Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 55 страниц)

Такой же хаос царил и наверху, на галереях второго этажа: повсюду на полу валялись меха, кучи готового платья, напоминавшие солдатские шинели, снятые с раненых, белье и кружева – растерзанные, скомканные, брошенные как попало, словно здесь раздевалась в порыве безумной страсти целая толпа женщин; тем временем в недрах магазина, в отделе доставки товаров на дом, все еще шла непрерывная работа по сортировке бесчисленных свертков и пакетов, которыми доверху набивали фургоны, развозившие их по адресам, – это был последний выдох перегретой, содрогавшейся машины. Толпы клиенток с особенным пылом набросились на новый шелк и опустошили отдел, расхватав весь колоссальный запас «Парижского счастья» и оставив после себя голые полки, подобно прожорливой саранче, начисто объевшей поле. Сейчас посреди этой пустоты стояли еще не остывшие от всеобщего безумного ажиотажа Ютен и Фавье; оба листали свои чековые книжки, подсчитывая доходы. Фавье заработал пятнадцать франков, Ютену повезло меньше – ему досталось только тринадцать, и он был вне себя от ярости. Их глаза горели лихорадочным огнем наживы, да и весь магазин, который сейчас подсчитывал выручку, сотрясался от той же лихорадки в свирепой дикарской радости от богатой добычи.

– Ну что, Бурдонкль, вы все еще робеете? – крикнул Муре.

Он вернулся на свой излюбленный наблюдательный пост – у перил лестничной площадки второго этажа – и сейчас с торжествующим смехом озирал расстилавшееся внизу поле битвы, усеянное растерзанными товарами. Все его утренние страхи, все мгновения непростительной паники, о которой никто никогда не узнает, сейчас требовали компенсации, шумного триумфа. Эту кампанию он выиграл, выиграл окончательно и бесповоротно, и теперь мелкая торговля была обречена, а барон Хартман, с его миллионами и земельными участками, окончательно завоеван. Муре смотрел на кассиров, которые корпели над своими учетными журналами, выводя длинные колонки цифр, слушал вкрадчивый звон золотых монет, падавших из их рук в медные чаши, и уже видел в мечтах, как «Дамское Счастье» разрастается во все стороны, расширяет свои залы и галереи вплоть до улицы Десятого Декабря.

Бурдонкль признал свою неправоту охотно, даже с радостью. Но тут они оба увидели нечто, оборвавшее их смех. Ломм, главный кассир магазина, каждый вечер собирал у себя выручку всех касс, выводил общий итог, записывал его на листке, который насаживал на железное острие, вслед за чем нес все деньги в центральную кассу – ассигнации в портфеле, монеты в мешочках. Нынче львиная доля выручки состояла из золотых и серебряных монет, и старик медленно, с трудом тащил вверх по лестнице три огромных мешка с деньгами. Его правая рука была ампутирована по локоть, поэтому он прижимал их к груди левой, придерживая сверху еще и подбородком, чтобы деньги не высыпались. Хриплое дыхание Ломма было слышно издалека; он медленно, но важно шествовал со своей тяжелой ношей мимо почтительно взиравших на него приказчиков.

– Сколько сегодня, Ломм? – спросил Муре.

– Восемьдесят тысяч семьсот сорок два франка десять сантимов!

«Дамское Счастье» огласил всеобщий ликующий смех. Цифра передавалась из уст в уста. Это была самая крупная дневная выручка со дня основания магазина.

Вечером, когда Дениза поднималась в свою каморку под свинцовой крышей, ей приходилось опираться на стены узкого коридора, чтобы не упасть. Затворив за собой дверь, она рухнула на кровать – ноги уже не держали ее – и долго, бессмысленно оглядывала туалетный столик, шкаф, голые стены этой убогой меблированной комнатушки. Значит, теперь ей придется здесь жить, а ее первый рабочий день обернулся бесконечно долгим, тягостным кошмаром. Девушке казалось, что у нее не хватит мужества начать завтра все сначала. Потом она спохватилась, что еще не сняла свое шелковое платье – эту униформу, которая так тяготила ее; она встала, отперла сундучок, чтобы разобрать вещи, в каком-то ребяческом порыве достала свое старенькое шерстяное платьице и надела его. Но вид этой убогой одежды в ту же секунду исторг у нее горькие слезы, которые она сдерживала с самого утра. Дениза снова упала на кровать и долго, безутешно плакала, думая о братьях, не находя в себе сил разуться, одурманенная горем и усталостью.

