Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 55 страниц)

Октав бросился в пассаж Магдалины оплатить шляпку, по пути молодого человека одолевали мучительные сомнения. По возвращении он наконец решился порасспросить консьержа и его жену. Откинувшись в просторном кресле возле распахнутого окна с двумя цветочными горшками, госпожа Гур дышала свежим воздухом. Возле двери, со смиренным и испуганным лицом, поджидала мамаша Перу.

– Писем для меня нет? – спросил Октав, чтобы начать разговор.

Гур как раз спускался с четвертого этажа. Помимо основных обязанностей по дому, уборка той комнаты была единственной его работой; и ему явно льстило доверие господина, который платил ему очень щедро, но с условием, что лоханки не попадут в чужие руки.

– Нет, господин Муре, ничего нет, – ответил он.

Гур, разумеется, заметил мамашу Перу, но прикинулся, что не видит ее. Накануне он настолько разозлился на поломойку за то, что она разлила посреди вестибюля ведро воды, что выгнал старуху. Теперь она пришла за расчетом и, охваченная страхом перед ним, робко жалась к стене.

Видя, что Октав завел любезную беседу с госпожой Гур и уходить не торопится, консьерж резко обернулся к старухе:

– Итак, вам следует заплатить… Сколько же вам приходится?

Однако госпожа Гур перебила его:

– Милый, ты только посмотри, опять эта девица со своей мерзкой собачонкой.

Это была Лиза, которая несколько дней назад подобрала на улице спаниеля. И теперь между ней и четой консьержей шли непрестанные споры. Домовладелец не желает видеть в своем доме животных. Нет-нет, ни животных, ни женщин! Даже двор оказался под запретом для собачонки; пусть справляет свои дела на улице. С самого утра шел дождь, у псины были мокрые лапы, поэтому Гур бросился Лизе наперерез с криком:

– Я не позволю, чтобы она топтала лестницу, слышите! Берите ее на руки.

– Так она же меня перепачкает! – дерзко возразила Лиза. – Что за беда, если она немного наследит на черной лестнице!.. Идем, собачка!

Гур хотел схватить собачонку, но поскользнулся, едва не упал и разразился бранью в адрес служанок, которые только грязь разводят. Переполненный мучительной злобой бывшего лакея, он постоянно враждовал с теми, кто теперь оказался в его власти. Однако Лиза неожиданно накинулась на него и бойко, как и подобает девчонке, выросшей в сточных канавах Монмартра, закричала:

– Да оставь ты меня в покое, жалкий холуй!.. Займись лучше ночными горшками герцога!

Служанки знали: только подобное оскорбление могло заставить Гура умолкнуть; и они этим злоупотребляли. Он отступился, трясясь от негодования и бормоча, что считает для себя честью прислуживать господину герцогу, а ее, мерзавку такую, там и двух часов не потерпели бы! После чего набросился на мамашу Перу. Та вздрогнула.

– Так сколько же вам причитается!.. А? Двенадцать франков шестьдесят пять… Да как такое возможно! Шестьдесят три часа по двадцать сантимов за час… Ах, вы еще и четверть часа считаете! Да ни в коем случае! Я вас предупреждал, что оплачиваю только полные часы.

До полусмерти напугав бедную женщину, он так и не дал ей денег и вмешался в беседу своей жены с Октавом. Тот умело перевел разговор на хлопоты, которые причиняет супругам дом, постаравшись таким образом коснуться жильцов. За дверьми, наверное, чего только не происходит! Консьерж со свойственной ему степенностью ответил:

– Всякий занимается своим делом, господин Муре, а чужие – не наша забота… Возьмем, к примеру, то, что выводит меня из себя! Вы только взгляните, только взгляните!

Вытянутой рукой он указал на бредущую под аркой башмачницу, ту самую высокую бледную девицу, что вселилась в дом в самый разгар похорон. Она тяжело ступала, с трудом неся перед собой живот беременной женщины, казавшийся еще огромнее из-за болезненно тощей шеи и ног.

– А что с ней? – наивно спросил Октав.

– Как? Разве вы не видите?.. Этот ее живот! Живот!

