Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 55 страниц)

– Идея, несомненно, увлекательная, – ответил он. – Но я бы сказал, это идея поэта… А вот где вы наберете такую многочисленную паству, чтобы заполнить ваш храм торговли?

С минуту Муре, пораженный отказом, молча смотрел на барона. Возможно ли – делец с таким тонким нюхом, чуявший прибыль там, где никому и в голову бы не пришло искать!.. И внезапно его озарило: он торжественно простер руку к гостиной, где сидели дамы, и воскликнул:

– Моя паства? Да вот она!

Солнце угасало, золотистые блестки уже потускнели: день медленно прощался с шелком драпировок, с парчовой обивкой кресел и диванов. Близились сумерки, погружавшие просторную комнату в уютный вечерний полумрак. Граф де Бов и Поль де Валаньоск беседовали, стоя у окна и рассеянно поглядывая в сад, а дамы, сдвинув стулья в центре гостиной, образовали тесный круг, откуда доносились смешки, шушуканье, недоуменные вопросы и убедительные ответы, в которых звучала вся страсть женщины к покупкам и транжирству. Обсуждались туалеты, и госпожа де Бов рассказывала о поразившем ее бальном платье:

– Розовато-лиловая шелковая туника, а поверх нее воланы из старинного алансонского кружева, шириною сантиметров тридцать…

– Ах, мало кто может себе позволить такую роскошь! – прервала ее мадам Марти. – Везет же некоторым!..

Барон Хартман, проследив за взглядом Муре, также посмотрел на дам через распахнутую дверь гостиной. Он рассеянно слушал их болтовню, пока молодой человек, горевший желанием убедить своего собеседника, увлеченно описывал придуманный им механизм торговли новинками. Этот механизм был основан на непрерывном и быстром обороте капитала с помощью многократного вложения денег в товары, постоянно обновляемые в течение года. Например, в нынешнем году его капитал, составлявший всего пятьсот тысяч франков, совершил такой оборот четырежды и дал прибыль, которую можно было получить с двух миллионов. Впрочем, это жалкие гроши, и он, Муре, уверен, что в будущем легко сможет удесятерить свои доходы, проведя такую операцию в некоторых секциях магазина пятнадцать, а то и двадцать раз.

– Поймите, господин барон, все основано на этой вот механике. Она элементарна, просто я первый разработал ее. Итак, нам не нужны крупные средства. Единственная наша задача – как можно скорее сбывать закупленные товары, быстро заменяя их другими, что позволит получать все бо́льшие проценты с вложений. Таким образом мы можем удовлетвориться самой скромной прибылью, и вот почему: наши общие расходы составляют шестнадцать процентов, а поскольку мы никогда не накидываем на любое изделие больше двадцати процентов, прибыль магазина составляет самое большее четыре процента; тем не менее в конечном счете мы получим миллионы, поскольку будем торговать огромным количеством товаров, непрерывно обновляя ассортимент… Вы меня поняли, не правда ли? Нет ничего проще!

Тем не менее барон опять скептически покачал головой. Он и сам нередко пускался в самые дерзкие финансовые авантюры, о которых до сих пор вспоминали с восхищением, – например, во время первых попыток осветить улицы с помощью газа, – но сейчас все-таки не мог избавиться от сомнений и упрямо держался своей линии.

– Я все понимаю, – ответил он. – Вы продаете дешево, чтобы продать много, и продаете много, чтобы продать дешево… Прекрасно! Но ведь для начала товар нужно сбыть, и я повторяю свой вопрос: кому вы намерены его продавать? Каким образом надеетесь обеспечить такой грандиозный сбыт?

Муре помешал ответить внезапный взрыв общего смеха, раздавшегося в гостиной: его вызвали слова мадам Гибаль, которая объявила, что воланы из старинного алансонского кружева уместны только на корсаже.

– Но корсаж как раз и был отделан кружевом сверху донизу, дорогая моя, – возразила графиня де Бов. – Ах, я в жизни своей не видела ничего более роскошного!