V

На следующее утро Дениза спустилась в свой отдел, но не прошло и получаса, как мадам Орели резко сказала ей:

– Мадемуазель, вас вызывают в дирекцию.

Войдя в просторный кабинет, обитый зеленым репсом, девушка увидела Муре, в одиночестве сидевшего за столом. Он вспомнил о «растрепе», как прозвал эту девушку Бурдонкль, и, хотя ему претила роль жандарма, решил вызвать ее, чтобы слегка «встряхнуть», если увидит, что она снова выглядит провинциалкой. Накануне Муре всего лишь посмеивался над ней вместе с остальными, однако присутствие мадам Дефорж укололо его самолюбие: ему было неприятно, что внешний вид одной из его продавщиц вызвал критические реплики. И сейчас он испытывал непонятное чувство – смесь симпатии и гнева.

– Мадемуазель, – начал он, – мы приняли вас на работу из добрых чувств к вашему дяде, и поэтому вы не должны ставить нас в печальную необходимость…

Но тут он осекся. Дениза стояла перед его столом выпрямившись, серьезная и бледная. Теперь шелковое платье уже не болталось на ней, а плотно облегало тоненькую талию и подчеркивало чистые линии хрупких девичьих плеч; волосы были заплетены в толстые косы, по-прежнему непокорные, но было видно, что она старалась уложить их как полагается. Накануне девушка, обессилев от слез, так и уснула на постели одетой, но в четыре утра, открыв глаза, устыдилась своей слабости и немедленно принялась обуживать платье, а потом провела целый час перед зеркалом, яростно расчесывая и укладывая волосы, хотя так и не смогла привести их в полный порядок.

– Ну слава богу, – пробормотал Муре, – вы сегодня выглядите куда лучше… Вот если еще убрать эти лохмы… – Встав из-за стола, он подошел к девушке и начал поправлять ее прическу теми же хозяйскими движениями, что и мадам Орели накануне, приговаривая: – Ну-ка, давайте заправим эти пряди за уши, вот так… Да и шиньон у вас слишком высок…

Дениза стояла молча, позволяя Муре действовать, как ему угодно. Несмотря на принятое решение держаться стойко, она входила в кабинет, холодея от ужаса, в полной уверенности, что ее собираются уволить. Девушку не успокаивала даже благосклонность Муре, она по-прежнему инстинктивно боялась его, объясняя это чувство естественным страхом перед человеком, от которого зависит ее судьба. Заметив, как Дениза дрожит у него под руками, касавшимися ее головы, Муре пожалел о своем порыве милосердия, ибо больше всего на свете опасался утратить авторитет хозяина.

– Словом, так, мадемуазель, – сказал он, сев за стол подальше от Денизы, – старайтесь впредь следить за своей внешностью. Вы уже не в Валони, берите пример с парижанок… Имя дяди открыло перед вами двери нашего магазина, но я очень надеюсь, что вы и сами постараетесь оправдать мои ожидания. К сожалению, не все мои подчиненные разделяют их… Но я вас предупредил, так примите это к сведению и не заставляйте меня раскаиваться в своем решении.

Он обошелся с нею как с ребенком, скорее из жалости, чем по доброте душевной, а также из любопытства к этой бедной, неуклюжей девчушке, в которой смутно угадывал пока еще не раскрытую соблазнительную женственность. Тем временем Дениза, слушавшая его речь, заметила на стене портрет госпожи Эдуэн в золоченой раме; ее правильное красивое лицо озаряла меланхолическая улыбка, и девушка снова задрожала, несмотря на ободряющие слова хозяина. Так вот она какая – эта дама, в чьей смерти его винил весь квартал, на чьей крови, как считалось, он построил «Дамское Счастье»…

А Муре продолжал свою отповедь.

– Ну, можете идти, – наконец сказал он и снова принялся писать.

