающую буржуазию. Ему надо было спасать Церковь, потому что Господь не ответил на его отчаянный и горестный зов.

Наконец, когда пробило полночь, гости, как обычно по субботам, постепенно разошлись.

Кампардон вместе со второй госпожой Кампардон откланялся одним из первых. Леон и мадам Дамбревиль по-супружески не замедлили последовать за ними. Спины Вердье как не бывало, когда госпожа Жоссеран увела Ортанс, браня ее за то, что она называла романическим упрямством. Перепивший пунша дядюшка Башляр на минутку задержал в дверях госпожу Жюзер, чьи мудрые советы освежали его мысль. Сам же Трюбло стянул немного сахара, чтобы отнести Адель, и уже хотел было юркнуть в ведущий к кухне коридор, но смутился, заметив в прихожей Берту и Огюста. Поэтому он сделал вид, что ищет свою шляпу.

Но тут в сопровождении Клотильды вышли Октав с женой – они тоже спрашивали свою одежду. В небольшой прихожей стало тесно. Берта и госпожа Муре оказались притиснуты друг к другу, пока Ипполит шарил в гардеробной. Дамы обменялись улыбками. Затем, когда дверь открылась, мужчины, снова очутившись лицом к лицу, посторонились и из учтивости принялись пропускать друг друга. Наконец все раскланялись, и Берта согласилась выйти первой. А Валери, которая тоже уходила с Теофилем, снова взглянула на Октава дружеским взглядом незаинтересованной приятельницы. Они-то могли сказать друг другу все.

– До скорой встречи, не так ли? – любезно повторила госпожа Дюверье обеим парам, прежде чем вернуться в гостиную.

Октав вдруг запнулся. На площадке верхнего этажа он заметил компаньона, того холеного блондина. Спускавшийся от Мари Сатюрнен жал ему руки и в порыве непроизвольной нежности бормотал: «Друг… друг… друг». Сперва Октав ощутил укол странной ревности. Потом улыбнулся. Все это было в прошлом, перед ним промелькнули его любовные похождения, его парижская кампания: снисходительность славной малютки Пишон, неудача с Валери, о которой он сохранил приятное воспоминание, его нелепая интрижка с Бертой, о чем он сожалел как о потраченном впустую времени. Теперь цель достигнута, Париж завоеван. Октав учтиво следовал за той, кого про себя по-прежнему называл госпожой Эдуэн, и наклонялся, поправляя трен ее платья, чтобы не зацепился за металлические прутья на ступеньках.