– Прекрасная мысль! – воскликнула мадам Дефорж. – У меня как раз где-то завалялось несколько метров алансонского кружева. Нужно будет поискать его, пригодится для отделки.

Голоса упали до шепота, в нем зазвучали цифры, дискуссия подогревала страсть к покупкам: в мечтах дамы набирали кружева целыми грудами.

– Поверьте мне, – сказал Муре, когда настала тишина, – можно продать все, что угодно, если подойти к этому с умом! Вот в чем залог успеха.

И Муре начал описывать со своим провансальским пылом в ярких, образных выражениях конкретные правила новой торговли. Первое условие: сказочное изобилие товаров, собранных в одном месте, по принципу взаимного сочетания или, напротив, выгодного контраста; второе: постоянное наличие товаров, особенно сезонных; третье: искусное расположение секций, где женщины невольно переходят от прилавка к прилавку, покупая все подряд – нитки, ткани, манто, постепенно одеваясь и тут же попадая в новые секции, где поддаются искушению приобрести что-нибудь совершенно бесполезное, но красивое. Далее он начал превозносить систему твердых цен. Главный, революционный переворот в его коммерции состоял именно в этой находке. Старинная мелкая торговля агонизирует именно потому, что не выдерживает конкуренции с его фирменными товарами по низким расценкам. Отныне эта конкуренция разворачивается на виду у публики: обходя прилавки, люди узнают реальную стоимость товаров; каждый магазин вынужден снижать цены, довольствуясь хотя бы скромной прибылью; плутовать уже бесполезно, и так же бесполезно надеяться сбыть материю по двойной цене; отныне система торговых операций, твердый процент на цены всех товаров, денежные вложения в систему сбыта, честные и открытые, – вот в чем залог коммерческого успеха. Не правда ли, удивительное новшество?! Оно произведет революцию в торговле и преобразит Париж, ибо зиждется на знании женской натуры.

– Я знаю женщин, а на остальное мне плевать! – воскликнул Муре с грубой прямотой, захваченный страстью к своему делу.

Похоже, это пылкое признание несколько смягчило барона Хартмана. Теперь он улыбался уже не так скептически и взирал на своего молодого собеседника куда более приязненно, мало-помалу проникаясь его воодушевлением и даже ощущая к нему симпатию.

– Тише, тише! – прошептал он с отеческим видом. – Они могут вас услыхать.

Однако дамы теперь говорили все разом, да так увлеченно, что не слышали даже друг друга. Графиня де Бов продолжала описывать все тот же бальный наряд – тунику из розовато-лилового шелка с большим декольте, отделанную кружевными воланами на корсаже и такими же бантами на плечах.

– Вот увидите, – восклицала она, – я собираюсь заказать себе такое же из атласа!..

– А я предпочитаю бархат, – перебила ее госпожа Бурделе. – Мне удалось купить отрез, по случаю…

Госпожа Марти спрашивала:

– А почем теперь шелк?

Затем их голоса и вовсе слились в неразличимый хор. Мадам Гибаль, Анриетта, Бланш и все прочие отмеряли, отрезали, перекраивали. Это была подлинная вакханалия наслаждения тканями, воображаемое разграбление магазинов, страсть к роскошным туалетам, о которых можно только мечтать, упоение всеми этими материями и нарядами, такими же вожделенными и согревавшими им душу, как теплый воздух, что согревал их тела.

