Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 55 страниц)

– Почему вы не потребовали другой кусок? – спросил Божэ, но Делош лишь плечами пожал: зачем, споры ни к чему не ведут, становится только хуже, если не проявить уступчивость.

– Между прочим, галантерейщики завели собственный клуб, – сказал вдруг Миньо, имея в виду «Галант-клуб». – Виноторговец с улицы Сент-Оноре сдает им зал по субботам.

Едоки оживились. Каждый считал нужным высказаться, добавить красочную деталь, и лишь заядлые любители чтения сидели, уткнувшись в газету. Сошлись на том, что работающие в торговле люди с каждым годом становятся образованнее. Очень многие говорили на немецком и английском. Шикарным теперь считались не скандал в пивной у Бюлье, не поход по кафешантанам и не освистывание певиц-уродин, а организация кружка человек из двадцати приятелей.

– А пианино они завели, как приказчики из отдела полотна? – спросил Льенар.

– Конечно! – воскликнул Миньо. – Они играют и поют!.. А малыш Баву даже декламирует стихи.

Хохот усилился, над Баву часто по-доброму подшучивали, потом разговор зашел о премьере в «Водевиле», где отрицательным героем был выведен приказчик. «Вот ведь свинство!» – сказал кто-то, остальных больше волновало, успеют ли они после работы в гости, «в приличные семьи». Во всех концах огромного зала, в звоне и грохоте посуды велись похожие разговоры. Запахи еды с кухни и от немытых тарелок требовалось изгнать. Открыли окна, оставив опущенными шторы, раскалившиеся на августовской жаре. Солнечные лучи золотили потолок, окрашивали в рыжий цвет потные лица, с улицы дул горячий, не приносивший облегчения ветер.

– Преступно держать людей взаперти в такой чудесный денек! – повторил Фавье.

Его реплика напомнила присутствующим об учете. Год получился невероятно удачный. Начался разговор о жалованье и повышениях, всех задевал за живое вечный вопрос. По непонятной причине так случалось всякий раз, когда на обед бывала птица: возбуждение зашкаливало, голоса звучали слишком громко, и, когда подали артишоки в масле, уже никто никого не слышал. Дежурному инспектору было велено проявлять снисходительность.

– Знаете последнюю новость? – выкрикнул Фавье, но услышан не был, и Миньо спросил:

– Кто тут не любит артишоки? Меняю десерт на артишок.

Ответа он не дождался – артишоки любили все. Обед удался, ведь на десерт их ждали персики.

– Он пригласил ее на ужин, – заключил свой рассказ Фавье, обращаясь к соседу справа. – Вы не знали?

Все за столом были в курсе – обсуждение началось еще утром, интерес успел остыть, шуточки навязли в зубах. Делош дрожал, глядя в упор на Фавье, а тот все не унимался:

– Если он еще ее не уговорил, то обязательно уговорит… И будет не первым, далеко не первым… – Фавье посмотрел в глаза Делошу и добавил, провоцируя его: – Кто ценит кости – добро пожаловать за сто су.

Делош не сдержался и плеснул в него вином:

– Подлец! Грязный лжец! Я еще вчера должен был тебя проучить!

Этот жест спровоцировал скандал. Фавье лишь окропило волосы, а вот его соседям досталось, и они негодовали: почему этот болван защищает Денизу с пеной у рта? Он что, спит с ней? Ведет себя по-скотски, нужно его проучить… Голоса зазвучали тише – к ним приближался инспектор. Никто не хотел, чтобы дирекция оказалась в курсе их дел и разногласий, и Фавье напоследок ограничился пустой угрозой:

– Если бы этот клоун прицелился получше, уж я бы его проучил!

На Делоша посыпались насмешки, он решил глотнуть вина, чтобы скрыть смятение, и дрожащими пальцами схватил пустой стакан. Соседи по столу захохотали, и он с досады принялся обсасывать листья давно съеденного артишока.

– Передайте Делошу графин, – спокойно сказал Миньо. – Его замучила жажда.

Смех усилился. Увидев, что официанты разносят персики, все начали разбирать чистые тарелки.

– О вкусах не спорят – наш Делош предпочитает персики в вине. – Шутка Миньо окончательно развеселила аудиторию.