Девушка вышла в коридор и только тут с облегчением перевела дух.

Теперь Денизе понадобилось все ее мужество. Борясь с приступами отчаяния, она призывала на помощь живой ум и храбрость слабого, одинокого существа и с упрямой улыбкой на губах одолевала трудности, которые взвалила на себя. Спокойно и упорно девушка шла к своей цели, устраняя препятствия так естественно, будто это само собой разумелось, – помогала врожденная непобедимая мягкость, бывшая неотъемлемой частью ее натуры.

И в первую очередь Денизе пришлось одолевать изнурительную усталость от работы в отделе. Тяжелые охапки одежды, которые девушке приходилось таскать, так оттягивали руки, что в первые недели она вскрикивала по ночам, поворачиваясь в постели; ее хрупкие плечи ломило от невыносимой боли. Но еще сильнее страдали ноги: она по-прежнему носила грубые башмаки, в которых приехала из Валони, а денег на новую, более удобную обувь у нее не было. Девушка проводила весь день на ногах, и стоило ей хоть на минуту остановиться, чтобы передохнуть, прислонившись к стене, как она слышала выговор; маленькие, почти детские ступни распухали, точно от ножных кандалов, подошвы воспалились, волдыри на пятках лопались, и ранки прилипали к чулкам. От этой непрерывной пытки страдало все ее тело, участились и женские расстройства, о чем свидетельствовала ее болезненная бледность. И все же Дениза, такая хрупкая, такая слабенькая, держалась стойко, в отличие от многих девушек, которым пришлось уволиться из-за этих специфических недомоганий. Готовность переносить страдания, упорство и мужество помогали девушке все терпеть и улыбаться даже тогда, когда она была на грани обморока, измученная работой, которая оказалась бы не по силам многим мужчинам.

Но еще мучительней было то, что Денизу невзлюбили в отделе. К физической пытке добавилась скрытая враждебность продавщиц. Прошло уже два месяца, но ее терпение и кротость так и не примирили их с новенькой. Обидные слова, жестокие выходки, всеобщее неприязненное отчуждение ранили девушку в самое сердце, так жаждавшее ласки и сострадания. Девицы все еще зубоскалили по поводу ее неудачного дебюта; прозвища «деревенщина», «тупица» слышались на каждом шагу; тех продавщиц, что прошляпили выгодную продажу, громко отсылали «в Валонь», – словом, Дениза стала жертвой всеобщей ненависти. А позже, когда стало ясно, что она опытная продавщица, постигшая все тонкости работы в магазине, это вызвало всеобщее изумление; с этого момента ее товарки сговорились не подпускать «эту выскочку» ни к одной богатой покупательнице.

Маргарита и Клара, инстинктивно возненавидевшие ее, заключили союз, чтобы не позволить вытеснить себя этой новенькой, которой они побаивались, скрывая страх под наигранным презрением. Что же до госпожи Орели, то ее уязвляло гордое достоинство молодой девушки, не снисходившей до показного восхищения начальницей; поэтому она и бросила ее на растерзание своим фавориткам, самым преданным своим придворным, которые пресмыкались перед ней, непрерывно осыпая льстивыми похвалами, в коих так нуждалась ее властная натура. Какое-то время ее заместительница, мадам Фредерик, держалась в стороне от этого заговора, однако она быстро осознала свой промах и, поняв, куда ее может завести доброта, стала обходиться с новенькой так же сурово, как все остальные. В конечном счете Дениза оказалась в полном одиночестве, и все окружающие дружно ополчились на «растрепу». С этих пор она жила в атмосфере непрерывной травли, призывая на помощь все свое мужество, чтобы хоть как-то удержаться в отделе.