Муре все же бросил взгляд в салон. Потом в нескольких фразах, сказанных на ухо барону Хартману – так иногда мужчины поверяют друг другу свои любовные интрижки, – закончил описание механизма крупной современной торговли. И тут на вершине пирамиды уже перечисленных доводов воздвигся последний, решающий – эксплуатация женщины. Все нацелено на нее – непрерывный оборот капитала, демонстрация обилия товаров, их соблазнительная дешевизна, выраженная в цифрах на ценниках, внушающих доверие. Женщина – вот что стало предметом конкуренции новых магазинов, добычей, которую они заманивают в ловушку непрерывными скидками и распродажами, ослепляя зрелищем своих витрин. Они, эти магазины, уже разбудили в ней новые желания, расставили ей западни, в которые она неизбежно попадается, уступая сперва своим нуждам хорошей хозяйки, затем – женскому кокетству, а дальше неизбежно становится их беспомощной жертвой, обреченной на съедение. Постоянно расширяя ассортимент товаров, рекламируя самые роскошные из них как самые доступные, магазины превращаются в коварные ловушки, опустошают кошельки и обирают семьи, завораживая женщину требованиями все более и более разорительной моды. Она, женщина, и прежде была владычицей, восхваляемой льстивыми подданными даже за свои слабости, но теперь эту королеву вынудят расплачиваться за любую прихоть каплей своей крови. В Муре, при всем его внешнем лоске, иногда проглядывала алчность торговца-иудея, продававшего женщину «на вес»; он воздвигал для нее храм, окружал сотнями услужливых продавцов, создавал целый ритуал для нового культа; непрестанно думая о женщине, он днем и ночью изобретал все новые и новые средства обольщения, а выпуская свою жертву из магазина, измученную, с опустошенным кошельком и издерганными нервами, испытывал к ней скрытое презрение мужчины, которому женщина имела глупость отдаться.

– Завоюйте женщин, – с циничной усмешкой шепнул он барону, – и вы завоюете весь мир!

Теперь барон все понял. Услышанного ему было достаточно, остальное он угадал сам, и этот способ галантного порабощения женщины приятно возбудил его, напомнив об утехах молодости. Он понимающе кивал: теперь этот изобретательный пожиратель женщин вызывал у него искренний восторг. Это было гениально. Но тут он, сам того не зная, повторил слова Бурдонкля, подсказанные ему долгим жизненным опытом:

– А вы не боитесь, что они вам отомстят?

Вместо ответа Муре пренебрежительно пожал плечами, словно говоря: «Мне принадлежит все, а я не принадлежу никому». Женщины доставят ему богатство и наслаждение, а потом он выкинет их прочь, и пусть ими довольствуются те, кто питается объедками. В этом крылось врожденное презрение южанина-коммерсанта.

– Итак, дорогой барон, – спросил он, заключая беседу, – угодно ли вам стать моим союзником? И можно ли достичь соглашения в вопросе о земельных участках?

Барон, наполовину убежденный, тем не менее еще колебался, опасаясь ввязываться в подобную аферу. Муре почти обольстил его, и все же его одолевали какие-то неясные сомнения. Он уже собрался было дать уклончивый ответ, как вдруг его выручил настойчивый призыв дам, сидевших в гостиной. Женские голоса, перебиваемые легкими смешками, настойчиво звали: «Господин Муре! Господин Муре!»

И поскольку тот, недовольный этим вмешательством, притворялся, будто не слышит, графиня де Бов встала и подошла к двери салона:

– Вы нам очень нужны, господин Муре… Как вам не совестно прятаться по углам и вести деловые разговоры в гостях!

Муре с притворно любезным видом подчинился ее призыву, чем приятно удивил барона. Встав, они оба прошли в гостиную.

– Всегда к вашим услугам, сударыни! – сказал Муре с любезной улыбкой.

Дамы встретили его восторженно, как героя, заботливо усадили в центре своего кружка. Солнце уже скрылось за деревьями сада, день померк, и просторная гостиная медленно погружалась в полумрак. Это было начало мягких сумерек, недолгие мгновения томной неги, что окутывает парижские апартаменты между угасающим светом дня и лампами, которые еще только зажигают в людской. Фигуры графа де Бова и Валаньоска, по-прежнему беседовавших у окна, отбрасывали на ковер расплывчатые тени; у другого окна застыл Марти в своем поношенном, но чистеньком сюртуке, несколько минут назад тихонько вошедший в гостиную и еще никем не замеченный, – в оконном проеме смутно маячило бледное, изможденное лицо скромного учителя, которого привела в ужас дамская дискуссия о роскошных нарядах.

– Так эта ваша распродажа все-таки состоится в понедельник? – настойчиво выспрашивала госпожа Марти.

– Ну разумеется, – ответил Муре тем медовым голосом – голосом актера, – которым всегда разговаривал с дамами.