Живот приводил степенного консьержа в отчаяние. У этой незамужней девицы живот, который она нагуляла неизвестно где. А ведь когда она в тот день подарила ему, Гуру, монетку, никакого живота и в помине не было, она была плоская как доска! А как же! Разумеется, с таким животом ей здесь ничего бы не сдали! Да вы посмотрите на его размеры, как он растет.

– Вообразите, сударь, – продолжал консьерж, – какая неприятность для меня и домовладельца, когда я заметил. Ей следовало бы предупредить, не правда ли? Можно ли проникать в дом, когда у тебя такое… Но поначалу это было едва заметно и вполне пристойно, так что я молчал. В конце концов, я надеялся на ее благоразумие. Разумеется, я наблюдал, живот рос буквально на глазах, от этого я был в ужасе. А теперь! Вы только взгляните, она ведь даже не пытается утянуться, напротив – распускает его… Скоро уже и в ворота пройти не сможет!

Он с трагическим видом указывал на бредущую к черному входу женщину.

Теперь ему уже казалось, что этот живот отбрасывает тень на строгую чистоту двора и даже на искусственный мрамор и позолоту вестибюля. Живот разбухал, наполняя весь дом своей непристойностью, отчего и стенам словно бы становилось неловко. Он рос и уже одним этим оскорблял нравственность жильцов.

– Слово чести, сударь, если так будет продолжаться, мы лучше вернемся к себе в Мор-ля-Виль, не так ли, госпожа Гур; благодарение богу, у нас есть на что жить, нам не надо ждать наследства. Чтобы в таком доме, как наш, выставлять напоказ подобное брюхо! Ведь это позор, сударь, все смотрят, когда оно сюда вкатывается!

– Мне кажется, у нее очень нездоровый вид, – провожая девушку взглядом, сказал Октав, который постарался, чтобы его слова не прозвучали чересчур сочувственно. – Она всегда так печальна, так бледна и совсем одна… Хотя у нее наверняка есть любовник.

Гур аж подскочил:

– Вот именно! Вы слышали, госпожа Гур, господин Муре тоже полагает, что у нее есть любовник. Это очевидно, такое само не вырастет… Знаете ли, сударь, я уже два месяца слежу за ней и ни разу не приметил и тени мужчины. Видать, у нее есть какой-то изъян. Эх, попадись мне ее дружок, я бы живо вышвырнул его вон! Да что-то я его все не вижу, вот досада.

– Возможно, к ней никто не ходит, – предположил Октав.

Консьерж удивленно взглянул на него:

– Это было бы противоестественно. О, я не отступлюсь; я его выслежу. У меня впереди еще шесть недель, потому что в октябре я ее выставлю… Вообразите, если она надумает рожать здесь! И знаете ли, хоть господин Дюверье негодует и требует, чтобы она отправлялась делать это в другом месте, я уже лишился сна, ведь она способна подложить нам свинью и родить до срока… В сущности, всех этих напастей можно было бы избежать, если бы не старый скряга папаша Вабр. И все ради каких-то ста тридцати франков, а ведь я его отговаривал! Право слово, история со столяром могла бы стать ему уроком. Так нет же, он надумал сдать башмачнице. Ну что же, вольно ж тебе поганить свой дом и заселять его грязными ремесленниками!.. Но коли уж вы не гнушаетесь рабочим людом, то будьте готовы ко всякому!

Его обличающая рука была все так же направлена на живот молодой женщины, которая с трудом поднималась по черной лестнице. Госпоже Гур пришлось его успокаивать: он слишком близко к сердцу принимает репутацию дома, так недолго и захворать. Тут мамаша Перу отважилась робко кашлянуть, чтобы напомнить о своем присутствии; консьерж тотчас снова набросился на нее и наотрез отказался выплатить пять сантимов, которые она просила за дополнительную четверть часа. Она наконец получила свои двенадцать франков шестьдесят сантимов и собиралась отправиться восвояси, когда тот предложил снова нанять ее, однако всего за три су в час. Она заплакала, но согласилась.

– Я-то всегда найду людей, – все не унимался Гур. – А у вас уж и силы не те, вам и двух су много.