Таким было отныне существование Денизы. Ей приходилось улыбаться через силу, всегда быть бодрой и приветливой, носить платье, которое ей не принадлежало, а она тем временем едва не падала от усталости, скверно питалась, терпела оскорбления и жила в постоянном страхе неожиданного увольнения. Каморка под крышей стала ее единственным убежищем, местом, где она еще могла дать волю слезам, слишком уж намучившись за день. Но вот настал декабрь; от цинковой крыши, заваленной снегом, исходил лютый холод; девушке приходилось ложиться в постель, набрасывать на себя всю имеющуюся одежду и, свернувшись клубочком, плакать под одеялом, иначе у нее на лице оседал иней. Муре больше не заговаривал с ней. А когда она встречала Бурдонкля в рабочее время, его суровый взгляд повергал ее в дрожь: она чувствовала в нем неумолимого врага, который не простит ей ни малейшей оплошности. Единственное, что удивляло Денизу среди этой всеобщей враждебности, было странное расположение инспектора Жува: встречая ее где-нибудь одну, он всегда улыбался, отпускал какой-нибудь комплимент, а пару раз даже выручил, когда ей грозил выговор начальницы, за что Дениза – скорее озадаченная, чем тронутая этим покровительством – даже не поблагодарила его.

Как-то вечером, после ужина, когда продавщицы уже наводили порядок в шкафах, пришел Жозеф и сказал Денизе, что внизу ее ждет какой-то молодой человек. Девушка в панике бросилась к выходу.

– Надо же! – фыркнула Клара. – А растрепа-то, оказывается, ухажера завела?

– Что ж, на безрыбье и такая сгодится, – откликнулась Маргарита.

Внизу, у дверей магазина, Дениза увидела своего брата Жана. Она уже давно запретила ему сюда являться, это могло сильно ее скомпрометировать. Но сейчас девушка даже не подумала бранить его: Жан был вне себя, стоял с непокрытой головой, запыхавшийся, словно бежал сюда со всех ног от самого предместья Тампль.

– У тебя не найдется десяти франков? – пролепетал он. – Дай мне десять франков, иначе я погиб!

Долговязый юнец с буйными белокурыми волосами и нежным, почти девичьим, лицом выпалил эти слова таким мелодраматическим тоном, что сестра ответила бы улыбкой, если бы не просьба о деньгах.

– Как… десять франков? – пролепетала она. – Что стряслось?

Парень покраснел и начал несвязно объяснять, что познакомился с сестрой одного своего товарища… Дениза остановила брата, смущенная не меньше его, – она больше ничего не хотела знать. Уже дважды он прибегал к ней занимать деньги, правда в первый раз – всего двадцать пять су, во второй – уже тридцать. И это неизменно было связано с его любовными историями.

– Я не могу дать тебе десять франков, – возразила Дениза. – У меня еще не заплачено за пансион Пепе, а денег в обрез. Только-только хватит, чтобы купить ботинки, а без них мне никак нельзя… И вообще, Жан, ты ведешь себя так легкомысленно! Это очень дурно!

– Ну, значит, мне конец! – повторил тот, трагически ударив себя в грудь. – Послушай, сестричка: она высокая брюнетка, мы с ней и с ее братом пошли в кафе, а я и знать не знал, что там все так дорого…

Дениза снова прервала Жана, но, увидев у него на глазах слезы, вынула из кошелька десятифранковую монету и сунула ему в руку. Он тотчас утешился и со смехом воскликнул:

– Я знал… знал, что ты поймешь! Клянусь тебе: это никогда больше не повторится! Не такой уж я мерзавец!

С этими словами он бурно расцеловал ее в обе щеки и со всех ног помчался прочь. Служащие магазина с удивлением наблюдали в окна за этой сценой.

Эту ночь Дениза провела почти без сна. С первого же дня работы в «Дамском Счастье» деньги стали ее постоянной заботой. Девушка до сих пор не получала постоянного жалованья, работая лишь за комнату и питание, а поскольку товарки не допускали ее до выгодных продаж, ей кое-как удавалось собрать только на оплату пансиона Пепе благодаря случайным покупательницам, которых ей милостиво оставляли товарки. Она жила в полной нищете – нищете, облаченной в шелковое платье. Ей часто приходилось проводить бессонные ночи за починкой своего скудного гардероба, штопая белье и разлезавшиеся от старости рубашки, кладя заплатки на башмаки так искусно, как не сделал бы никакой сапожник. Она даже пробовала стирать свои вещи в умывальном тазике. Особенно девушку заботило шерстяное платье: ничего другого у нее не было, ей приходилось надевать его, снимая свою шелковую униформу, и оно износилось вконец – любое пятно, любая дырочка приводили Денизу в ужас. А у нее не было ни гроша на покупку тех мелочей, в которых нуждается каждая женщина: приходилось копить две недели, чтобы пополнить запас иголок и ниток. И каждое появление Жана с его любовными историями становилось катастрофой, пробивавшей роковую брешь в ее нищенском бюджете. Одна только монета в двадцать су и та была бедствием. А уж возместить потерю десяти франков нечего было и думать. До самого утра девушку мучили кошмары: ей снилось, что Пепе выбросили на улицу и она выворачивает онемевшими пальцами булыжники из мостовой в надежде отыскать под ними деньги.