– Имейте в виду, мы все явимся к вам! – вмешалась Анриетта. – Говорят, вы нам уготовили настоящие чудеса.

– Ну что вы, это слишком громко сказано! – отвечал Муре с притворным смирением. – Я просто стремлюсь быть достойным ваших запросов.

Тем не менее дамы засыпали его вопросами. Мадам Бурделе, мадам Гибаль и даже Бланш хотели знать буквально все.

– Ну пожалуйста, расскажите подробнее, не мучайте нас! – настойчиво твердила графиня де Бов.

Они буквально взяли его в плен, но тут Анриетта напомнила, что Муре еще не пил чая. И началась суматоха: сразу четыре дамы взялись поухаживать за ним – правда, с условием, что потом он им все расскажет. Анриетта наливала чай, мадам Марти держала чашку, а графиня де Бов и мадам Бурделе оспаривали друг у друга честь положить в нее сахар. Муре отказался сесть и начал неспешно пить свой чай, стоя посреди дам, которые расположились поближе к нему, заключив в тесный круг. Они смотрели на него снизу вверх горящими глазами, льстиво улыбались ему.

– Так что же это за шелк – ваше знаменитое «Парижское счастье», о котором трубят все газеты? – жадно спросила мадам Марти.

– О, этот фай действительно необыкновенный, – отвечал Муре, – плотная ткань, мягкая, но прочная… Да вы и сами убедитесь в этом, сударыни. Притом купить его можно только у нас, ибо мы приобрели на него исключительные права.

– Боже мой, такой прекрасный шелк всего по пять шестьдесят за метр?! – воскликнула госпожа Бурделе. – Подумать только!..

Этот шелк, с тех пор как Муре начал его рекламировать, занял в жизни дам главное место. Они без конца судачили о нем, мечтали о покупке, разрываясь между желанием и сомнением. Под любопытством и назойливыми расспросами, которыми они осаждали молодого человека, проступали совершенно разные характеры: мадам Марти, обуреваемая жаждой расточительства, скупала в «Дамском Счастье» все, что попадалось ей на глаза, без разбора; мадам Гибаль часами бродила по магазину, не тратя ни гроша, услаждая себя лишь созерцанием выставленных товаров; графиня де Бов, стесненная в деньгах, терзалась одолевающими ее желаниями, с ненавистью глядя на вещи, которые не могла унести с собой; зато госпожа Бурделе, с ее безошибочным чутьем практичной мещанки, признавала только распродажи в больших магазинах, пользуясь ими как благоразумная опытная хозяйка, с немалой для себя экономией; Анриетта же, отличавшаяся изысканной элегантностью, приобретала в «Дамском Счастье» лишь отдельные товары – перчатки, трикотажные изделия, простое постельное белье.

– У нас имеются и другие ткани, столь же привлекательные как по своей дешевизне, так и по качеству, – медоточиво продолжал Муре. – Вот, например, рекомендую вам «Золотистую кожу» – тафту с неповторимым волшебным отливом… Впрочем, среди наших шелков вы найдете множество очаровательных материй самых изысканных расцветок и рисунков, выбранных нашим закупщиком; а что касается бархата, мы предложим вам богатейшую гамму цветов и оттенков… Сообщаю вам также, что нынешней зимой войдет в моду сукно и вы сможете приобрести у нас отличные утепленные ткани – шевиот и прочие…

Дамы уже не прерывали Муре и только придвигались все ближе и ближе, жадно ловя каждое слово этого искусителя, стремясь к нему всей душой, всем своим существом, с блаженными улыбками на приоткрытых губах. Их глаза помутились, по спинам пробегал озноб. Он же сохранял хладнокровие победителя, равнодушного к дурманящим ароматам женских волос. После каждой фразы он отпивал глоток душистого чая, и его благоухание на миг перебивало более резкие окружающие запахи, в которых таилось что-то звериное. В обаянии этого человека, достаточно уверенного в себе, чтобы свободно манипулировать женщиной, не поддаваясь на ее уловки, чувствовалась такая магнетическая сила, что барон Хартман, не спускавший с него глаз, почувствовал невольное восхищение.

