Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 55 страниц)

Но мастерица, хихикнув, убежала, а Льенар, наткнувшись на госпожу Дефорж, поневоле был вынужден спросить:

– Что желаете, сударыня?

Она хотела купить материю на платье, плотную и недорогую. Льенар, желавший только одного – не слишком себя утруждать, – предложил ей выбрать что-нибудь из отрезов, уже заваливших прилавок. Тут были все виды кашемира, саржи, вигони, и он клялся, что ничего лучшего она не найдет. Однако госпоже Дефорж ни одна из этих тканей не нравилась, она вдруг заприметила на одной из полок голубоватую эско^[23]. Тут Льенару пришлось потрудиться – он вытащил рулон, но она сочла материю слишком грубой. Затем она перебрала все виды шевиота, диагонали, вигони, которые ей просто хотелось потрогать из любопытства или ради удовольствия, – на самом деле ей было совершенно безразлично, что купить. Несчастный Льенар добирался до самых высоких полок, у него ломило спину, а прилавок был завален грудами материй – мягкого кашемира и поплина, всех видов шевиота с его жестким ворсом, пушистой вигони… Госпожа Дефорж ощупала все ткани, изучила все оттенки и даже заставила Льенара показать ей гренадин и шамберийский газ, хотя и не собиралась их покупать. В конечном счете ей это надоело, и она сказала:

– Ах, боже мой, та первая ткань была все-таки лучше… Да-да, вот эта саржа в крапинку, по два франка за метр. Это ведь для моей кухарки… – И когда Льенар, бледный от еле скрываемой ярости, отмерил материю, распорядилась: – Будьте добры отнести это в кассу номер десять, для госпожи Дефорж.

Она уже выходила из отдела, как вдруг заметила мадам Марти, с ней была ее дочь Валентина, высокая, тоненькая девочка; ей было только четырнадцать лет, но она держалась довольно самоуверенно и уже бросала на товары взгляды искушенной женщины.

– Ах, и вы здесь, моя дорогая!

– Да, милочка. Ну как вам нравится такое столпотворение?!

– Ох, и не говорите, задохнуться можно! А вы уже видели восточный салон?

– Да, конечно! Потрясающее зрелище!

И дамы, стоя в нараставшем потоке женщин с тощими кошельками, которые расхватывали дешевые шерстяные ткани, начали восторженно обсуждать выставку ковров, не обращая внимания на тычки локтями со всех сторон. Потом мадам Марти сказала, что ищет материю на пальто, но пока еще ничего подходящего не присмотрела, разве только взять стеганое сукно…

– Ну вот еще, – буркнула Валентина, – в таком сейчас все ходят!

– Лучше посетите отдел шелков, – посоветовала госпожа Дефорж. – Вы должны увидеть их знаменитое «Парижское счастье».

Госпожа Марти заколебалась. Шелка были дороги, а она поклялась мужу, что будет благоразумной! Несмотря на это, она уже много чего накупила – муфту и рюши для себя, чулки для дочери. В конце концов она сказала продавцу, который показывал ей сукно:

– Нет, все это мне не подходит; ладно, пойду-ка я в отдел шелков.

Служащий собрал ее покупки и снова пошел впереди, направляясь к кассе.

В отделе шелков тоже царила давка, особенно много народу толпилось перед экспозицией, которую устроил Ютен, а Муре, с его творческим духом, превратил в подлинное произведение искусства. Она находилась в глубине холла: сверху, из-под цветного витражного потолка, струились потоки разноцветных шелков; собранные вокруг одной из чугунных колонн, подпиравших свод, они расширялись книзу, пышно опускаясь и на паркетный пол. Здесь было все – мерцающие атласные ткани и шелка самых нежных расцветок: атлас «королевский» и атлас «ренессанс», радужные, как хрустальные струйки источника; волшебные полупрозрачные шелка «Зеленый Нил», «Индийский небосвод», «Майская роза» и «Голубой Дунай». Ниже следовали более плотные, но такие же великолепные атласные и шелковые ткани теплых тонов, ниспадавшие пышными складками, – «мервейе», «дюшес». А внизу, почти у самого пола, дремали, точно на дне водоема, тяжелые материи – узорчатая парча, дамаст, шелка́ с вышивкой, шелка́ с бисером; их окружали волны бархата – черного, белого, цветного, на шелковой или атласной подкладке, уподоблявшие все это великолепие поверхности озера, в котором отражаются облака и окружающий пейзаж. Женщины, охваченные вожделением, бледнели, их тянуло приблизиться, наклониться к этому волшебному водоему, словно они надеялись увидеть в нем свое отражение. Буйная вакханалия красок внушала им двойственное чувство – смутную боязнь, что этот поток роскоши смоет, унесет их, и в то же время неодолимый соблазн броситься в него очертя голову и погибнуть.