А назавтра девушке снова пришлось улыбаться и изображать благополучную, беззаботную особу. В отдел пришли постоянные клиентки, и мадам Орели, вызвав Денизу, стала набрасывать на нее манто одно за другим, чтобы продемонстрировать новые модели. И Дениза старательно принимала грациозные позы, какие изображались в журналах мод, думая о сорока франках, которые нужно было сегодня вечером уплатить за пансион Пепе. Теперь она купит себе новые ботинки не раньше чем через месяц, но даже если добавить к остававшимся у нее тридцати франкам еще четыре, скопленных по мелочи, это все равно составит только тридцать четыре франка, а где взять еще шесть, чтобы получить нужную сумму?! Эта неотвязная забота тяжким гнетом лежала у нее на сердце.

– Обратите внимание на свободную линию плеч! – говорила тем временем госпожа Орели. – Это очень изысканный крой, а главное, удобный… Мадемуазель может свободно скрестить руки.

– О да! – подхватывала Дениза с любезной улыбкой. – Рукава совсем не стесняют движений. Мадам будет очень довольна!

Теперь она корила себя за то, что в прошлое воскресенье забрала Пепе от мадам Гра, чтобы погулять с ним по Елисейским Полям. Бедный малыш так редко выходил куда-нибудь с сестрой! Но пришлось купить ему пряник и лопатку, а потом повести в кукольный театр, и не успела она оглянуться, как истратила двадцать девять су. А Жан, с его любовными похождениями, вовсе не заботился о младшем братике. В результате все денежные тяготы падали на нее одну.

– Но если мадам не нравится эта модель, – продолжала заведующая, – не угодно ли мадам взглянуть на ту ротонду? Накиньте ее, мадемуазель, пусть мадам посмотрит.

И Дениза стала прохаживаться по салону в ротонде, приговаривая:

– Она намного теплее… Это последняя мода!

До самого вечера девушке пришлось скрывать за показной любезностью продавщицы мучительные размышления о том, где раздобыть деньги. Товарки, заваленные работой, уступили ей одну выгодную продажу, но это случилось во вторник, и до получения недельной премии оставалось еще целых четыре дня. После ужина Дениза решила отложить на завтра свой визит к мадам Гра. Она извинится перед ней, скажет, что была занята на работе, а до тех пор, может быть, как-то раздобудет шесть франков.

Поскольку Дениза не позволяла себе никаких, даже самых мелких трат, она рано ложилась спать. Да и что ей было делать на улице без гроша в кармане, с ее страхом перед огромным чужим городом, где она знала только ближайшие к магазину улицы?! Лишь изредка она отваживалась дойти до Пале-Рояля, чтобы подышать воздухом, но вскоре шла назад и принималась за шитье или стирку. Коридор, куда выходили каморки продавщиц, напоминал казарму; девицы, растрепанные и полуодетые, занимались грязными сплетнями, изливая накопившуюся горечь в бесконечных сварах или примирениях. Им запрещалось подниматься сюда в течение дня: они здесь не жили, а только ночевали, приходя поздно вечером и уходя рано утром, едва успев проснуться и сполоснуть лицо. Внезапный утренний исход женщин и опустевший коридор, вечернее изнеможение после тринадцатичасового рабочего дня, повергавшее их в мертвенный сон, уподобляли эту ночлежку постоялому двору, через который проходят непрерывной чередой усталые, раздраженные путники. У Денизы не было здесь подруг; одна только Полина Кюньо выказывала ей некоторую симпатию, но и это было опасно, ибо отделы готового платья и белья, расположенные рядом, вели между собой ожесточенную войну. Поэтому отношения двух девушек ограничивались редкими скупыми разговорами, да и то на бегу. Комнатка Полины находилась справа от той, что занимала Дениза, но сама она исчезала сразу после ужина и возвращалась лишь к одиннадцати часам, так что Дениза только слышала, как Полина укладывается в кровать, и встречалась с ней лишь в рабочие часы.