Октав решил ненадолго подняться к себе в комнату, ему слегка полегчало. На четвертом этаже он нагнал госпожу Жюзер. Ей теперь приходилось каждое утро спускаться на поиски Луизы, застрявшей в какой-нибудь лавочке.

– Как вы горделиво возвращаетесь, – с игривой улыбкой заметила она. – По всему видать, там вас балуют.

От ее слов молодой человек снова встревожился. Следуя за ней в гостиную, Октав позволил себе шутливый тон. Лишь одна занавеска была не до конца задернута, ковры и портьеры приглушали свет в алькове; а доносившиеся снаружи звуки в этой уютной, как перина, комнате казались едва различимым жужжанием. Госпожа Жюзер посадила его подле себя на низкий и широкий диван. Он все никак не брал ее руку, чтобы поцеловать, поэтому она лукаво спросила:

– Стало быть, вы меня разлюбили?

Краска прилила к его лицу, он бросился заверять, что обожает ее. Тогда она, тихонько посмеиваясь, сама протянула ему для поцелуя руку; чтобы отвести подозрения, если таковые у нее имелись, ему пришлось поднести ее к губам. Однако она тотчас отняла ее:

– Нет-нет, напрасно вы себя распаляете, вам это не доставляет удовольствия… Ах, я ведь чувствую… Впрочем, ничего удивительного!

Как! Что она хочет этим сказать? Он обхватил ее за талию и принялся расспрашивать. Отдавшись его объятию, она не отвечала, а лишь отрицательно покачивала головой. Чтобы заставить госпожу Жюзер заговорить, он пощекотал ее.

– Еще бы! – наконец шепнула она. – Ведь вы любите другую.

Она назвала Валери, напомнила молодому человеку вечер у Жоссеранов, когда он пожирал ее глазами. Затем, когда он клялся, что никогда не обладал этой женщиной, она со смехом призналась, что и сама знает, просто подтрунивает над ним. Однако есть и другая; на сей раз она назвала госпожу Эдуэн и еще больше развеселилась, видя, насколько энергичнее сделались его возражения. Тогда кто же? Уж не Мари ли Пишон? О, ну уж этого он не мог отрицать. И все же отрицал; но она качала головой и утверждала, что мизинчик никогда ее не обманывает. Поэтому для того, чтобы вытянуть из нее все эти женские имена, ему пришлось форсировать свои ласки, так что по ее телу стала пробегать судорога наслаждения.

И все же Берту она не назвала. Он уже было ослабил объятие, но тут она продолжила:

– А теперь последняя.

– И кто же? – с беспокойством спросил он.

Поджав губы, она снова заупрямилась и, пока он не раскрыл их поцелуем, отказывалась продолжать. Право, она не может произнести имя этой особы, потому что ей первой пришла в голову мысль о замужестве. И, не называя имени, она рассказала ему историю Берты. Тогда, уткнувшись в ее нежную шейку и испытывая трусливое наслаждение от своего признания, Октав выложил все. Смешной, зачем же он от нее скрывал? Может, думал, что она ревнует? С чего бы ей ревновать? Она ведь ничего ему не позволяла, верно? О разумеется, безобидные детские шалости, вот как сейчас, но ничего больше! В конце концов, она порядочная женщина – она едва не поссорилась с ним из-за того, что он заподозрил ее в ревности.

Откинувшись, госпожа Жюзер лежала в его объятиях. Она томно намекнула на жестокого мужа, который бросил ее через неделю после свадьбы. Такой несчастной женщине, как она, ведомо многое о сердечных бурях! Она уже давно догадалась о том, что она называет «любовными махинациями» Октава; он ведь даже и поцеловаться в доме не может, чтобы она об этом не прослышала. И, уютно устроившись на просторном диване, они принялись дружески болтать о самом сокровенном, даже не замечая, что порой прерываются на довольно смелые ласки. Госпожа Жюзер называла его болваном, потому что он по собственной вине упустил Валери, с которой она тотчас бы свела его, если бы он хотя удосужился спросить совета. Затем расспросила об этой малютке Пишон – какие ужасные ноги, к тому же пустышка, не так ли? Однако она постоянно возвращалась к Берте, находила, что та обворожительна: великолепная кожа, ножка маркизы. В своей игре они зашли так далеко, что в конце концов ей пришлось оттолкнуть Октава:

– Ах нет, оставьте меня, для этого надо уж и вовсе не иметь принципов!.. Впрочем, вы и удовольствия бы не получили. Что, вы не согласны? О, вы хотите польстить мне. Было бы ужасно, если бы такое могло доставить вам удовольствие… Приберегите это для нее. До свидания, шалун!