– Значит, зимой будут носить сукно? – перепросила мадам Марти; ее лицо, изрытое оспинами, даже похорошело. – Непременно посмотрю!

Госпожа Бурделе, не утратившая самообладания, сказала в свою очередь:

– Кажется, распродажа остатков у вас по четвергам?.. Я дождусь этого дня, мне нужно приодеть детишек. – И, повернув к хозяйке дома свою хорошенькую белокурую головку, спросила: – А ты по-прежнему одеваешься у Совер?

– Ну конечно, – ответила Анриетта. – Она берет дорого, зато в Париже никто, кроме нее, не может так искусно выкроить корсаж… И потом, что бы там ни говорил господин Муре, у нее самые оригинальные расцветки тканей, таких больше нигде не сыщешь. А я не желаю видеть платье из такой же ткани, как у меня, на каждой встречной.

Муре слегка усмехнулся при этих словах, потом дал понять, что Совер покупает эти ткани у него; правда, некоторые она приобретает напрямую у производителей, обеспечивая себе эксклюзивные права, но в других случаях – взять, например, черный шелк – эта портниха дожидается распродаж в «Дамском Счастье», набирает ткани оптом, а потом шьет платья, взимая двойную, а то и тройную цену за материал.

– Таким образом, я совершенно уверен, что ее приказчики скупят у нас все запасы «Парижского счастья», – сказал он. – И в самом деле: к чему ей платить за него на фабрике дороже, чем у нас в магазине?! Поверьте мне: мы продаем этот шелк себе в убыток.

Этими словами он окончательно покорил всех дам. Сознание того, что можно приобрести товар в убыток магазину, подстегивало в каждой из них алчность покупательницы, которая наслаждается вдвойне, полагая, что ей удалось перехитрить продавца. Муре знал, что женщины не способны устоять перед дешевизной.

– Да мы и все остальное продаем себе в убыток! – весело объявил он, взяв веер госпожи Дефорж, забытый на столике. – Вот взять хотя бы этот веер… Во сколько, вы говорили, он вам обошелся?

– Шантильи – в двадцать пять франков, а оправа – в двести, – ответила Анриетта.

– Ну что ж, шантильи стоит недорого. Хотя мы-то его продаем по восемнадцать франков. Что же касается оправы, тут вас бессовестно обобрали, мадам. Я у себя в магазине не посмел бы взять за такую больше девяноста.

– Ну вот, я же говорила! – воскликнула мадам Бурделе.

– Всего девяносто… – прошептала графиня де Бов. – Чтобы упустить такой случай, нужно и впрямь сидеть без гроша.

Взяв со столика веер, она снова начала его рассматривать, показывая Бланш, и ее правильное широкое лицо с большими бездумными глазами омрачилось скрытой, но горькой завистью, которую она не могла сдержать. Затем веер еще раз перешел из рук в руки, под замечания и возгласы всех дам. Тем временем граф де Бов и Валаньоск отошли от окна; первый встал за креслом мадам Гибаль, откуда мог заглядывать ей за корсаж, не теряя при этом надменного и учтивого вида; второй наклонился к Бланш, пытаясь завести с ней любезную беседу:

– На мой вкус, мадемуазель, черное кружево в белой оправе выглядит мрачновато… Вы согласны?

Одутловатое лицо девушки не дрогнуло, не окрасилось даже легким румянцем; она равнодушно ответила:

– О, я как-то видела веер из белых перьев в перламутровой оправе, он выглядел по-девичьи целомудренно.

Граф де Бов, несомненно уловивший завистливый взгляд супруги, устремленный на веер, счел необходимым заметить:

– Эти хрупкие вещицы так быстро ломаются…

– Ах, и не говорите! – воскликнула мадам Гибаль, тряхнув рыжей головой и состроив пренебрежительную гримаску. – Мне уже надоело отдавать свои в починку!