– А, вот ты где! – воскликнула Анриетта Дефорж, заметив мадам Бурделе перед одним из прилавков.

– О, здравствуйте! – ответила та, пожав руки обеим дамам. – Да я зашла только взглянуть.

– Всего лишь? Какое чудо эта выставка – просто мечта! А восточный салон – ты видела восточный салон?

– Да-да, просто фантастика! – отвечала мадам Бурделе, но под этим восторженным отзывом, которому решительно суждено было сделаться лозунгом дня, скрывалось свойственное ей хладнокровие практичной хозяйки.

В данный момент она внимательно рассматривала отрез «Парижского счастья», ибо явилась сюда лишь для того, чтобы воспользоваться исключительной скидкой на этот шелк – если найдет его достойным внимания. Видимо, осмотр ее удовлетворил, так как она попросила отрезать ей двадцать пять метров, собираясь заказать платье для себя да еще выгадать кусок на легкое пальтишко для младшей дочки.

– Как, ты уже уходишь? – удивилась Анриетта. – Может, пройдешься с нами по магазину?

– Нет, спасибо, меня ждут дома… Я решила не брать детей с собой, в эту давку.

И она пошла следом за приказчиком, который нес двадцать пять метров шелка для оплаты в кассе № 10; там сидел юный Альбер Ломм, который совсем потерял голову, не успевая выдавать квитанции осаждавшим его покупательницам. В конце концов приказчик пробился к нему, предварительно записав эту продажу в свою чековую книжку; он назвал купленный товар, кассир внес его в журнал, еще раз уточнил правильность записи и, вырвав чек из книжки, наколол его на железный штырек, стоявший рядом с печатью, которой заверяли оплату.

– Сто сорок франков, – сказал Альбер.

Госпожа Бурделе заплатила и указала свой адрес: она пришла пешком и не хотела обременять себя ношей. Тем временем Жозеф уже запаковал шелк, бросил сверток в круглую корзину, и та покатилась по желобу в подвальное помещение, куда шумным водопадом низвергались купленные товары.

Однако в секции шелков была такая давка, что поначалу мадам Дефорж и мадам Марти никак не удавалось отыскать свободного продавца. Они долго стояли в плотной толпе женщин, которые разглядывали ткани, щупали их и часами раздумывали, стоит ли покупать. Главный успех выпал на долю «Парижского счастья», вокруг которого царила та лихорадочная сумятица, то бурное восхищение, что в один день создают новую моду, вознося на вершину славы ту или иную вещь. Продавцы не успевали отпускать этот шелк; поверх дамских шляпок то и дело вспыхивали бледными молниями развернутые полотнища, которые продавец встряхивал перед тем, как отмерить нужный кусок дубовым метром, прикрепленным цепочкой к медному пруту; повсюду лязгали ножницы, со свистом разрезавшие ткань; в отдел подносили рулон за рулоном, и вся эта лихорадочная работа шла безостановочно, – казалось, за прилавками не хватает продавцов, чтобы удовлетворить эту женскую орду с жадно протянутыми руками.

– Ну что ж, для такой цены – пять франков шестьдесят – он действительно неплох, – признала госпожа Дефорж, которой удалось наконец пробиться к прилавку и завладеть отрезом шелка.

Зато мадам Марти и ее дочь Валентина были ужасно разочарованы. Газеты так бурно расхваливали этот шелк, что они ждали чего-то куда более эффектного, из ряда вон выходящего. Тем временем Бутмон узнал госпожу Дефорж и, желая угодить этой прелестной особе, которая, по слухам, имела большое влияние на патрона, пробился к ней сквозь толпу и рассыпался в любезностях, как всегда грубоватых:

– Как, вас до сих пор не обслужили?! Но это же непростительно! Впрочем, мадам должна их извинить, мадам сама видит, что у них здесь творится!