И госпожа Жюзер выпроводила Октава, заставив его торжественно поклясться в том, что если он хочет, чтобы она направляла его в сердечных делах, то пусть захаживает к ней почаще и исповедуется без утайки.

Октав покинул ее, успокоенный. Она вернула ему хорошее настроение, его забавляла ее замысловатая целомудренность. Внизу, едва войдя в магазин, он жестом успокоил Берту, которая, тревожась из-за шляпки, подняла на него вопросительный взгляд. Теперь ужасное утреннее происшествие было забыто. Когда незадолго до обеда воротился Огюст, он обнаружил, что там все как обычно: Берта скучала на табурете за кассой, а Октав с любезным видом отмерял какой-то покупательнице фай.

Но начиная с этого дня любовники стали встречаться еще реже. Он, пылая страстью, в отчаянии повсюду преследовал ее постоянными просьбами о встрече – где угодно, когда она только пожелает. Напротив, Берте, с ее безразличием барышни, выросшей в тепличных условиях, в греховной любви, казалось, нравились лишь тайные отлучки, подарки, запретные удовольствия, дорогие поездки в экипаже, театры и рестораны. Материнское воспитание все чаще заявляло о себе, она все сильнее проникалась жаждой денег, нарядов и дешевой роскоши; и вскоре любовник наскучил ей так же, как муж; теперь он стал тоже казаться ей чересчур требовательным в сравнении с тем, что он давал, и она со спокойным легкомыслием старалась не слишком баловать его. Так, преувеличивая свои опасения, она непрестанно отказывала ему в свиданиях: у него – да больше никогда! она умрет от страха; у нее – это невозможно, их могут застать. О свиданиях в доме пришлось забыть, Октав умолял Берту позволить ему на часок отвести ее в номер в отеле. В ответ она принималась плакать и говорила, что ему следовало бы проявлять к ней хоть немного уважения. Однако расходы множились, у нее возникали все новые прихоти; после шляпки она захотела веер из алансонского кружева, и это, если не считать внезапных крупных расходов, стоило ей увидать в витрине лавки дорогостоящую безделушку. Пока он еще не осмеливался отказывать ей, однако ужасался, как быстро тают его средства, и в нем проснулась привычная скупость. Будучи практичным молодым человеком, он в конце концов счел, что глупо всегда платить, притом что она позволяет ему только ласкать ее ножку под столом. Ему решительно не везет в Париже: сперва неудачи, затем эта глупая страсть, опустошающая его кошелек. Его уж наверняка нельзя упрекнуть в том, что он преуспел при помощи женщин. Он черпал утешение в своей неудаче, подспудно злясь на себя, что столь неуклюже воплощает в жизнь собственный план.

Огюст нимало не мешал им. Дела в Лионе шли все хуже, и у него участились мигрени. Первого числа следующего месяца Берта пришла в восторг, внезапно увидев, что вечером он подложил под часы в спальне триста франков ей на наряды. Сумма оказалась меньше той, что она у него требовала, но молодая женщина, которая уже отчаялась когда-нибудь получить хоть су, в порыве признательности бросилась в объятия мужа. По этому случаю супруг провел ночь любви, какой не выпало любовнику.