Нынче вечером Денизе снова пришлось «работать сапожником». Она долго вертела в руках свои башмаки, разглядывая их и прикидывая, дотянут ли они до конца месяца. Потом взяла самую толстую иглу и начала пришивать верх к подошвам, грозившим вот-вот оторваться. Тем временем в умывальном тазу отмокали ее манжеты и воротничок.

Каждый вечер она слышала одни и те же звуки в коридоре: девицы по одной возвращались с улицы, перешептывались на ходу, хихикали, иногда ссорились, но тут же опасливо понижали голос. Затем скрипели кровати, раздавались зевки, и все погружалось в тяжелый сон. Соседка слева часто громко говорила во сне, и в первое время это пугало Денизу. Возможно, некоторые девушки, так же как Дениза, не спали, а сидели при свете, занимаясь починкой, несмотря на запреты начальства, но, видимо, принимали те же предосторожности, что и она, стараясь не наделать шума, ибо из запертых комнат не доносилось ни звука.

Пробило уже одиннадцать часов, как вдруг легкие шаги в коридоре заставили Денизу встрепенуться. Наверно, это возвращалась какая-нибудь припоздавшая гулена. Слева от ее комнаты скрипнула дверь, и девушка поняла, что это Полина. Но тут она с удивлением услышала, как та подошла к ее двери и чуть слышно постучалась, прошептав:

– Откройте скорей, это я.

Продавщицам строго запрещалось ходить друг к другу. Поэтому Дениза поспешила отпереть дверь, чтобы их не застала мадам Кабен, которой вменялось в обязанность надзирать за соблюдением установленного порядка.

– Она вас не видела? – спросила Дениза, запирая дверь.

– Кто – Кабенша? Ну, этой я не боюсь, – ответила Полина. – Сунешь ей сто су, и делай что угодно! – И добавила: – Мне уже давно хочется с вами поговорить. Там, внизу, это невозможно… А вы сегодня вечером за столом сидели такая грустная!

Дениза, тронутая сочувствием девушки, поблагодарила ее и пригласила сесть. В смятении от этого неожиданного визита она забыла спрятать башмак, который чинила, и Полина тотчас заметила его. Сокрушенно покачав головой, она огляделась и увидела в тазу воротничок и манжеты, ожидавшие стирки.

– Ну так я и думала! Бедная вы, бедная, – промолвила она. – Ох, как мне это знакомо! В первое время, когда я приехала из Шартра, а мой папаша не присылал мне ни гроша, я тоже вот так стирала свои рубашки! Да-да, и рубашки тоже! У меня их было всего две, одна на мне, другая мокла в тазу.

Полина села, еще не успев прийти в себя от быстрой ходьбы. Ее широкое лицо с маленькими живыми глазками и большим пухлым ртом дышало природной добротой, смягчавшей грубоватые черты. И она без утайки рассказала Денизе всю свою историю: о детстве и юности на мельнице, об отце, разоренном судебной тяжбой, о том, как он послал ее в Париж с двадцатью франками в кармане и как она начала работать продавщицей – сперва в одном из магазинов квартала Батиньоль, а затем в «Дамском Счастье», где в первые месяцы терпела бесконечные обиды и лишения, и, наконец, о нынешней своей жизни, с ежемесячной зарплатой в двести франков, позволявшей ей развлекаться как угодно и не думать о завтрашнем дне. На ее синем суконном платье, кокетливо стянутом в талии, блестели украшения – брошка и часики на цепочке, лицо под бархатной шляпкой с пышным серым пером сияло улыбкой.

Дениза покраснела до ушей и что-то залепетала в свое оправдание.