И он, нырнув в море женских юбок, отыскал для нее стул с добродушным смехом, в котором угадывалось грубоватое мужское вожделение, отнюдь не коробившее Анриетту.

– Эй, гляньте-ка! – шепнул Ютену Фавье, забиравший из шкафа за его спиной коробку с бархатом. – Похоже, Бутмон окучивает вашу симпатию.

А Ютен уже и позабыл про мадам Дефорж: он едва отделался от старой дамы, которая морочила его целую четверть часа, а купила всего-то метр черного сатина на корсет. В моменты такого ажиотажа продавцы не соблюдали очередность обслуживания и занимались клиентками как придется. В данный момент Ютен отвечал на расспросы мадам Бутарель, которая пробыла в «Дамском Счастье» добрых три часа, и предупреждение Фавье застало его врасплох. Неужели он упустил случай заняться любовницей патрона – а ведь поклялся себе вытянуть из нее не меньше ста су! Вот уж не везет так не везет – он до сих пор не заработал даже трех франков премии на всех этих бабах!

И тут, на его счастье, Бутмон выкрикнул:

– Господа, кто-нибудь, подойдите сюда!

Ютен торопливо перенаправил госпожу Бутарель к Робино, как раз освободившемуся в этот момент:

– Мадам, вот помощник заведующего, обратитесь к нему, он все знает лучше меня!

Отделавшись от нее, он взял у продавца из отдела шерстяных тканей кипу тканей, закупленных госпожой Марти. Вероятно, сегодняшний ажиотаж пагубно действовал на тонкость его чутья: обычно он с первого же взгляда на женщину безошибочно угадывал, будет ли она покупать и сколько именно. После чего завладевал клиенткой и навязывал ей свой выбор, уверяя, что лучше ее самой знает, какой товар ей нужен. Вслед за чем сплавлял ее в кассу, а сам поспешно переходил к следующей жертве.

– Какой шелк желает мадам? – спросил он самым любезным тоном. Но не успела Анриетта Дефорж открыть рот, как он уже продолжил: – Я знаю, что вам угодно; один момент, сейчас покажу!

Когда на узком краешке прилавка, заваленного другими материями, был развернут рулон «Парижского счастья», к ним пробралась мадам Марти с дочерью. Ютен слегка встревожился: он понял, что покупают они, а не мадам Дефорж. Дамы начали советоваться; Анриетта шепотом говорила подруге:

– О, шелк по пять шестьдесят – это, конечно, совсем не то, что по пятнадцать или десять франков за метр…

– И к тому же он мнется! – твердила мадам Марти. – Боюсь, что для манто он недостаточно плотен.

Это замечание побудило продавца вмешаться в беседу, он заговорил с преувеличенной вежливостью человека, который не может ошибаться:

– О нет, мадам, главное достоинство нашего шелка состоит как раз в его мягкости, потому он и не мнется… Это именно то, что вам нужно!

Дамы примолкли, уверенность приказчика произвела на них впечатление. Они снова взялись изучать ткань, разглядывать и щупать ее, как вдруг кто-то тронул их за плечи. Это была госпожа Гибаль – вот уже час она неспешно прогуливалась по магазину, любуясь его выставленными сокровищами, но не купила ничего, даже коленкора. И снова началась обычная светская болтовня:

– Как, и вы здесь?!

– Да, только вот надоела эта давка!

– Вы правы, давка ужасная, никуда шагу не ступишь… А вы уже видели восточный салон?

– О, конечно, это просто чудо!

– Не правда ли? Какой успех!.. Не уходите, пойдемте вместе наверх.

– Нет, благодарю, я как раз оттуда…

Ютен стоически ждал, пряча нетерпение под учтивой улыбкой, словно приклеенной к губам. Долго ли они еще будут болтать?! До чего же бесцеремонны эти дамы, им и в голову не приходит, что тут каждая минута дорога, что они его обкрадывают!.. Наконец госпожа Гибаль попрощалась и продолжила свою неспешную прогулку вдоль длинного прилавка, восхищенно любуясь роскошной выставкой шелков.