Ответной реплики он не дождался – бедняга ни на кого не смотрел и притворялся глухим, отчаянно сожалея о своем порыве. Эти шуты гороховые правы: с какой стати он взялся ее защищать?! Делош готов был надавать себе затрещин, он понял, что скомпрометировал Денизу, желая защитить ее, и теперь окружающие будут говорить еще больше гадостей. Лучше ему умереть прямо сейчас, за этим столом, раз не удается даже подчиниться порыву сердца, не выставив себя дураком! К глазам подступили слезы. Разве не по его вине весь магазин обсуждает письмо патрона? Он почти слышал гаденькие смешки и грубые словечки насчет злосчастного послания, о котором знал только Льенар, подслушавший разговор с Полиной.

– Как вы могли? – произнес он с болью в голосе. – Это очень дурной поступок.

– Моей вины тут нет! – оскорбился Льенар. – Я рассказал двоим и взял с них слово хранить секрет… Кто же знал, что пойдут слухи!

Обед подошел к концу, служащие ждали, когда колокол призовет их на рабочие места. Добавки попросили не многие, в этот день за кофе платила администрация. Над чашками поднимался легкий пар, похожий на голубой сигаретный дым. Шторы ни разу не шевельнулись, кто-то отдернул их на одном окне, и солнце воспламенило потолок зала. Шум голосов, отражавшийся от стен, был таким громким, что в первый момент заглушил колокольный звон, потом все дружно встали, и людская масса растеклась по коридорам.

Делош не торопился к выходу, не желая слушать шутки в свой адрес. Обычно Божэ покидал столовую последним, чтобы встретиться с Полиной, направлявшейся в зал для продавщиц: это была единственная возможность хотя бы на минутку увидеться среди рабочего дня. Сегодня, когда они страстно целовались в углу коридора, их застала Дениза, с трудом поднимавшаяся по лестнице из-за травмированной ноги.

– Дорогая, вы ведь никому не расскажете? – пролепетала залившаяся краской Полина.

Великан Божэ трясся от страха, как маленький мальчик, он начал объяснять, путаясь и запинаясь:

– Они уволят нас обоих… Им плевать, что свадьба объявлена и мы скоро поженимся, целоваться все равно запрещено!

Дениза рассмеялась:

– Я ничего не видела!

Божэ скрылся в ту минуту, когда появился Делош, желавший извиниться. Девушка не сразу поняла, о чем он, собственно, говорит, и только когда Делош набросился на Полину: «Зачем вы выложили все при Льенаре?!», до нее дошло, почему все судачат у нее за спиной, обсуждая письмо Муре, а мужчины раздевают ее взглядом.

– Но я же не знала, – оправдывалась Полина, – я ничего не знала. Пусть болтают, коли делать больше нечего, будь они неладны!

– Не переживайте, – спокойным, рассудительным тоном сказала Дениза. – Я совершенно на вас не сержусь… Вы ведь не солгали. Я и правда получила письмо и дам на него ответ.

Расстроенный Делош ушел, решив, что девушка смирилась и вечером отправится на свидание. Продавщицы пообедали в соседнем зале, где женщин обслуживали учтивее, чем мужчин, после чего Полина проводила Денизу.

Внизу учет продолжался в ускоренном темпе. Всем пришлось поднажать, чтобы закончить к вечеру. Гул голосов нарастал, продавцы освобождали полки, сбрасывали товары вниз, передвигаться по магазину стало затруднительно, вокруг, занимая весь пол и все пространство до прилавка, громоздились тюки. Головы, руки и ноги мелькали в глубине отделов, как в бушующих волнах, лихорадка последних усилий правила бал, мотор готов был взорваться. Редкие прохожие, появлявшиеся у зеркальных витрин закрытого магазина, имели вид усталый и скучающий. Стояла удушающая жара. На тротуаре улицы Нёв-Сент-Огюстен три рослые простоволосые девицы, смахивающие на посудомоек, прижались лбами к стеклу, пытаясь разглядеть, что творится внутри.

Дениза появилась в отделе, и госпожа Орели, поручив Маргарите заменить ее, ушла в зал образцов, чтобы спокойно пообщаться со своей заместительницей.