Так в исполненном покоя и опустевшем на лето доме прошел сентябрь. Жильцы третьего этажа наслаждались морскими купаниями в Испании; Гур непонимающе пожимал плечами: это ж надо так манерничать! Как будто самые достойные особы не довольствуются Трувилем! С тех пор как у Гюстава начались каникулы, семейство Дюверье пребывало в своем загородном доме в Вильнёв-Сен-Жорж. Даже Жоссераны на две недели отправились к какому-то своему приятелю в окрестности Понтуаза, хотя заверяли, будто едут на воды. Октаву казалось, что эта опустевшая дремлющая в тишине лестница и безлюдные квартиры представляют для них с Бертой меньшую опасность, и принялся так приставать к своей пассии, так досаждать ей своими просьбами, что она, в конце концов, как-то вечером, когда Огюст уехал в Лион, приняла его у себя. Однако и это свидание чуть было не обернулось бедой; у вернувшейся третьего дня госпожи Жоссеран после ужина в ресторане случилось такое несварение желудка, что встревоженная Ортанс прибежала за сестрой. К счастью, Рашель в это время как раз заканчивала начищать кастрюли и успела выпустить молодого человека на черную лестницу. В последующие дни Берта воспользовалась этим происшествием, чтобы снова во всем отказывать любовнику. Вдобавок они допустили ошибку, не отблагодарив Рашель; теперь она прислуживала им со своей привычной сдержанностью и преувеличенным почтением служанки, которая ничего не слышит и ничего не видит. Однако, поскольку ее хозяйка непрестанно жаловалась на отсутствие денег, а господин Октав чересчур много тратил на подарки, она все плотнее поджимала губы: что это за жизнь, когда любовник хозяйки не оставляет прислуге и десяти су, когда ночует здесь! Если они думают, что на веки вечные купили ее за двадцать франков и платье, так уж нет, ошибаетесь: она ценит себя гораздо дороже! И с этих пор Рашель сделалась менее угодливой и прекратила закрывать за ними двери, но они даже не заметили ее скверного настроения. Какие тут чаевые, когда люди бесятся оттого, что им негде укрыться, чтобы поцеловаться, и даже бранятся из-за этого. Дом все больше погружался в тишину, а Октав в поисках безопасного места повсюду натыкался на Гура. Тому постоянно мерещились животы беременных женщин, и он бесшумно бродил по дому, подстерегая непристойности, от которых дрожали стены.

Тем временем госпожа Жюзер страдала вместе с этим красавчиком-кавалером, который не мог видеть свою даму сердца, и щедро давала ему самые мудрые советы. Желание довело Октава до того, что однажды он надумал было попросить ее уступить ему с любовницей свою квартиру; она точно не отказала бы, но молодой человек опасался, что Берта возмутится его несдержанностью. Он хотел даже использовать Сатюрнена; может, слабоумный станет сторожить их, как верный пес, когда они уединятся в какой-нибудь укромной комнатке. Только вот безумец отличался внезапными сменами настроения и то обременял любовника сестры надоедливыми знаками, то дулся, бросая на Октава подозрительные взгляды, в которых полыхала неожиданная ненависть. И такое его поведение очень напоминало приступы ревности – женской ревности, раздражительной и бурной. Особенно это стало заметно, когда по утрам Сатюрнен слышал, как любовник сестры смеется в комнате Мари Пишон. Теперь и правда не было случая, чтобы Октав прошел мимо двери Мари, не заглянув к ней; его вновь охватило какое-то странное желание, он ощущал прилив страсти, в которой не признавался даже себе. Он обожал Берту, он безумно желал ее, и из этого стремления обладать ею возникала бесконечная нежность к другой, любовь, сладости которой он ни разу не вкусил во времена их связи. Смотреть на нее, прикасаться к ней было нескончаемым наслаждением; он шутил, поддразнивал Мари и заигрывал с ней как мужчина, которому хочется вновь обладать этой женщиной, но мешает любовь к другой. И в те дни, когда Сатюрнен заставал Октава, пока тот увивался вокруг Мари, слабоумный злобно смотрел на него своими горящими, как у голодного волка, глазами. Он прощал любовника сестры, только когда снова видел его, верного и нежного, возле Берты, и тогда опять, словно покорный зверь, готов был лизать ему руки.