– А знаете, на вашем месте я бы купила готовое пальто, – сказала госпожа Дефорж, возвращаясь к беседе о «Парижском счастье», – оно обойдется вам гораздо дешевле.

– Да, верно, у портнихи ведь еще приклад и работа… – прошептала мадам Марти. – А здесь такой большой выбор…

Все трое встали, и госпожа Дефорж сказала Ютену:

– Будьте любезны, проводите нас в отдел готового платья.

Ютен буквально онемел, он был не готов к такому разочарованию. Значит, интуиция его подвела: эта брюнетка так ничего и не купила. Отвернувшись от мадам Марти, он обратил на Анриетту всю силу убеждения опытного продавца:

– Разве мадам не желает посмотреть наш бархат, наш атлас?.. У нас товары исключительного качества!

– Благодарю, как-нибудь в другой раз, – спокойно ответила она, даже не взглянув на него, как не глядела и на Миньо.

Пришлось бедняге снова брать покупки мадам Марти и вести дам в отдел готового платья. Напоследок он еще с горечью увидел, как Робино продает мадам Бутарель длиннейший отрез шелка. Нет, он решительно потерял нюх, не видать ему четырех франков как своих ушей! Но ему пришлось спрятать свою ярость ограбленного человека под учтивостью любезного продавца.

– Сюда, на второй этаж, сударыни! – твердил он, не переставая улыбаться.

Однако до лестницы было не так-то легко добраться. Под галереями второго этажа бурлило целое море голов, вырываясь буйным приливом в центр холла. Это была настоящая торговая вакханалия; продавцы, завладевшие этим сборищем женщин, передавали их из рук в руки, соревнуясь в скорости обслуживания. Настал тот послеполуденный час, когда раскаленная машина торговли заработала в полную силу, вовлекая свои жертвы в исступленный обряд покупок, бесцеремонно опустошая их кошельки. И конечно, главное действо творилось в отделе шелков, где царило подлинное безумие: шелк «Парижское счастье» привел толпу в такой раж, что Ютен несколько минут не мог продвинуться вперед ни на шаг; Анриетта, сдавленная толпой, подняла глаза и увидела на верхней площадке лестницы Муре, который вернулся на свой наблюдательный пост и теперь праздновал победу. Она улыбнулась ему, надеясь, что он спустится и вызволит ее. Но Муре даже не заметил ее в этом водовороте; он с видом триумфатора демонстрировал стоявшему рядом Валаньоску магазин, осаждаемый публикой. Теперь царивший здесь неумолчный гул заглушал все уличные звуки, и уже не слышно было, как шуршат колеса фиакров, захлопываются дверцы карет; этот гул стал гимном торговли – гимном в честь огромного Парижа, который неизменно будет поставлять ему, Муре, покорных рабынь – покупательниц.

В душной атмосфере помещения, где тепло калориферов приглушало запахи материй, набирал силу адский шум, мешанина из непрерывного шарканья ног, одних и тех же фраз, звучащих у прилавков, звона золотых монет, сыплющихся из кошельков на медные столешницы касс, осаждаемых толпой, и скрипа катящихся корзин, битком набитых покупками, которые одну за другой неустанно спускали в просторные подвалы. В поднявшейся мелкой пыли все стало неразличимо, и никто уже не мог понять, где какой отдел: галантерея была погребена под грудами товаров; в соседней с нею бельевой секции солнечный луч, проникший в окно с улицы Нёв-Сент-Огюстен, казался золотой стрелой, вонзившейся в снег, а в секциях перчаток и шерстяных изделий целое море шляпок и шиньонов преграждало путь в дальний конец магазина. Под ними даже не видно было платьев – одни только прически да тульи дамских шляп, увенчанных перьями и лентами; среди них лишь изредка кое-где мелькали черные мужские котелки; женские лица, истомленные усталостью и жарой, теряли краски, уподобляясь призрачно-бледным камелиям. Наконец Ютен, пустив в ход локти, кое-как пробился сквозь толпу, ведя за собою дам. Но когда Анриетта поднялась по лестнице, она уже не нашла там Муре – ему захотелось с головой окунуть Валаньоска в это людское море, чтобы ошеломить его вконец; впрочем, он и сам испытывал властное, чисто физическое желание погрузиться в эту буйную стихию успеха. И теперь с наслаждением ощущал, как задыхается в тисках толпы, словно вся женская половина человечества душила его в своих объятиях.