– Сейчас мы проверим списки, потом вы сделаете итоговый подсчет.

Заведующая оставила дверь открытой, чтобы надзирать за работой, и они с Денизой почти не слышали друг друга из-за шума, врывавшегося к ним из зала. Они находились в большой квадратной комнате, где из всей мебели стояли лишь стулья и три длинных стола. В одном из углов разместились большие механические ножи для нарезки образцов, ежегодно сюда поступало тканей на шестьдесят тысяч франков, которые превращались в лоскутки или узкие полоски. С утра до вечера ножи рассекали шелк, шерсть и полотно, издавая звук, напоминающий ритмичный свист косы на лугу. На следующем этапе лоскуты подбирали по цвету и вклеивали либо вшивали в специальные альбомы. В проеме между окнами уместился маленький печатный станок для этикеток.

– Потише, дамы! – командовала время от времени госпожа Орели, едва разбиравшая, что произносит Дениза.

Закончив сверку первых листов, она оставила девушку со счетами, но почти сразу вернулась и привела с собой мадемуазель де Фонтене, которую передал им в помощь отдел приданого. Госпожа Орели решила, что, если маркиза подключится к работе, они выиграют время. Появление бедняжки взбудоражило весь отдел. Продавщицы смеялись и грубовато подшучивали над Жозефом.

– Сидите спокойно, вы мне нисколько не мешаете, – сказала Дениза, жалевшая мадемуазель де Фонтене. – Нам довольно и одной чернильницы.

Маркиза, угнетенная потерей прежних прав и привилегий, низведенная до уровня жизни простонародья, даже не поблагодарила за любезность и добрые слова. Она очень исхудала, лицо осунулось, кожа приобрела свинцово-серый оттенок, и только белые изящные руки и тонкие пальцы выдавали в ней аристократку. Судя по всему, бедняжка начала пить.

Внезапно смешки прекратились – с очередным обходом появился Муре. Он остановился, ища глазами Денизу, не нашел и знаком подозвал госпожу Орели. Они отошли в сторонку, он о чем-то тихо спросил, она глазами указала на зал образцов, после чего дала отчет о происходящем, в том числе об утренних слезах мадемуазель.

– Я очень доволен! – нарочито громко произнес Муре. – Давайте взглянем на описи.

– Конечно, – ответила заведующая. – Прошу в соседний зал, там не так шумно и будет удобнее заниматься сверкой.

Муре согласно кивнул, но хитрый приемчик госпожи Орели не обманул Клару.

– Уж лучше бы сразу повел кое-кого в спальню… – сердито прошипела она, и Маргарита забросала мерзавку одеждой, чтобы заткнуть ей рот.

Дениза, став заместительницей, ко всем относилась по-товарищески, так что ее личная жизнь никого не касалась. Отдел сплотился: продавщицы засуетились, Ломм и Жозеф изображали глухих писцов, а инспектор Жув, заприметив зорким глазом тактический маневр заведующей, начал прохаживаться туда-сюда перед дверью зала образцов, совсем как солдат, охраняющий сон командира.

– Дениза, дайте господину Муре описи, – велела госпожа Орели.

Девушка протянула Муре листы и не отвела взгляда. Она была очень бледна, но сумела совладать с нервами и держалась спокойно. Муре начал изучать записи, не посмотрев на Денизу. Госпожа Орели подошла к мадемуазель де Фонтене – та даже головы не повернула, когда появился Муре, – изобразила недовольство и сказала, понизив голос:

– С цифрами у вас не складывается, мадемуазель, займитесь лучше упаковкой.

Маркиза вернулась в отдел, продавщицы обрадовались новой потехе, а Жозеф так растерялся, что у него даже строчки поехали вниз. Клара была совсем не против помощи, однако, питая ненависть ко всем женщинам в магазине поголовно, сразу начала зло дразнить бедняжку. Как могла маркиза полюбить простака без рода и племени? Немыслимо! Злючка завидовала чужому чувству…

– Очень хорошо! Отлично, просто отлично, – повторял Муре, притворяясь, что изучает бумаги.