Тем временем мадам Марти, возбужденная этой беседой, нервно комкала свою красную кожаную сумку, лежавшую у нее на коленях. Она еще не показала свои покупки и теперь горела желанием похвастаться ими, что всегда доставляло ей какое-то чувственное наслаждение. Внезапно, забыв о присутствии мужа, она открыла сумку, откуда извлекла узкое кружево – несколько метров, намотанных на картон.

– Это валансьенские, шириной в три сантиметра, – объявила она. – Чудесные, не правда ли? Я купила их для дочери. И всего-то франк восемьдесят!

Дамы восторженно ахали, передавая моток из рук в руки. Муре объявил, что продает эти кружева, идущие на отделку, по фабричным расценкам. Мадам Марти решительно закрыла сумку, словно хотела утаить другие сокровища, которые нельзя показывать. Однако, увидев, какой восторг вызвали валансьенские кружева, не устояла перед искушением достать еще одну покупку со словами:

– А вот это платок с аппликацией из брюссельского кружева… Ну просто находка, милые мои! И всего-то двадцать франков!

И тут ее сумка превратилась в неисчерпаемую сокровищницу. Мадам Марти даже похорошела от удовольствия: раскрасневшись и смущаясь, точно обнажившаяся женщина, она доставала покупку за покупкой. Манишка из испанского кружева за тридцать франков: она и не собиралась ее покупать, но продавец уверял, что это последняя и на такие скоро повысят цену. За ней появилась кружевная вуалетка из шантильи – дороговатая, конечно, пятьдесят франков, да она их и не носит, но что-нибудь сделает из нее для дочери.

– Ах, кружева – это же такая прелесть! – повторяла она, нервно посмеиваясь. – Стоит мне попасть в этот магазин, как я готова скупить все подряд.

– А это что такое? – спросила графиня де Бов, разглядывая купон гипюра.

– О, это прошивка… тут двадцать шесть метров. И, представьте себе, всего по франку за метр!

– Надо же! – удивилась госпожа Бурделе. – Но… на что она вам?

– Ах, я не знаю… Просто у нее такой оригинальный рисунок!..

И как раз в этот момент, подняв глаза, она увидела перед собой ужаснувшегося супруга. Сейчас он был мертвенно-бледен, и весь его вид говорил о бессильном отчаянии бедняка, у которого расхищают все, что заработано таким адским трудом. Каждый новый рулончик кружева был для него катастрофой, пропащими, втоптанными в грязь днями преподавания в лицее и беготни по частным урокам, изнурительной работой, не спасавшей беднягу от нужды в этом аду неудержимого, алчного мотовства супруги. Под его изумленным взглядом мадам Марти захотелось поскорее спрятать платок, вуалетку, манишку; она собирала свои покупки дрожащими руками, твердя с наигранным смехом:

– Ах, вот к чему это привело: теперь мой муж будет меня бранить… Уверяю тебя, друг мой, сегодня я была как раз очень благоразумна – там еще было кружево с крупным рисунком по пятьсот франков за метр… изумительное!

– Отчего же вы его не купили? – безмятежно спросила мадам Гибаль. – По-моему, господин Марти – самый снисходительный из мужей.

Бедняге-преподавателю поневоле пришлось ответить ей поклоном и объявить, что его супруга вполне свободна в своих действиях; однако при мысли о пресловутом «кружеве с крупным рисунком» он покрылся холодным потом и, поскольку как раз в этот момент Муре объявил, что новые магазины повышают благосостояние семей, принадлежащих к среднему классу, бросил на него ненавидящий взгляд робкой жертвы, которая не смеет задушить своего палача.

Тем не менее дамы не забыли о кружевах. Они упоенно разглядывали каждое, разматывали, передавали друг дружке. Эти воздушные изделия сближали их, брали в плен, ласкали своим прикосновением их колени и жадные руки, которые никак не могли расстаться с ними. И женщины не выпускали Муре из своего кружка, забрасывая все новыми и новыми вопросами. Поскольку в комнате сгущался сумрак, ему то и дело приходилось услужливо наклоняться к ним, касаясь бородкой их причесок, чтобы рассмотреть зубчики одного кружева, расхвалить рисунок плетения другого. Но даже и в этой разнеживающей сладостной полутьме, в теплых ароматах обнаженных женских плеч он все-таки оставался их обожаемым повелителем. В нем самом было много женского, и его тонкое понимание скрытых вожделений женской натуры захватывало и покоряло этих дам; не в силах противиться его властному, магическому обаянию, они смиренно сдавались ему на милость, а он, уверенный в своем могуществе, повелевал ими, как деспотичный король роскоши.