– Прошу налево, сударыни, – говорил Ютен самым любезным тоном, с трудом преодолевая растущее раздражение.

Наверху царила такая же давка, покупатели толпились даже в отделе обивочных тканей – обычно самом спокойном из всех. В отделах шалей, белья, мехов яблоку негде было упасть. Пробираясь через секцию кружев, дамы встретили графиню де Бов и ее дочь Бланш; обе женщины рылись в куче кружев, которые им показывал Делош. И Ютену с его ношей пришлось сделать еще одну остановку.

– О, здравствуйте! А я только что о вас вспоминала!

– И я тоже вас искала. Но разве в этой толчее кого-нибудь найдешь?!

– Великолепно, не правда ли?

– Да, изумительно, моя дорогая! Но мы уже просто падаем от усталости.

– Так вы покупаете что-нибудь?

– Нет, конечно. Мы просто присели отдохнуть, а заодно смотрим…

И в самом деле, графиня де Бов, у которой в кошельке было всего несколько франков, чтобы заплатить извозчику, заставляла продавца вынимать с полок картонку за картонкой и показывать ей все виды кружев лишь ради удовольствия увидеть и пощупать их. Она сразу угадала в Делоше начинающего продавца, неловкого, медлительного, не умеющего справляться с дамскими капризами и, пользуясь робостью услужливого юноши, требовала показывать ей все новые и новые товары. Прилавок был уже завален кружевами, и графиня жадно копалась в грудах гипюра, мехельна, шантильи, валансьена; у нее тряслись руки, лицо пылало чувственным румянцем; рядом с матерью стояла Бланш, охваченная той же страстью, но ее одутловатое лицо было залито мертвенной бледностью.

Дамы продолжали болтать; Ютен, готовый отхлестать их по щекам, стоял смирно, ожидая, когда они наговорятся.

– О, я вижу, вас интересуют такие же галстучки и вуалетки, как у меня! – воскликнула мадам Марти.

И верно: графиня де Бов, которой с прошлой субботы не давали покоя кружева мадам Марти, не устояла перед искушением хотя бы пощупать такие же, раз уж скупость мужа не позволяла ей унести их отсюда. Слегка покраснев, она объяснила, что Бланш захотелось посмотреть галстучки из испанских блондов. Затем добавила:

– Значит, вы идете в отдел готового платья? Ну прекрасно, до скорой встречи. Хотите, увидимся в восточном салоне?

– Да-да, в восточном салоне, договорились… Как он прекрасен!

И они расстались, измученные донельзя в толпе, осаждавшей теперь прилавки, где только что выставили на продажу дешевые прошивки и прочий отделочный материал. А Делош, очень довольный тем, что нашел выгодных покупательниц, снова принялся опустошать картонки перед матерью и дочерью. Тем временем инспектор Жув, с его военной выправкой и орденами, выставленными напоказ, медленно прохаживался по отделу, охраняя этот дорогой товар, который так легко было спрятать в рукаве. Проходя мимо графини де Бов, он пристально посмотрел на ее руки, жадно щупавшие кружева.

– Прошу направо, сударыни, – сказал Ютен, отправляясь дальше.

Он был вне себя от ярости. Мало того что из-за них он упустил выгодную продажу внизу, в своей секции, так они еще задерживают его здесь чуть ли не на каждом повороте! Его раздражение объяснялось еще и постоянной давней враждой между отделами тканей и готового платья, которые оспаривали друг у друга покупательниц, борясь за свою долю процента с продаж. Отдел шелков был настроен еще более воинственно, чем отдел шерстяных тканей, особенно если клиентка, переворошив кучи тафты и фая, решала купить готовое пальто.

– Мадемуазель Вадон! – раздраженно позвал Ютен, пробравшись наконец к прилавку.

Но та прошла мимо, даже не взглянув на него, – ей хватало своей работы. В зале было полно народу; покупательницы непрерывной чередой входили и выходили через двери, ведущие в отделы кружев и белья; в глубине помещения клиентки вертелись перед зеркалами, примеряя одежду. Плотный красный ковер на полу приглушал шум шагов; отдаленный гам на первом этаже здесь был едва слышен и напоминал вкрадчивый шепот; в помещении, битком набитом женщинами, стояла душная жара.