И вот в конце сентября, когда жильцы уже вот-вот должны были воротиться, Октав измучился до того, что в голову ему пришла безумная идея. Рашель как раз попросила разрешения во вторник, когда хозяин уедет в Лион, переночевать у сестры, которая выходила замуж где-то в провинции. Речь шла о том, чтобы всего-навсего провести ночь в комнате служанки, где никто не додумается их искать. Оскорбленная Берта поначалу с отвращением отнеслась к его предложению; но он принялся со слезами уговаривать ее, клялся, что уедет из Парижа, где пережил столько страданий; он так измучил ее и надоел ей своими доводами, что она совсем потеряла голову и согласилась. Все было улажено. Чтобы отвести подозрения, во вторник вечером они после ужина заглянули на чай к Жоссеранам. Там были Трюбло, Гелен и дядюшка Башляр. А совсем поздно пришел еще и Дюверье, который, ссылаясь на назначенные на раннее утро дела, иногда ночевал на улице Шуазель. Октав непринужденно беседовал с мужчинами; затем, когда пробило полночь, сбежал, поднялся в комнату Рашель и заперся там; Берта должна была прийти спустя час, когда дом погрузится в сон.

Первые полчаса молодой человек занимался уборкой. Чтобы победить отвращение молодой женщины, он пообещал, что сам сменит простыни и принесет все необходимое. Опасаясь быть услышанным, он долго и неумело перестилал кровать. Покончив с этим, он, как Трюбло, уселся на сундук и вознамерился терпеливо ждать. Одна за другой поднимались в свои комнаты служанки; сквозь тонкие перегородки было слышно, как они раздеваются и облегчаются. Пробило час, потом четверть второго, потом половину. Его охватило беспокойство: почему Берта заставляет себя ждать? Она должна была покинуть Жоссеранов самое позднее в час ночи; чтобы вернуться к себе и подняться по черной лестнице, ей требуется не больше десяти минут. Когда пробило два, Октав уже воображал худшее. Но наконец ему показалось, что он узнает ее шаги, он с облегчением вздохнул, отпер дверь, чтобы посветить, и застыл от изумления. Согнувшись в три погибели перед дверью Адель, Трюбло подглядывал в замочную скважину. Испуганный неожиданным светом, он распрямился.

– Как, снова вы! – досадливо прошептал Октав.

Трюбло расхохотался, сделав вид, что его меньше всего на свете удивляет присутствие здесь Октава в столь поздний час.

– Вообразите, – очень тихо объяснил он, – эта дуреха Адель не дала мне ключ, а сама пошла к Дюверье, в его квартиру… Эй, да что с вами? Так вы не знали, что Дюверье спит с ней. Ну конечно же, дорогой мой! Разумеется, он помирился с женой, и та время от времени ему уступает; только очень уж редко, вот он и польстился на Адель… Весьма удобно, когда он возвращается в Париж. – Трюбло умолк, снова пригнулся, а затем процедил сквозь зубы: – Нет, никого! Что-то в этот раз он держит ее дольше, чем прежде… Вот ведь безмозглая девица! Дай она мне ключ, я бы ждал в тепле, в ее постели.

Тут он вернулся на чердак и устроился там вместе с Октавом, который, кстати, хотел порасспросить его о том, как завершился вечер у Жоссеранов. Но в кромешной тьме под гнетом чердачных балок Трюбло не дал ему и рта раскрыть и тотчас продолжил про господина Дюверье. Да, этот скот сперва возжелал Жюли; только вот она оказалась слишком порядочной, да к тому же ей там приглянулся малыш Гюстав, многообещающий шестнадцатилетний проказник. Получив отставку и из-за Ипполита не смея позариться на Клеманс, советник, по-видимому, счел, что следует поискать кого-то на стороне. Где и как ему попалась Адель, неизвестно: наверняка где-нибудь между дверьми, на сквознячке, потому что по глупости эта толстая тупая распустеха принимает мужчин безропотно, как оплеухи, и, уж разумеется, не осмелилась бы оказать неуважение домовладельцу.

– Вот уже месяц, как он не пропускает ни одного вторника у Жоссеранов, – продолжал Трюбло. – Мне это мешает… Придется мне отыскать ему Клариссу, чтобы он оставил нас в покое.

Октаву в конце концов удалось расспросить его, чем закончился вечер. Берта спокойно покинула мать около полуночи. Наверняка Октав обнаружит ее в комнате Рашель. Однако, обрадованный возможностью поболтать, Трюбло не отпускал его.