Мадам Орели искала повод удалиться, не нарушая приличий. Она отошла к механическим ножам, злясь на мужа, который оказался таким несообразительным и не нашел повода позвать ее. «Все как всегда! – ярилась женщина. – Такой и рядом с лужей умрет от жажды…»

Спасла положение Маргарита – ей хватило ума обратиться к заведующей за советом.

– Сейчас подойду, – ответила та и, обеспечив себе прикрытие, оставила наконец Муре наедине с Денизой. Вышла она величественной поступью, так гордо неся свой благородный профиль, что продавщицы не осмелились даже улыбнуться.

Муре медленно опустил описи на стол и посмотрел на девушку, которая даже перо из пальцев не выпустила, только еще сильнее побледнела.

– Я увижу вас вечером? – тихо спросил он.

– Я не смогу прийти. Мои братья у дяди и будут ждать меня к ужину.

– Разве у вас не болит нога?

– К сегодняшнему утру мне стало лучше, не беспокойтесь.

Этот вежливый отказ заставил Муре побледнеть, у него нервно дернулись губы, но из себя он не вышел и сказал тем тоном, каким и должен общаться со служащими доброжелательный хозяин:

– И все же, Дениза… Для вас не секрет, как глубоко я вас уважаю, выполните мою просьбу.

– Я очень ценю вашу доброту, – почтительным тоном отвечала девушка, – и благодарю за приглашение, но решения не изменю, ведь мальчики надеются на встречу.

Она никак не желала понять Муре. Дверь в зал оставалась открытой, и она кожей чувствовала, что служащие «Дамского Счастья» подталкивают ее к иному решению. Полина как-то раз по-дружески назвала Денизу «ужасной дурочкой», девушки поднимут ее на смех, узнав, что она отклонила приглашение хозяина. Мадам Орели, удалившаяся из зала, Маргарита, чей голос звучал все пронзительнее, неподвижная спина Ломма… все желали ее падения и подталкивали в объятия Муре. Далекий гул голосов, выкрикивающих цифры, великое множество товаров, переходящих с полок в руки продавцов и падающих на пол, доносил до нее жаркое дыхание страстей.

В разговоре возникла пауза, потом Муре спросил, почти не владея собой:

– Я могу надеяться увидеть вас завтра?

Простой вопрос поверг девушку в смятение.

– Не знаю… Я не могу… – пролепетала она.

Муре улыбнулся, хотел взять ее за руку, Дениза не далась.

– Вы боитесь… Но почему?

Девушка справилась с чувствами, посмотрела ему в лицо и улыбнулась, ласково и бесстрашно:

– Я не боюсь… Люди поступают в соответствии со своими желаниями, не правда ли? Я просто не хочу, только и всего!

За спиной Денизы, закрываясь, скрипнула дверь – об этом позаботился инспектор Жув. Двери были его епархией, и он полагал, что ни одна не должна стоять распахнутой. Казалось, никто не обратил внимания на это простое движение, только Клара шепнула что-то – наверняка гадкое! – на ухо мадемуазель де Фонтене, отчего та сделалась бледной как смерть.

Дениза резко поднялась, и Муре лишился остатков хладнокровия.

– Я люблю вас… – Его голос сорвался. – Вы не можете усомниться в моих чувствах, так не будьте жестокосердны, не играйте со мной… Вам нечего бояться. Я не раз хотел зазвать вас в свой кабинет и повернуть ключ в замке, чтобы отрезать путь к отступлению. Я так не поступил. Мы ведем разговор в зале, куда в любой момент могут войти… Я люблю вас, Дениза…

Девушка слушала, глядя ему в глаза.

– Ну объясните же причину!.. Разве вам легко живется? Каково это – заботиться о двух братьях? Просите, нет – требуйте от меня все, что угодно…

– Благодарю, но я зарабатываю более чем достаточно! – перебила Муре Дениза.

– Я сделаю вас свободной, вы будете наслаждаться роскошной жизнью… У вас появится собственный дом, я положу в банк на ваше имя некоторую сумму денег.

– Мне станет скучно! Я тружусь с десяти лет и не привыкла к праздности.