– Мадемуазель Прюнер! – выкрикнул Ютен, но и эта даже не подумала остановиться, и он прошипел сквозь зубы, стараясь, чтобы его не услышали: – Вот мерзавки!

Он ненавидел продавщиц готового платья, особенно потому, что вечно приходилось утруждать ноги, бегая с первого этажа на второй, чтобы передавать им покупательниц, а главное – уступать свою долю добычи, которую они, можно сказать, вырывали у него из рук. Это была глухая, скрытая борьба, которую девушки вели не менее ожесточенно, чем мужчины: тут уж было не до различия полов – и те и другие проводили весь день на ногах, одинаково уставали, и разделяло их только одно – лихорадочная гонка за своей личной прибылью, премией, которую они оспаривали друг у друга.

– Ну что, так никто и не подойдет? – воскликнул Ютен.

И тут он заметил Денизу. С самого утра ей поручали только складывать ненужные вещи да еще позволили заняться несколькими сомнительными клиентками, которые, впрочем, так ничего и не купили. Сейчас она убирала со стола огромную кучу одежды. Ютен подбежал к ней со словами:

– Мадемуазель, держите это и займитесь дамами, они уже давно ждут!

Он всучил ей покупки госпожи Марти, которые устал таскать, и снова улыбнулся, но сейчас в его улыбке таилось злорадство опытного продавца, прекрасно понимавшего, в какое затруднение он ставит и этих дам, и юную, неопытную девушку. Однако Денизу глубоко взволновала такая нежданная удача. Ютен уже во второй раз представал перед ней в роли незнакомого, но по-братски заботливого друга, всегда готового прийти на помощь. Ее глаза благодарно заблестели, и она долго смотрела ему вслед, пока он протискивался сквозь толпу к выходу, спеша вернуться в свой отдел.

– Мне нужно манто, – сказала госпожа Марти.

Дениза начала ее расспрашивать: какое именно манто? Но клиентка понятия не имела, чего она хочет: пусть ей покажут все имеющиеся в магазине модели! И девушка, уже падавшая от усталости, совсем потеряла голову: у Корная, в Валони, ей приходилось обслуживать лишь немногих покупательниц, а здесь она даже не знала, сколько манто имеется в их секции и в каком порядке они развешаны в шкафах. Поэтому ей то и дело приходилось обращаться за помощью к другим продавщицам, которым было не до нее, и тут мадам Орели заметила госпожу Дефорж; она, конечно, знала, что та состоит в близких отношениях с ее хозяином, и поспешила спросить:

– Кто вас обслуживает, мадам?

– Вон та барышня, которая ищет модель в шкафу, – ответила Анриетта. – Только она, по-моему, не слишком расторопна и ничего не может найти.

Заведующая, испепелив Денизу взглядом, прошипела:

– Я вижу, вы ни на что не годны. Отойдите и не мешайте, ради бога! – После чего позвала: – Мадемуазель Вадон, принесите манто!

Она стояла рядом, не отходя и наблюдая за Маргаритой, пока та показывала принесенные модели. Маргарита разговаривала с клиентками учтиво, но сухо, со скрытой неприязнью бедной девушки, одетой в шелковое платье, но при этом вынужденной обслуживать богатых модниц, к которым она относилась с неосознанной завистью и злобой. Когда госпожа Марти сказала, что ей нужно манто не дороже двухсот франков, она презрительно скривилась:

– О, мадам не стоит ограничиваться этой суммой, вряд ли мадам удастся подобрать что-нибудь элегантное за такие деньги.

И она бросила на прилавок несколько скромных манто небрежным жестом, как бы говорившим: «Посмотрите на эту дешевку!» Госпожа Марти не посмела хвалить их и только шепнула Анриетте:

– Насколько приятнее, когда вас обслуживают мужчины, не правда ли? С ними куда легче!

Наконец Маргарита принесла шелковое манто, отделанное бисером, с которым обошлась более почтительно, чем с предыдущими. И тут мадам Орели подозвала Денизу:

– Ну-ка, наденьте его, пускай от вас будет хоть какая-то польза…

Дениза, пораженная в самое сердце, стояла неподвижно, уронив руки и с отчаянием думая, что никогда не добьется здесь успеха: ее наверняка уволят и дети останутся без хлеба. Гомон толпы отдавался гулом у нее в голове, она с трудом держалась на ногах, руки онемели от тяжести десятков пальто, которые она перетаскала из шкафов на прилавки, чего никогда прежде не делала. И все же девушка подчинилась и позволила Маргарите расправить на ней манто, как на манекене.