– Да полно вам, со мной было все то же самое! – прервала ее Полина. – Слушайте, я ведь постарше вас, мне уже двадцать шесть с половиной, хотя на вид и не скажешь… Ну-ка, рассказывайте, что с вами приключилось?

И Дениза не устояла перед этим искренним дружеским участием. Накинув старую шаль на обнаженные плечи, она присела рядом с разряженной Полиной, и началась задушевная беседа. В комнате стоял ледяной холод, исходивший, казалось, от голых, как в тюрьме, продуваемых насквозь стен мансарды, но девушки его не замечали, хотя у них коченели руки, – они поверяли друг дружке свои горести. Дениза постепенно разоткровенничалась, рассказала о Жане и Пепе, о мучивших ее денежных затруднениях, и это неизбежно привело разговор к продавщицам отдела готового платья. Полина излила на них всю свою злость:

– Ну и поганки! Если бы они относились к вам получше, вы свободно зарабатывали бы по сто франков в месяц, а то и больше!

– Увы, они все на меня ополчились, сама не знаю за что, – со слезами говорила Дениза. – Да и господин Бурдонкль не упускает случая меня отругать, как будто я ему поперек дороги встала… Один только инспектор Жув…

Но тут Полина прервала ее:

– Ох уж этот инспектор, старая обезьяна! Упаси вас бог ему довериться, моя дорогая! Знаете, когда у мужчины такой большой нос… Даром что он похваляется своими наградами – о нем известна одна история, что случилась у нас в отделе… Но не стоит так горевать, что ж вы плачете, как дитя малое! Нельзя быть такой чувствительной, черт возьми! С вами сейчас обходятся так же, как со всеми новенькими, вот и все!

И растроганная Полина, сжав руки девушки, поцеловала ее. Главной проблемой была нехватка денег. Разумеется, бедняжка Дениза не могла содержать обоих братьев – платить за пансион младшего и ублажать любовниц старшего, довольствуясь жалкими грошами, которые оставляли ей товарки; к несчастью, постоянное жалованье ей начнут платить не раньше марта, когда начнется весенний подъем продаж.

– Слушайте, вам так долго не выдержать, – сказала Полина. – Я бы на вашем месте…

Но тут она смолкла, услышав какие-то звуки в коридоре. Скорее всего, это была Маргарита: ее подозревали в том, что она шныряет ночами по коридору в одной сорочке, подслушивая, что делается в соседних каморках. Полина насторожилась и с минуту сидела молча, глядя на Денизу и по-прежнему сжимая ее руки. Потом продолжала полушепотом, мягко, но настойчиво:

– На вашем месте я бы завела кого-нибудь…

Сперва Дениза даже не поняла ее.

– Как это… кого-нибудь? – пролепетала она.

Но, уразумев, что имела в виду Полина, тотчас отняла руки и растерянно замолчала. Этот совет был для нее полной неожиданностью, да она и не понимала, какая в нем польза. И поэтому просто ответила:

– О нет!

– Ну тогда вам не выбраться из нужды, уж поверьте мне! Вот смотрите сами: сорок франков в месяц за малыша, по сто су, время от времени, для старшего, да и вам самой уже неприлично выглядеть оборванкой и ходить в таких башмаках, над которыми потешается весь отдел; от всего этого один только вред… Заведите кого-нибудь, так будет гораздо лучше!

– Нет, – повторила Дениза.

– Ох, какая же вы упрямая! Все равно вам этого не миновать, дорогая, да и что тут дурного?! Мы все прошли через это. Вот взять хоть меня: я, как и вы, сначала работала только за процент с продаж и сидела без гроша. Нас, конечно, кормят и селят здесь, но ведь нужно же еще как-то одеваться, да и вообще, невозможно же сидеть без денег в этой каморке и дохнуть с тоски. Когда-то хочется и развлечься…

И Полина рассказала о своем первом любовнике: он работал писцом у какого-то поверенного и она познакомилась с ним во время прогулки в Медоне. После него она сошлась с почтовым служащим. А нынче, с начала осени, встречается с продавцом из «Бон Марше» – высокий молодой человек, очень милый, она проводит с ним все свободное время. И пусть Дениза не думает: у нее никогда не было больше одного ухажера разом. Она порядочная девушка, ее всегда возмущали те, кто отдается первому встречному.