Муре в отчаянии махнул рукой. Дениза стала первой женщиной, не пожелавшей уступить ему. Другим хватало одного его знака, все, как покорные служанки, ждали каприза господина, а эта отвечает «нет» и даже не утруждает себя объяснением. Желание, подстегиваемое сопротивлением, переросло границы разумного. Возможно, он мало предложил? Муре решил надавить, удвоить, утроить сумму. Дениза не сдавалась, на все отвечая отказом, и он воскликнул:

– Зачем вы терзаете меня?! Я знаю, что выгляжу глупым ребенком, но ничего не могу с собой поделать!

Глаза Муре наполнились слезами, в зале установилась гнетущая тишина. Из-за двери доносился затихающий шум триумфального дня, оттеняя поражение хозяина «Дамского Счастья».

Муре схватил Денизу за руку и рыкнул, как раненый лев:

– Стоит мне только захотеть, и…

Глаза девушки потухли, она совершенно лишилась сил. Жар ладоней Муре вливал ей в жилы сладкий яд любовной истомы. Господь свидетель, она любит этого человека и больше всего на свете хочет кинуться к нему в объятия, прижаться к груди и не расцеплять рук!

– Я хочу, хочу!.. – повторял Муре. – Если вы не явитесь вечером, я приму меры…

Он был готов применить силу. Дениза вскрикнула от боли в запястьях, к ней вернулось мужество, и она вырвалась, распрямив плечики, величественная в своей хрупкости.

– Не прикасайтесь ко мне… Я не из тех, кого можно пригласить на ужин и назавтра отослать прочь. Я знаю, вы влюблены в одну из дам – тех, что бывают в «Счастье»… Не оставляйте ее, не стоит, потому что я не буду играть в «третий лишний».

Муре так изумился, что онемел. Чего добивается эта девушка, чего она хочет? Ни одна из продавщиц «Дамского Счастья», на которых он ненадолго останавливал свой выбор, думать не думала о любви. Ему бы следовало рассмеяться Денизе в лицо, но горделивая твердость этого нежного создания разрушила все барьеры.

– Отоприте дверь, нехорошо нам быть тут одним.

Кровь застучала в висках у Муре, и он, не умея скрыть тоску, подчинился, окликнул мадам Орели и сделал ей суровый выговор за количество непроданных ротонд.

– Будем снижать цену, пока не останется одна штука!

Каждый год цены снижали на шестьдесят процентов, сбывая устаревшие модели и залежалые ткани, и Бурдонкль ждал под закрытой дверью, остановленный Жувом, который с важным видом шепнул ему на ухо несколько слов. Он все сильнее нервничал, но не решался нарушить уединение патрона. «Уму непостижимо! – думал он. – В такой день, с этой хилой девчонкой!» Как только дверь распахнулась, Бурдонкль заговорил о шелках пестрых расцветок и огромном, просто чудовищном остатке этих тканей. Муре возликовал – теперь есть на ком сорвать зло! Чем занимался Бутмон?! Он удалился, заявив, что ему не нужен закупщик, напрочь утративший нюх.

– В чем дело, почему он вдруг рассвирепел? – пробормотала удрученная разносом госпожа Орели.

Продавщицы удивленно переглядывались, продолжая делать дело, и к шести часам учет закончился. Сквозь витражи в залы проникал золотой отблеск заходящего летнего солнца. Усталые парижане возвращались из предместий с букетами полевых цветов. Солнце зашло. В отделах стало тихо. На галереях перекликались задержавшиеся приказчики, потом умолкли и их голоса, остались вселенский разгром и пустые полки, ящики, корзины и коробки. Учет был произведен полно и точно, к назначенному сроку. На полу лежали кучи товаров на шестнадцать миллионов франков, столы и прилавки скрывались под грудами тканей, белья и одежды. Продавцы начали раскладывать все по местам, рассчитывая управиться до десяти вечера.

Мадам Орели обедала в первую смену и, вернувшись из столовой, назвала служащим отдела цифру годового оборота – восемьдесят миллионов, на десять больше, чем год назад. Промашка вышла только с шелками пестрых расцветок.

– Уж и не знаю, что еще может порадовать господина Муре… – сказала она, поджав губы. – Он там, на верху главной лестницы, и выглядит разгневанным.