– О, господин Муре… господин Муре! – лепетали в полумраке гостиной его умиленные поклонницы.

Последние сполохи дневного света померкли на бронзовых аппликациях мебели. Одни лишь кружева все еще мерцали белоснежными гирляндами на темных юбках дам, окружавших молодого человека, словно набожные коленопреклоненные прихожанки – своего кюре. На боку чайника еще дрожал слабый блик – так светится, трепеща и мигая, ночник в алькове, согретом ароматным чаем. Но тут слуга внес в комнату две лампы, и чары рассеялись: гостиную озарил яркий веселый свет. Мадам Марти укладывала в сумку свои кружева, графиня де Бов принялась за ромовый кекс, а вставшая Анриетта вполголоса беседовала с бароном возле окна.

– А он очень мил, – сказал барон.

– Не правда ли! – горячо воскликнула она, невольно выдавая свою влюбленность.

Барон улыбнулся, глядя на Анриетту с отеческой снисходительностью. Впервые он видел ее настолько увлеченной; не опускаясь до ревности, он питал к ней лишь жалость, зная, что ее ждет в руках этого молодца – такого нежного на первый взгляд, но совершенно бессердечного. И потому, считая своим долгом предостеречь ее, полушутливо сказал:

– Берегитесь, моя милая, как бы этот волк не съел всех вас!

В красивых глазах Анриетты вспыхнули огоньки ревности. Разумеется, она подозревала, что Муре попросту использовал ее, чтобы сблизиться с бароном. И мысленно поклялась разбудить в нем истинную, пылкую страсть, несравнимую с той мимолетной любовью, которую он расточал, как в одной легкомысленной песенке, направо и налево.

– О, будьте спокойны, – ответила она, стараясь говорить так же шутливо, – в конечном счете это овечка всегда съедает волка.

– Интересно будет посмотреть, – отвечал барон, одобрительно кивнув. Кто знает, быть может, именно Анриетта и есть та женщина, что придет и отомстит за всех остальных…

Когда Муре, повторив Валаньоску, что хочет показать ему свое творение в действии, подошел к барону, чтобы попрощаться, тот задержал его возле окна, выходившего в уже темный сад. Они еще раз переговорили, коротко и тихо. После чего барон объявил:

– Ну что ж, я обещаю вам подумать… Если в понедельник ваша распродажа пройдет так успешно, как вы пророчите, мы заключим сделку.

Они обменялись рукопожатием, и Муре в полном восхищении удалился: он непременно должен был каждый вечер видеть дневную выручку «Дамского Счастья» – иначе у него совершенно пропадал аппетит.

IV

Настал понедельник, десятое октября, и яркое солнце победно засверкало в проеме между серыми тучами, вот уже целую неделю омрачавшими Париж. Накануне с вечера зарядил мелкий дождик, он моросил всю ночь, и только к рассвету, когда порывы утреннего ветра наконец-то разогнали облака, грязные мостовые подсохли, а чистое небо засияло радостной весенней голубизной.

Вот и «Дамское Счастье» уже с восьми часов утра торжествующе сверкало под этим ясным солнцем в ожидании открытия грандиозной зимней распродажи. Над дверями развевались флаги, длинные полотнища шерстяных тканей хлопали на свежем утреннем ветерке, придавая площади Гайон праздничный вид; витрины вдоль боковых улиц открывали взглядам подлинную симфонию прилавков с товарами всех цветов радуги, которые выглядели еще ярче за чисто отмытыми стеклами. Это было настоящее буйство красок, долгожданный праздник, затмивший убожество квартала, мир потребления, гостеприимно открытый всем и каждому, дозволявший вволю насладиться красотой.