– Что за идиотизм заставлять меня столько томиться, – не унимался он. – Я и так с ног валюсь. Хозяин поручил мне дела по ликвидации имущества: три ночи в неделю мы вовсе не ложимся… Дружище, будь здесь хотя бы Жюли – она бы меня приголубила. Но Дюверье привозит только Ипполита. Вы, кстати, знаете этого здоровяка-жандарма, который путается с Клеманс? Так вот, я только что видел, как он в одной рубахе прокрался к Луизе, к этой дурнушке, подкидышу, чью душу вздумалось спасать госпоже Жюзер. Каково, а? Большая удача для мадам. Все, что угодно, только не это!.. Пятнадцатилетний недоносок, в загаженных пеленках подобранный под дверью, – лакомый кусочек для этого верзилы с потными ладонями! Право, мне-то плевать, да все равно противно.

В эту ночь Трюбло скучал и был склонен пофилософствовать. Он прошептал:

– Каков хозяин, таков и слуга…^[16] Если господа подают пример, и лакеи могут иметь дурные наклонности. Ах, положительно во Франции все летит в тартарары!

– Прощайте, вынужден вас покинуть, – сказал Октав.

Но Трюбло еще задержал его. Он принялся перечислять комнаты прислуги, где мог бы переночевать, если бы дом не обезлюдел на лето. Хуже всего было то, что все запирают двери на два оборота, даже если намереваются всего лишь дойти до конца коридора, – настолько они опасаются, что соседки успеют их обчистить. У Лизы делать нечего, слишком уж странные у нее вкусы. До Виктории он пока не опустился, хотя лет десять назад там еще было на что польститься. Он особо посетовал на страсть Валери менять кухарок. Это становится невыносимо. Трюбло взялся по пальцам перечислить всю вереницу: эта по утрам требовала горячий шоколад, та взяла расчет, потому что хозяин неопрятно ел; за одной явилась полиция, когда она как раз жарила кусок телятины; другая ломает все, к чему ни прикоснется, – вот ведь силища; еще одна нанимала себе девушку, чтобы та ей прислуживала; а была и такая, что выходила в платьях своей госпожи и однажды даже отвесила ей оплеуху, когда та позволила себе сделать ей замечание. И это только за один месяц! Не успеешь даже забежать к ней в кухню, чтобы ущипнуть!

– А еще, – добавил Трюбло, – была Эжени. Вы не могли не обратить внимания, крупная, красивая, что твоя Венера, мой друг! Кроме шуток, прохожие оборачивались и провожали ее взглядом… Десять дней в доме все шло кувырком. Дамы были в ярости. Мужчины как с ума посходили: у Кампардона аж слюнки текли, Дюверье придумал уловку, чтобы всякий день сюда подниматься – якобы чтобы посмотреть, не протекает ли крыша. Всех охватил такой ажиотаж, будто чертов дом полыхает от подвала до чердака… Я же призадумался: уж слишком она шикарна! Верите ли, мой дорогой, пусть уродливые или глупые, лишь бы их было вдоволь, таково мое мнение в соответствии с моими принципами и склонностями… И как же я оказался прозорлив! В конце концов Эжени выставили за дверь, когда хозяйка по ее черным, как сажа, простыням догадалась, что та каждое утро принимает угольщика с площади Гайон. Вообразите, чернющие простыни, а знали бы вы, во что обошлась стирка, – у вас бы глаза на лоб полезли!.. И что же дальше? Угольщик сильно занемог, кучер жильцов с третьего этажа, тот тупица-кучер, которого хозяева с собой не взяли, тоже, да так, что до сих пор приволакивает ногу. Но этого-то мне не жаль, и так надоел!

Наконец Октаву удалось высвободиться. Он уже был готов оставить Трюбло в кромешной тьме чердака, когда тот неожиданно удивился:

– А сами-то вы какого черта отираетесь возле людских?.. Ах, негодник, и вы туда же!

Трюбло довольно рассмеялся. Пообещав, что никому не разболтает, он отпустил Октава, пожелав ему приятной ночи. Сам-то он, конечно, дождется этой распустехи Адель, которая в присутствии мужчины и вовсе теряет разум. Надо думать, Дюверье не рискнет продержать ее до утра.