Девушки не преминули бросить осторожный взгляд на патрона. Он и впрямь был ужасно мрачен и стоял один над лежавшими у его ног миллионами.

– Могу я уйти, сударыня? – спросила подошедшая Дениза. – У меня разболелась нога, и я вряд ли буду полезной в отделе, а братья ждут у дяди, мы договорились поужинать…

Все, кто был рядом в этот момент, несказанно удивились. Выходит, она не сдалась? Госпожа Орели колебалась и даже была готова запретить, коротко и недовольно. Клара выразительно пожимала плечами: кого хочет обмануть эта девица?! Все просто – он утратил желание! Полина и Делош находились у отдела товаров для новорожденных, когда новость дошла до них. Делош шумно обрадовался, чем ужасно разозлил Полину. Нет причин ликовать, Дениза так глупа, что упустила свой шанс на лучшую жизнь. Бурдонкль не смел нарушить мрачное одиночество Муре и потому с потерянным видом бродил поблизости, переживая за патрона.

Дениза спустилась к узкой левой лестнице, крепко держась за перила, и увидела группку хихикавших молодых людей. Услышав свое имя, она поняла, что они обсуждают ее «приключение».

– Бросьте, вы ничего не понимаете, – с важным видом говорил Фавье. – Она порочная лицемерка… Мне известен человек, которым эта особа пыталась завладеть… почти силой.

Фавье посмотрел на Ютена, стоявшего чуть поодаль и не участвовавшего в обмене отвратительными сплетнями, но ему так польстила неприкрытая зависть коллег, что он соизволил произнести:

– Да уж, она сильно мне надоедала!

Потрясенная этим предательством, Дениза пошатнулась и еще крепче уцепилась за перила. Негодяи заметили девушку и скрылись, громко хохоча. Ютен прав: раньше она ничего не понимала и неверно о нем судила, а он оказался презренным трусом!

Дениза удивлялась себе: сегодня у нее нашлись силы, чтобы оттолкнуть обожаемого мужчину, а когда-то она мечтала о любви жалкого типа и выказывала себя перед ним слабой. Рассудок девушки и ее отвага путались в противоречиях, она не могла ясно читать в собственном сердце.

Дениза поспешила через зал к выходу, и один из инспекторов открыл запертую дверь, а она почему-то подняла глаза и заметила Муре, так и не покинувшего центральную площадку над галереей. Он оставил мысли об учете и обозревал свою империю, эти ломившиеся от богатства прилавки. Смотрел и не видел. Исчезло все – шумные вчерашние победы и мысли о гигантском завтрашнем богатстве, – он потерянно следовал взглядом за Денизой, и как только она вышла на улицу, все исчезло, «Дамское Счастье» погрузилось во мрак.

XI

В этот день Бутмона пригласили на чай к госпоже Дефорж к четырем часам. Он пришел первым. Хозяйка дома была одна в большом светлом салоне, обставленном в стиле Людовика XVI мебелью с затейливыми бронзовыми украшениями и обивкой из полупарчи. Она порывисто поднялась навстречу Бутмону и спросила, не дав себе труда скрыть нетерпение:

– Итак?

– Итак, я сообщил, что непременно буду у вас вечером, и он пообещал приехать.

– Вы не забыли упомянуть, что я жду барона?

– Как бы я мог? Это в конечном счете решило дело.

Разговор шел о Муре. Год назад он проникся такой симпатией к Бутмону, что даже представил его Анриетте, тем более что эта связь ему наскучила. Вот так заведующий отделом шелков стал конфидентом и патрона, и красавицы-вдовы. Он выполнял кое-какие поручения, вел беседы – с ней о нем, с ним о ней – и несколько раз выступал примирителем. Госпожа Дефорж была невыносимо ревнива, а когда злилась, выплескивала злые откровения на Бутмона, чем ставила его в неловкое положение. Молодой человек всякий раз изумлялся, полагая, что светские дамы никогда не забывают о приличиях и осторожности.

– Лучше бы вы сопроводили его до моего дома! – рассердилась Анриетта. – Так было бы надежнее.

– Я не виноват, что он теперь все чаще избегает моего общества! – добродушно рассмеялся Бутмон. – Слава богу, его дружеские чувства не изменились, иначе я бы не выжил в «Счастье».