– Да стойте же прямо! – прикрикнула мадам Орели.

Однако миг спустя о Денизе все забыли. В салон вошел Муре вместе с Валаньоском и Бурдонклем; он поздоровался с дамами, и те осыпали его комплиментами по поводу великолепной выставки новых зимних моделей. Особенно они восторгались его восточным салоном. Валаньоск, которому продемонстрировали все отделы, пребывал скорее в удивлении, чем в восхищении; как убежденный пессимист, он расценивал все это великолепие по-своему: слишком много коленкора в одном месте. Что же касается Бурдонкля, то он, словно забыв о своем участии в подготовке этого триумфа, горячо поздравлял патрона, чтобы заставить его забыть об утренних сомнениях в успехе их начинания.

– Да-да, все идет превосходно, я очень доволен, – твердил в ответ сияющий Муре, отвечая улыбкой на нежные взгляды Анриетты. – Но не буду вам мешать, милые дамы.

И тут все взоры обратились на Денизу. Она стояла, покорно позволяя Маргарите медленно вертеть ее из стороны в сторону.

– Ну как? – спросила мадам Марти у Анриетты, чье мнение считала решающим в вопросах моды.

– Что ж, выглядит неплохо, и фасон оригинальный… Только вот, мне кажется, на талии немного морщит.

– О, лучше бы примерить его на самой мадам, – вмешалась госпожа Орели. – Вы же видите – оно совсем не смотрится на этой девушке с ее хилой фигурой… Распрямитесь же, мадемуазель, покажите как следует наш товар.

Окружающие заулыбались, а Дениза побледнела как смерть. Ей было стыдно стоять перед всеми этими людьми, изображая манекен, который бесцеремонно разглядывают и вышучивают. Госпожа Дефорж, раздраженная кротким личиком девушки, столь непохожей на нее самое, инстинктивно почувствовала к ней неприязнь и едко добавила:

– Ну разумеется, манто сидело бы лучше, если бы платье мадемуазель было ей по фигуре.

И она бросила на Муре насмешливый взгляд парижанки, которую позабавил нелепый облик этой провинциалочки. Тот ощутил в этом взгляде любовную ласку, торжество счастливой женщины, гордившейся своей красотой и искусством одеваться. И, как благодарный возлюбленный, счел своим долгом усмехнуться в ответ, несмотря на смутную симпатию к Денизе, в которой этот опытный ценитель женщин с первого взгляда почувствовал особое, скрытое очарование.

– И вдобавок хорошо бы ее причесать как следует, – добавил он.

Этого все только и ждали. Хозяин соизволил усмехнуться, и продавщицы захохотали во весь голос. Одна только Маргарита негромко кудахтала, изображая благовоспитанную девицу; что касается Клары, та даже бросила свою покупательницу, чтобы позабавиться вволю; к тому же сюда сбежались продавщицы из бельевого отдела, привлеченные этим весельем. Богатые дамы, соблюдая светские приличия, лишь сдержанно улыбались; одна только мадам Орели, с ее гордым орлиным профилем, смотрела мрачно, словно прекрасные густые волосы и хрупкие плечи новенькой опозорили ее отдел. Дениза побледнела еще сильнее, стоя посреди этой хохочущей публики. Она чувствовала себя обесчещенной, оголенной, беззащитной перед всеми. Чем она виновата, что у нее такая тоненькая фигурка, такие пышные волосы?! Но больнее всего был для нее смех Муре и госпожи Дефорж – она инстинктивно угадывала их близость, и ее сердце ныло от неведомой доселе боли; эта дама – почему она так зло насмехается над бедной девушкой, не задевшей ее ни единым словом?! А что касается Муре, то он внушал ей такой леденящий страх, перед которым блекли все остальные чувства, превосходившие ее понимание. Дениза стояла среди этих людей как отверженная, оскорбленная в своих самых интимных чувствах, в своей женской стыдливости, но именно это жестокое, незаслуженное издевательство побудило девушку сдержать душившие ее рыдания.