– Я ведь вовсе не уговариваю вас пойти по дурной дорожке! – горячо убеждала она Денизу. – Мне, например, совсем не хочется, чтобы кто-то увидел меня в компании с вашей Кларой, – не дай бог еще подумают, что я такая же гулящая, как она. Нет, я спокойно живу с одним и тем же, и мне не в чем себя упрекнуть… Неужели вам это так уж отвратительно?

– О нет, – ответила Дениза. – Просто… мне это не подходит, вот и все.

В холодной каморке снова наступила тишина. Девушки, согретые этой задушевной беседой, молча, с улыбкой смотрели друг на друга. Наконец Дениза сказала, смущенно покраснев:

– И потом… ведь сперва нужно почувствовать симпатию к человеку…

Полину это очень удивило; потом она рассмеялась и снова обняла Денизу со словами:

– Милая вы моя, когда начинаешь встречаться с кем-то и вы нравитесь друг другу, вот вам и симпатия! Какая же вы забавная! Ладно, я ведь вас не принуждаю… А хотите, в это воскресенье Божэ повезет нас с вами за город? Он возьмет с собой кого-нибудь из друзей.

– Нет, благодарю, – с кротким упрямством ответила Дениза.

Больше Полина не настаивала: в конце концов, каждый волен поступать как хочет. Она уговаривала Денизу по доброте душевной, ей и впрямь было жаль смотреть на эту бедняжку, зная, как она несчастна. Однако время уже шло к полуночи, и она встала, собираясь уходить. Но перед этим уговорила Денизу принять от нее недостающие той шесть франков, умоляя не торопиться с возвратом, пока та не начнет зарабатывать побольше.

– А теперь погасите свечу, чтобы никто не увидел, какая дверь отворяется, – шепнула она. – Потом опять зажжете.

Загасив свечу, девушки пожали друг дружке руки, Полина выскользнула в коридор и тихонько пробралась в свою комнатку; еле слышный шорох ее юбки ничем не потревожил тяжелый сон изнуренных девушек в соседних каморках.

Перед тем как лечь спать, Дениза решила покончить с починкой башмака и со стиркой. Чем позже, тем холодней становилось в комнатке, но девушка даже не замечала этого – так взбудоражила ее беседа с Полиной. Она не осуждала свою новую подругу, полагая, что каждый устраивает свою жизнь так, как считает нужным, особенно если человек одинок и свободен в своих решениях. Однако Дениза жила своим умом, а врожденное здравомыслие помогало ей сохранять себя, удерживая от любовных похождений. Наконец к часу ночи она легла в постель. Нет, она еще никого не любила. Так к чему же портить себе жизнь, изменять тому материнскому чувству, с которым она относилась к братьям?! И все же девушка никак не могла уснуть; по спине к затылку то и дело пробегала горячая дрожь, а бессонница порождала под ее сомкнутыми веками череду смутных образов, мгновенно таявших в ночной темноте.

После этой ночи Дениза начала прислушиваться к любовным историям в своем отделе. В промежутках между часами напряженной работы девицы постоянно думали только о мужчинах. С понедельника до субботы, с утра до вечера, они сплетничали, развлекая друг друга рассказами о своих и чужих похождениях. Особенно отличалась Клара, которая была на содержании сразу у троих любовников, не считая целой череды случайных связей; она не бросала магазин, где увиливала от работы, как только могла, вовсе не из-за денег (их она зарабатывала иным, более приятным способом), а лишь от неизбывного страха перед папашей Прюнером, который грозился нагрянуть в Париж и переломать ей все кости своими тяжелыми сабо. Маргарита, напротив, вела себя примерно, любовников за ней не числилось, и это всех удивляло: девицы прекрасно знали ее историю с незаконным ребенком, которого она втайне родила и держала в Париже, так откуда же он взялся, этот младенец, если она так добродетельна?! Некоторые считали, что Маргарита просто «оступилась», добавляя, что теперь-то она бережет себя для какого-то кузена из Орлеана.