Последний учет в магазине действительно сильно пошатнул его позиции: он оправдывался, отговаривался плохой погодой в летний сезон, но с фактами не поспоришь, шелков и правда осталось слишком много, а Ютен наушничал начальству, желая спихнуть коллегу и занять его место. Муре наверняка уже принял решение избавиться от неудобного свидетеля, но использовал свой обычный прием, напустив на «жертву» Бурдонкля. Муре представил дело так, что именно он и остальные компаньоны на каждом заседании совета директоров требуют уволить проштрафившегося сотрудника, он же рискует репутацией, пытаясь защитить приятеля.

– Я подожду… – Госпожа Дефорж совладала с чувствами и заговорила спокойнее: – Эта девица должна появиться здесь в пять… Я столкну их лбами и выясню, в каких отношениях состоят эти двое.

Госпожа Дефорж стала излагать свой хитрый план, объяснила, захлебываясь словами, что попросила госпожу Орели прислать к ней Денизу, чтобы девушка подправила плохо сидевшее пальто. Как только мерзавка явится, она отправит ее в свой будуар, потом под удобным предлогом заманит туда Муре и осуществит задуманное.

Бутмон слушал, надеясь, что выглядит участливым. Этот гасконец с черной как смоль бородой, румяный весельчак и ловкач, думал сейчас о том, как злы и порочны светские дамы. Даже любовницы его товарищей, обыкновенные продавщицы, и те не бывают настолько откровенны с посторонними.

– Не вижу смысла в вашей затее, мадам, – наконец решился он. – Голову даю на отсечение: между ними нет никаких отношений!

– Именно так! – закричала Анриетта. – Он ее любит. Остальные не важны, они однодневки!

Госпожа Дефорж заговорила о Кларе с высокомерным презрением аристократки. Ей стало известно, что Муре подцепил эту рыжеволосую девку с лошадиным лицом назло отказавшей ему Денизе и оставил Клару в отделе, чтобы афишировать их связь и осыпать подарками на глазах у всех. Уже три месяца хозяин «Дамского Счастья» вел разгульную жизнь и сорил деньгами как безумец. Купил особняк какой-то шлюхе, содержал двух или трех девиц сомнительной репутации, беззастенчиво его обиравших.

– Во всем виновата эта негодяйка! – горячилась Анриетта. – Она оттолкнула его, и он пустился во все тяжкие… Мне дела нет до его денег! Я любила бы его сильнее, лишись он всего состояния. Вы стали близки нам обоим и не можете сомневаться в моих чувствах.

Госпожа Дефорж замолчала, боясь разрыдаться, и жестом отчаяния протянула руки к молодому человеку. Она действительно обожала Муре за молодость и успешность; до него ни один мужчина не заставлял ее трепетать от желания, забыв о гордости. Мысль, что она может потерять Октава, напоминала Анриетте о возрасте. В сорок лет ей вряд ли доведется еще раз испытать чувство подобной силы.

– Я отомщу, – шептала она, – клянусь, я отомщу, если он меня оскорбит!

Бутмон не отпускал ее рук, размышляя, не попытать ли удачи с этой все еще красивой женщиной. Она не совсем в его вкусе и уж очень норовиста, но игра может оказаться увлекательной.

– Почему бы вам не завести собственное дело? – спросила Анриетта, неожиданно сменив тему, чем немало удивила Бутмона.

– Я не располагаю достаточными средствами, мадам… В прошлом году эта мысль посещала меня, я уверен, что в Париже достанет покупателей еще на один или два больших магазина, если правильно выбрать квартал. «Бон Марше» находится на Левом берегу, «Лувр» – в центре, «Счастью» принадлежат богатые кварталы в западной части города. Остается север, где возможно посостязаться с «Площадью Клиши», а еще отличнейшее место рядом с Оперой…

– И что же?

Бутмон расхохотался:

– Вы не поверите! Я имел глупость поделиться идеей с отцом… Да-да, я оказался настолько наивным, что попросил его найти акционеров в Тулузе.