– Вы правы, мадам, велите ей с завтрашнего дня укладывать волосы как полагается, это же просто неприлично! – твердил заведующей капризный Бурдонкль, с первого же взгляда проникшийся антипатией к худенькой, тщедушной девушке.

Мадам Орели сняла наконец манто с Денизы, прошипев:

– Ну-ну, прекрасное начало, мадемуазель! Нечего сказать, показали вы себя… Бестолковая – дальше некуда!

Дениза, боясь не выдержать и расплакаться, поспешно отошла к груде манто, которые нужно было перенести на прилавок и развесить в шкафах. Здесь, в общей сутолоке, на нее хотя бы не обращали внимания, а усталость мешала перебирать горькие мысли. Но тут к девушке подошла продавщица из бельевого отдела, которая еще утром встала на ее защиту. Она видела недавнюю сцену и теперь шепнула ей на ухо:

– Бедняжка вы моя, не стоит так расстраиваться. Притворитесь, будто вам все нипочем, иначе обидам конца не будет… Сама я родом из Шартра, меня зовут Полина Кюньо, мои родители – тамошние мельники. Ну так вот, в первые дни работы меня съели бы с потрохами, если бы я переживала, как вы. Так что наберитесь храбрости! Дайте мне вашу руку – мы с вами поболтаем, когда у вас будет свободная минутка.

Эта протянутая рука помощи лишь усугубила смятение Денизы. Она неловко пожала ее и, взяв в охапку целую кучу пальто, поспешила отнести их в шкаф, боясь, что ее снова выбранят за плохую работу да еще за то, что у нее появилась подруга. Тем временем мадам Орели собственноручно накинула манто на плечи госпожи Марти, и окружающие тут же восторженно заахали: «Великолепно! Очаровательно! Совсем другое дело!» Госпожа Дефорж объявила, что лучше не бывает. Затем Муре распрощался с дамами, а Валаньоск, заметивший в отделе кружев графиню де Бов с дочерью, поспешил туда, чтобы предложить руку матери. Маргарита, стоявшая у кассы второго этажа, перечисляла покупки мадам Марти, которая оплатила их и приказала отнести в свой экипаж. Госпожа Дефорж нашла свою саржу в кассе № 10. Затем дамы еще раз сошлись в восточном салоне. Им уже давно пора было уходить, а они все еще рассыпались в восторженных похвалах интерьеру. Даже мадам Гибаль и та восклицала в экстазе:

– Какое чудо! Так и кажется, будто мы и впрямь на Востоке!

– Не правда ли, настоящий гарем! И все так недорого!

– А смирнские ковры – ах, какие нежные тона, какая тонкая работа!

– А этот, из Курдистана, – вы только взгляните! Ну прямо Делакруа!^[24]

Толпа медленно рассасывалась. Удары колокола уже возвестили, с часовым интервалом, две первые вечерние смены в столовой, и вот-вот должна была начаться третья; отделы мало-помалу пустели, и в них задерживались лишь отдельные покупательницы, которых безумная страсть к транжирству заставила позабыть о времени. С улицы теперь доносился скрип колес последних фиакров; утробный голос Парижа напоминал храп объевшегося людоеда, переваривающего шелк и кружево, полотно и драп – все, чем его щедро потчевали с самого утра. Внутреннее пространство магазина в мигающем свете газовых рожков, разгонявшем полумрак, напоминало поле битвы, усеянное истерзанными останками тканей, еще содрогавшееся от последних позывов распродажи. Продавцы, падавшие с ног от изнеможения, переводили дух среди разоренных шкафов и прилавков, над которыми, казалось, пронесся безжалостный смерч. По галереям первого этажа приходилось пробираться между раскиданными стульями; в секции перчаток нужно было перепрыгивать через груды картонок, наваленных вокруг Миньо; в отделе шерстяных тканей пройти и вовсе было невозможно: Льенар стоял в оцепенении над морем тканей; полуразвернутые рулоны сукна, кое-где поставленные на попа, напоминали останки домов, снесенных половодьем; бельевой отдел, расположенный рядом с шерстяным, походил на снежную лавину, оставившую после себя сугробы полотенец и невесомые хлопья носовых платков.