Однако в этот ранний час народу было еще мало: несколько озабоченных покупательниц, домохозяйки из ближайших домов, женщины, боявшиеся послеполуденной давки. Магазин, с его натертыми до блеска полами и прилавками, заваленными грудами товаров, пока еще выглядел пустым: так выглядят боевые позиции, во всеоружии ожидающие вражеской атаки. Утренняя толпа, спешившая на работу, едва взглянув на витрины, проходила мимо. На улице Нёв-Сент-Огюстен и площади Гайон, где была стоянка экипажей, сейчас, в девять утра, виднелось лишь два фиакра. И только обитатели квартала, особенно мелкие торговцы, всполошенные этим беззастенчивым великолепием, собирались кучками в подворотнях, на перекрестках и, глядя на этот чужой праздник, обменивались едкими замечаниями. Но особенно их возмутил фургон, стоявший на улице Мишодьер, это был один из четырех фургонов, доставлявших товары на дом, – недавнее изобретение Муре; их выкрасили в ярко-зеленый цвет с красными и желтыми полосами и покрыли лаком, игравшим на солнце золотистыми и пурпурными бликами. На каждой стенке было ярко выведено название магазина, а над ним – объявление о дне распродажи. Когда в фургон наконец загрузили пакеты, оставшиеся со вчерашнего дня, ухоженный конь стронул его с места и рысью помчал по городу; дядюшка Бодю, бледный как смерть, стоял на пороге «Старого Эльбёфа», глядя вслед экипажу, победно разносившему по городу ненавистное, триумфальное название – «Дамское Счастье».

Тем временем на площадь подъезжали фиакры, становясь в ряд. Как только из экипажа выходила очередная покупательница, служащие, дежурившие у главного входа в магазин, оживлялись; все они носили одинаковые ливреи: куртка и панталоны светло-зеленого цвета и полосатый красно-желтый жилет. Здесь же находился инспектор Жув, отставной капитан, в рединготе, при белом галстуке и всех наградах – живое воплощение старинной добропорядочности; он с учтивым достоинством приветствовал дам, кланяясь и указывая им нужные отделы, вслед за чем они попадали в вестибюль, оформленный в восточном духе.

Уже с порога покупательниц ждали самые неожиданные сюрпризы, приводившие их в восторг. Муре посетила оригинальная идея: он первым закупил на Востоке, на самых выгодных условиях, коллекцию старинных и современных ковров из числа тех редкостных изделий, которыми до сих пор торговали одни лишь антиквары, да и то по бешеным ценам; собираясь наводнить ими рынок, он решил продавать их почти по себестоимости, лишь ради того, чтобы создать в магазине обстановку роскоши, которая должна была привлечь сюда богатых клиентов, разбиравшихся в искусстве. Этот восточный дворец, разубранный под его наблюдением одними лишь коврами и портьерами, был отлично виден даже с площади Гайон. Потолок обтянули коврами из Смирны, с затейливыми узорами по красному полю.

А ниже со всех четырех стен свисали портьеры – одни, в зеленую, желтую и алую полоску, из Карамании и Сирии; другие, менее броские и более жесткие на ощупь, как пастушеские плащи, из Диарбекира; третьи – с ковровым рисунком, годные для обивки стен; были здесь и длинные узкие ковры из Тегерана, Исфахана и Керманшаха, и более широкие – из Шемахи и Мадраса, где фантазия мастера, навеянная садами грез, создала причудливое сочетание пионов и пальм. Даже на полу лежали ковры, целое поле: в центре красовался ковер из Агры, с широкой нежно-голубой каймой и необыкновенным оригинальным рисунком – прихотливыми сиреневыми узорами по белому полю, а по бокам другие чудеса – ковры из Мекки, с мягким отливом, молитвенные коврики из Дагестана, с традиционной мусульманской символикой; из Курдистана – усеянные яркими цветами; и наконец, в углу, сваленные в кучу, совсем дешевые тканые коврики для намаза – из Гердеса, Кулы и Киршера, по цене от пятнадцати франков за каждый.