Он принялся весело описывать гнев старика, разразившегося бранью в адрес огромных парижских магазинов, сам-то он владел лавкой в провинции. Бутмон-старший готов был лопнуть от злости при мысли о тридцати тысячах, которые сын зарабатывает в год, и заявил, что скорее отдаст деньги – собственные и своих друзей – приютам для стариков, чем пожертвует хоть сантим любому из «торговых домов терпимости»!

– Впрочем, все это пустые разговоры, – закончил Бутмон. – Чтобы возглавить дело, требуются миллионы.

– Что, если бы они нашлись? – не церемонясь спросила госпожа Дефорж.

Он мгновенно посерьезнел. Это деловое предложение или в женщине снова заговорила ревность? Анриетта не оставила ему времени задать ответный вопрос, добавив:

– Вы ведь знаете мое к вам отношение… Мы вернемся к этому разговору.

В прихожей раздался звонок, Анриетта порывисто встала, а Бутмон, не желая быть застигнутым врасплох, инстинктивно отодвинулся вместе со стулом. Оба молчали, в комнате со светлыми стенами и множеством растений в горшках стояла звенящая тишина, госпожа Дефорж напряженно прислушивалась.

– Это он, – прошептала она.

Вошедший слуга объявил:

– Господа Муре и Валаньоск.

Анриетта не сдержалась и зло дернула плечом. Зачем он взял с собой приятеля? Испугался, не пожелал оставаться с ней наедине? Она улыбнулась вошедшим:

– Рада вам, господа, вы оба стали редкими гостями в моем доме.

С некоторых пор госпожа Дефорж начала полнеть, что приводило ее в отчаяние, заставляло утягиваться и носить черное, но обрамленное темными волосами лицо оставалось прелестным, и Муре позволил себе комплимент:

– Не буду спрашивать, как вы поживаете, достаточно взглянуть на этот прелестный румянец, чтобы увериться – дела идут хорошо.

– Со мной и правда все в порядке, – ответила Анриетта. – Впрочем, умри я, вы бы вряд ли об этом узнали.

Госпожа Дефорж незаметно наблюдала за Муре и находила его нервным и усталым: веки набрякли, цвет лица был землисто-серым.

– Не могу ответить тем же, – шутливым тоном бросила она, – вы мне сегодня не нравитесь.

– Работа отнимает много сил, – вмешался Валаньоск.

Муре неопределенно взмахнул рукой, но отвечать не стал и дружеским кивком поприветствовал Бутмона. Раньше он часто забирал его из отдела в разгар рабочего дня, и они ехали к Анриетте, но времена изменились…

– Вы слишком рано ушли… Они заметили и впали в ярость.

Муре так говорил о Бурдонкле и других заинтересованных лицах, словно и не был хозяином «Дамского Счастья».

– Досадно… – пробормотал Бутмон, очень расстроившись.

– Нам нужно все обсудить… Уйдем вместе через некоторое время.

Анриетта снова заняла место в кресле и, слушая Валаньоска, сообщавшего, что к ней собирается госпожа де Бов, не спускала глаз с Муре. Тот молчал, рассеянно обводил взглядом мебель, смотрел на потолок, как будто надеялся что-то там разглядеть, а когда хозяйка дома со смехом пожаловалась, что на чай к ней теперь являются одни мужчины, и вовсе настолько забылся, что допустил бестактность:

– Я думал встретить здесь барона Хартмана.

Кровь отхлынула от лица госпожи Дефорж. Она, конечно же, знала, что Муре только потому и навестил ее, что хотел увидеться с бароном, но зачем так откровенно демонстрировать равнодушие к ней?! В этот момент дверь открылась, и появился лакей. В ответ на немой вопрос – Анриетта раздраженно подняла брови – он наклонился и тихо пояснил:

– Мадам велела предупредить, когда придут насчет манто… Девушка здесь.

Анриетта повысила голос, желая быть услышанной всеми, и приказала:

– Пусть ждет!

В слова и интонацию она вложила всю свою ревность и презрение к сопернице.

– Провести ее в будуар, мадам?

– Незачем, пусть остается в прихожей!

Отпустив слугу, она как ни в чем не бывало вернулась к беседе с Валаньоском. Муре слушал рассеянно, не вникая. Бутмон напряженно размышлял. Дверь снова открылась, впуская двух дам.