По возвращении в комнату Рашель Октава ждало новое разочарование. Берты там не оказалось. Теперь его охватил гнев: она над ним издевается, пообещала, только чтобы от него отвязаться. Пока он, сгорая от желания, ждал ее, она преспокойно спала, радуясь, что может вольно раскинуться на широком супружеском ложе. Тогда, вместо того чтобы воротиться в свою комнату и тоже уснуть, он заупрямился, не раздеваясь улегся в постель Рашель и провел ночь, вынашивая планы возмездия. Эта холодная неуютная комната раздражала его грязными стенами, нищей обстановкой и невыносимым запахом нечистоплотной девушки. Он даже себе не хотел сознаться, до какой низости опустилась его отчаявшаяся любовь в поисках удовлетворения. Вдали на часах пробило три. Слева от него слышался храп крепких служанок; изредка шлепали босые ноги, а потом раздавалось журчание, от которого сотрясался пол. Но больше всего его донимали нескончаемые стоны, жалобы человека, истерзанного бессонницей. В конце концов он узнал голос башмачницы. Неужто рожает? Несчастная в полном одиночестве мучилась под самой крышей в своей нищенской каморке, где уже не умещался ее живот.

Около четырех часов утра случилось происшествие, которое несколько развлекло Октава. Он услышал, как вернулась Адель, к которой тотчас заявился Трюбло. Между ними едва не разразилась ссора. Девушка защищалась: она-то в чем виновата, ее задержал домовладелец. Тогда Трюбло упрекнул ее в том, что она загордилась. Но та принялась плакать: вовсе она не загордилась. В чем она согрешила, что Господь позволяет мужчинам набрасываться на нее? То один, то другой… и так без конца. А ведь сама-то она их не раззадоривает, какая ей радость от их глупостей, она нарочно ходит такой замарашкой, чтоб и думать о ней забыли. Так ведь нет, они только больше входят в раж, мало у нее без них работы. Одна госпожа Жоссеран чего стоит, – подумать только, ей приспичило, чтобы каждое утро мыли кухню.

– Вы-то потом отсыпаетесь вволю, – всхлипывая, заикалась она. – А вот я из сил выбиваюсь… Где справедливость! Почему же я так несчастна!

– Ну так спи! Я не буду тебя мучать, – добродушно произнес наконец охваченный отеческим сочувствием Трюбло. – Только, знаешь ли, многие женщины хотели бы оказаться на твоем месте!.. Ведь тебя любят, дуреха ты такая, вот и пусть любят!

Под утро Октав уснул. Вокруг воцарилась полная тишина, даже башмачница, обхватив живот обеими руками, не издавала больше своих предсмертных хрипов. В узкое оконце проникло солнце, когда молодой человек резко проснулся от скрипа отворяемой двери. Это была Берта; неуемное любопытство погнало ее наверх, поглядеть, там ли Октав; поначалу она отмахнулась от этой мысли, потом стала придумывать разные предлоги: надо навестить каморку прислуги, прибрать, если молодой человек в гневе все раскидал. Впрочем, она надеялась, что не застанет его там. Увидев, как он, бледный и угрожающий, встает с узкой железной койки, она обомлела и, понурившись, выслушала его яростные упреки. Он требовал от нее ответа, хоть какого-то оправдания. В конце концов она пролепетала:

– В последний момент я не посмела. Это было бы слишком неосмотрительно… Я вас люблю, о, клянусь вам. Но не здесь, не здесь!

Октав двинулся к ней, и она отпрянула, испугавшись, как бы он не захотел воспользоваться случаем. А он и впрямь вознамерился: уже пробило восемь, вся прислуга отправилась работать. Даже Трюбло уже ушел. Твердя, что если кого-то любишь, то готов на все, Октав попытался удержать ее руки, но молодая женщина посетовала на скверный запах и приоткрыла окно. Однако он с новой силой привлек ее к себе; от его мучительного желания у нее кружилась голова. Она едва не уступила ему, но тут в окно из заднего двора ворвался грязный поток брани: