Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 55 страниц)

– Верно, этим всегда и кончается, – объявил Коломбан, который до сих пор не сказал ни слова и только усердно жевал.

А Женевьева, бросив на него глубокий, пристальный взгляд, промолвила в свою очередь:

– Нужно только поладить, и тогда все идет как надо.

Их взаимная привязанность родилась в этой старой парижской лавке – чахлая, как цветочек, распустившийся в погребе. Вот уже десять лет, как Женевьева знала только Коломбана, проводила целые дни рядом с ним, среди одних и тех же рулонов сукна, в темных недрах отцовской лавки; с утра до вечера они жили здесь бок о бок, вместе ели в тесной столовой, холодной, как погреб. Даже на природе, в полях, под сенью леса, им не удалось бы скрываться надежнее, чем здесь. И лишь сомнение или ревнивый страх могли бы подсказать девушке, что она навеки отдала себя Коломбану в этом полумраке-пособнике, усыпляющем сердце и ум.

Однако Дениза приметила во взгляде Женевьевы, устремленном на Коломбана, тень тревоги. И сказала, желая сделать приятное кузине:

– О, когда люди любят друг друга, они всегда ладят.

А Бодю между тем хозяйским взглядом окидывал стол. Он уже раздал всем ломтики сыра бри, потом в честь новоприбывших родственников приказал служанке подать еще один десерт – смородиновое варенье; Коломбана явно поразила щедрость хозяина. Пепе, который до сих пор примерно вел себя за столом, увидев варенье, оживился и забыл о приличиях. Жан, с интересом слушавший разговор о браке, пристально разглядывал кузину Женевьеву, находя ее слишком вялой, слишком бледной, и мысленно сравнивал девушку с черноухим и красноглазым белым кроликом.

– Ну, поговорили, и будет! – заключил суконщик, подав знак вставать из-за стола. – Мы себя нынче побаловали, но это не причина, чтобы забывать о делах.

Теперь за стол сели мадам Бодю, второй приказчик и продавщица. Дениза осталась в лавке; пристроившись на стуле у двери, она ждала, когда дядя поведет ее к Венсару. Пепе играл у ее ног, Жан снова занял наблюдательный пост на пороге. Около часа девушка внимательно смотрела, что происходит вокруг нее. Время от времени входили покупатели – какая-то дама, за ней еще две. А в лавке по-прежнему царил все тот же затхлый запах старины, все тот же полумрак; казалось, эти стены – воплощение старинной торговли, простодушной и добросердечной, – оплакивают собственную запущенность.

Зато по другую сторону улицы сияли витрины «Дамского Счастья», и это зрелище неодолимо притягивало девушку, сидевшую у открытой двери. Небо заволокла влажная дымка, мелкий дождик смягчал воздух, холодный в это время года, а огромный магазин в белом дневном свете, пронизанном солнечными лучами, жил полной жизнью, торговал вовсю.

И Денизе почудилось, что перед ней гигантский механизм, работающий под высоким давлением, – механизм, чье неустанное вращение захватило все, вплоть до витрин. Это уже не были холодные утренние выставки товаров – теперь они накалялись и трепетали как живые. На них были устремлены жадные людские взгляды; женщины останавливались и теснились перед зеркалами; казалось, густой толпе покупательниц не терпится завладеть желанным товаром. Перед этой уличной страстью приобретательства как будто оживали даже сами вещи: кружева трепетали, ниспадая складками до пола и прикрывая собою недра магазина, таившие нечто загадочное; толстые штабеля суконных материй глубоко дышали, приманчиво подрагивая, а длинные манто соблазнительно изгибались на своих манекенах – одно из них, бархатное, округлялось так, будто лежало на женских плечах и вздрагивало на вздымающейся женской груди, на упругих бедрах. Но главное, от мест продажи, от прилавков, осаждаемых толпой, исходил поистине заводской жар – он явственно ощущался даже на улице. Здесь стоял мерный неумолчный гул, словно какая-то сказочная машина завораживала теснившихся у прилавков женщин доступностью товаров, понуждала жадно расхватывать их, вела к кассам, а потом с той же бесчувственной, механической точностью направляла всю эту человеческую массу к выходу.

Дениза с самого утра боролась с желанием увидеть «Дамское Счастье» изнутри. Этот непривычно огромный магазин, куда на ее глазах за какой-нибудь час вошло больше народу, чем к Корнаю за полгода, и отпугивал, и притягивал девушку, а смутный страх только усиливал искушение. И в то же время ей становилось не по себе при взгляде на дядину лавку – она испытывала какую-то необъяснимую гадливость, инстинктивное отвращение к этой сырой норе, где торговали по старинке. Все сегодняшние приключения – непрошеный приезд, кислый прием родни, унылая трапеза в темной столовой, томительное ожидание на пороге этого ветхого, богом забытого домишки – вылились в глухой протест, в страстную тягу к иной жизни, к свету. И девушка, вопреки своему доброму сердцу, невольно обращала взгляд к «Дамскому Счастью», словно продавщица, живущая в ней, мечтала согреться в сияющих огнях этого грандиозного торжища.

– Вот к ним-то покупатели валом валят! – невольно вырвалось у нее.

Но она тут же пожалела о своих словах, заметив рядом с собой супругов Бодю. Мадам Бодю, уже отобедавшая, стояла бледная, устремив тусклый взор на чудовище по другую сторону улицы; она смотрела на него с немым отчаянием, заранее покоряясь судьбе. Что до Женевьевы, та с возрастающей тревогой следила за Коломбаном, который, не догадываясь об этом, восхищенно любовался продавщицами из отдела готового платья, чей прилавок был хорошо виден сквозь стекла второго этажа. Бодю с желчной усмешкой пробормотал:

– Не все то золото, что блестит. Поживем – увидим!

Понятно было, что присутствие родственников усугубило душившую его злобу, хотя самолюбие мешало ему признаться в своих чувствах перед племянниками, прибывшими нынче утром. Наконец, сделав над собой усилие, старик оторвался от созерцания бойкой торговли напротив.

– Ладно, – сказал он, – пойдем-ка к Венсару. Рабочие места нынче нарасхват, завтра уже может быть поздно.

Перед тем как уйти, он послал второго приказчика на вокзал за сундучком Денизы. А госпожа Бодю, на которую девушка оставляла Пепе, решила воспользоваться удобным моментом и сводить малыша на улицу Орти, к мадам Гра, чтобы потолковать о пансионе и договориться с ней. Жан обещал сестре никуда не уходить из лавки.

– Тут всего две минуты ходу, – пояснил Бодю, направляясь вместе с племянницей в конец улицы Гайон. – Венсар торгует одним только шелком, и дела его пока что идут неплохо. О, конечно, и у него, как у всех нас, есть затруднения, но, поскольку он чертовски хитер и скуп, ему удается сводить концы с концами… Разве что он бросит торговать из-за своего ревматизма.

Магазин располагался на улице Нёв-де-Пти-Шан, рядом с пассажем^[19] Шуазель. Это было чистенькое, светлое помещение, красиво оформленное по современным канонам, но небольшое и со скромным ассортиментом. Бодю и Дениза застали Венсара за явно важным разговором с двумя господами.

– Не беспокойтесь! – крикнул суконщик хозяину. – Мы подождем, нам не к спеху.

Из вежливости он отошел к двери и шепнул на ухо племяннице:

– Вон тот, тощий, – из «Дамского Счастья», помощник заведующего отделом шелков. А толстяк – фабрикант из Лиона.

Слушая их разговор, Дениза догадалась, что Венсар пытается сбыть свой магазин Робино, приказчику из «Дамского Счастья». С видом простака, с невинным лицом человека, которому ничего не стоит дать любую клятву, он уверял, что его магазин – золотое дно; при этом он, вопреки своему цветущему виду, то и дело стонал и жаловался на ужасные боли, якобы понуждающие его расстаться с этим сокровищем. Однако Робино, нервный, измотанный субъект, прерывал его на каждом слове: он прекрасно знал, что кризис разоряет галантерейные магазины, и приводил в пример другую лавку, торговавшую шелком и уже разоренную соседством «Дамского Счастья». Венсар, выйдя из себя, раскричался:

– Черт подери, да этому простофиле Вабру на роду было написано разориться – все денежки растранжирила его супруга! К тому же заметьте: моя лавка находится в пятистах метрах от «Дамского Счастья», а Ваброва – дверь в дверь с вами.

Тут в разговор вмешался Гожан, владелец фабрики шелков, и голоса беседующих зазвучали спокойнее. Он обвинил большие магазины в том, что они разоряют шелковое производство: три или четыре магазина уже захватили чуть ли не весь рынок и диктуют ему свои законы; он намекнул на то, что обуздать их возможно одним-единственным способом – поддерживая мелкие лавки, особенно специализированные, которым, по его мнению, принадлежит будущее. В результате он предложил Робино щедрый кредит.

– Вы только посмотрите, как с вами обошлось «Дамское Счастье»! – твердил он. – Никакой благодарности за оказанные услуги, это же просто машина для эксплуатации людей!.. Вам ведь давным-давно обещали должность заведующего отделом, а тут явился – можно сказать, с улицы – какой-то Бутмон и перехватил у вас это место!

Робино до сих пор не мог оправиться от такой несправедливости. Тем не менее он все еще медлил с решением, отговариваясь тем, что деньги принадлежат не ему, а жене, получившей в наследство шестьдесят тысяч франков. Сам он не имеет права ими распоряжаться и скорее даст отрубить себе обе руки, чем разорит ее, пустившись в сомнительную авантюру.

– В общем, я пока ничего не решил, – заключил он. – Дайте мне время все обдумать, мы еще поговорим об этом.

– Что ж, как угодно, – ответил Венсар, скрывая разочарование под напускным благодушием. – Я ведь продаю себе в убыток. Эх, кабы не мой ревматизм!.. – И, выйдя на середину помещения, спросил: – Чем могу служить, господин Бодю?

Суконщик, слушавший разговор краем уха, представил ему Денизу, рассказал о ней то, что считал нужным, добавил, что она два года проработала в провинции, и закончил словами:

– И поскольку я слышал, что вы ищете добросовестную продавщицу…

В ответ Венсар воскликнул с наигранным отчаянием:

– Ох, ну что за несчастный день! Да, верно, я целую неделю искал продавщицу. И нашел такую именно сегодня, всего пару часов назад.

В лавке воцарилось молчание. Дениза горестно потупилась. Тогда Робино, с интересом смотревший на девушку и, по всей видимости, тронутый ее убитым видом, осмелился подсказать ей:

– Я слышал, что у нас ищут кого-нибудь для работы в отделе готового платья.

У Бодю вырвалось:

– У «вас»?! Ну нет, этому не бывать!

И тут же смущенно замолк. А Дениза покраснела до ушей: она и не мечтала о том, чтобы поступить в такой огромный магазин… Одна только мысль о работе там внушала ей трепет.

– А почему бы и нет? – удивленно спросил Робино. – Напротив, такой прекрасный шанс для мадемуазель… Я бы посоветовал ей завтра же утром представиться заведующей, госпоже Орели. В худшем случае ей откажут, вот и все.

Суконщик, желая скрыть свое возмущение за многословием, объявил, что знаком с мадам Орели, вернее, с ее мужем, кассиром того же магазина; его фамилия Ломм – толстяк, попавший под омнибус и лишившийся правой руки. Затем, словно вспомнив о Денизе, рявкнул:

– Впрочем, это ее дело, я тут ни при чем! Пускай сама решает!

С этими словами он вышел, поклонившись на прощанье Гужану и Робино. Венсар проводил его до дверей, продолжая рассыпаться в извинениях. Девушка осталась стоять в лавке, надеясь получить от Робино более точные сведения. Но не осмелилась расспрашивать его и, поклонившись в свой черед, только пролепетала:

– Благодарю вас!

На улице Бодю ни словом не перемолвился с племянницей. Погруженный в свои мысли, он шагал так быстро, что ей приходилось почти бежать за ним. Дойдя до улицы Мишодьер, он было направился к своей лавке, как вдруг кто-то, стоявший на пороге дома напротив, помахал ему, подзывая к себе. Дениза остановилась, чтобы подождать дядю.

– Вам чего, папаша Бурра́? – спросил суконщик.

Бурра был грузным стариком с лицом пророка, дремучей шевелюрой и волнистой бородой; его острые глазки прятались под косматыми бровями. Он торговал тростями и зонтами, занимался их починкой и даже вырезал из дерева ручки для них, снискав себе в округе репутацию скульптора. Дениза окинула взглядом витрину лавки, где в строгом порядке выстроились зонты и трости. Но, подняв глаза, подивилась виду самого здания: это была убогая лачуга, втиснутая между «Дамским Счастьем» и величественным особняком времен Людовика XIV, непонятно как поместившаяся в этой узкой щели, где три ее этажа еле держались под крышей. Не будь справа и слева таких мощных подпор, домишко давно рухнул бы; древняя замшелая черепица на крыше покоробилась, по фасаду с двумя окошками бежали трещины, деревянная вывеска, испещренная длинными потеками ржавчины, почти сгнила.

– Вы знаете, он написал владельцу, что хочет купить этот дом! – объявил Бурра, устремив на суконщика пристальный, горящий взгляд.

Бодю побледнел и сник. Настало молчание, оба старика замерли, горестно глядя друг на друга.

– Да, нужно быть готовым ко всему, – прошептал наконец Бодю.

Старик яростно тряхнул косматой головой, его волнистая борода всколыхнулась, когда он прошептал:

– Ладно, пусть покупает, он мне заплатит за него вчетверо!.. Но клянусь вам, пока я жив, ему не видать ни одного камня из этого дома. Моя аренда закончится только через двенадцать лет… Так что мы еще посмотрим, чья возьмет!

Это было объявление войны. Бурра смотрел на «Дамское Счастье», которое не назвал вслух ни тот ни другой. Бодю только молча покачал головой и пошел через улицу к себе, еле волоча ноги и почти неслышно твердя:

– Ах ты боже мой… Боже мой!

Дениза, шедшая следом, слышала эти слова. Мадам Бодю уже вернулась домой вместе с Пепе и объявила, что мадам Гра готова взять к себе мальчика хоть сейчас. А вот Жан куда-то исчез, и это очень обеспокоило его сестру. Наконец он вернулся и с горящим лицом стал восторженно описывать парижские бульвары; Дениза поглядела на него с грустным упреком, заставившим его покраснеть. Их сундучок уже доставили, спать им постелили наверху, под крышей.

– Совсем забыла – как там прошло у Венсара? – спохватилась мадам Бодю.

Суконщик рассказал о безрезультатном демарше, добавив, что его племяннице рекомендовали другое место. И, презрительно ткнув пальцем в сторону «Дамского Счастья», бросил:

– Вон там, у этих!

Вся семья была шокирована решением девушки. В тот вечер сели за стол в пять часов. Дениза и ее братья снова ужинали вместе с Бодю, Женевьевой и Коломбаном. Газовый рожок скудно освещал узкий стол, над которым витал слабый запах кухни. Ели молча. Но за десертом мадам Бодю, которой не сиделось в лавке, вышла оттуда и села позади племянницы. Вот тут-то она и излила на девушку все, что с утра копилось у нее в душе, и присутствующие с удовольствием слушали ее рассказ о «чудовище».

– Это дело твое, ты вольна решать свою судьбу, – твердил Бодю. – Мы не хотим на тебя давить… Но если бы ты знала, что это за семейство!

И он коротко рассказал историю Октава Мурé. Вот уж кому везло так везло! Парень нагрянул в Париж с юга – авантюрист, иначе не скажешь, да еще настырный такой, – тут же начал обхаживать женщин, использовал их всех подряд. Как-то раз его застукал муж одной из дам, у нас здесь об этом скандале до сих пор судачат, а потом вдруг – нате вам! – эта необъяснимая связь с мадам Эдуэн, от нее-то ему и досталось «Дамское Счастье».

– Бедняжка Каролина! – воскликнула мадам Бодю. – Она ведь приходилась мне дальней родственницей. Ах, будь она жива, все повернулось бы совсем иначе, уж она не позволила бы уничтожать нас… И ведь это он ее убил. Да-да, на закладке нового здания! Как-то утром она решила посетить стройку, упала с лесов в котлован и через три дня умерла. А ведь никогда не болела, такая цветущая была, такая красавица!.. Этот магазин стоит на ее крови.

И она указала бледной, дрожащей рукой в сторону огромного здания напротив. Денизу, слушавшую ее рассказ, как страшную сказку, пробрала дрожь. Боязнь, которая с самого утра примешивалась к соблазну, исходившему от «Дамского Счастья», возможно, объяснялась именно гибелью этой женщины, ее кровью, цвет которой теперь чудился девушке в багровом оттенке цокольного этажа магазина.

– Похоже, эта смерть принесла ему удачу, – добавила мадам Бодю, избегая называть Муре по имени.

Однако ее супруг только презрительно пожал плечами, – мол, все это бабьи сплетни. И пересказал историю на свой лад, как истинный коммерсант. «Дамское Счастье» было основано в 1822 году братьями Делёз. По смерти старшего его дочь Каролина вышла замуж за фабриканта, торговца полотном, Шарля Эдуэна, а позже, овдовев, сочеталась узами брака с этим Муре. В приданое она ему принесла половину магазина. Через три месяца после их свадьбы скончался ее дядя Делёз, не оставив потомства; таким образом, когда Каролина упала в котлован и погибла, этот Муре стал единственным наследником и, соответственно, владельцем «Дамского Счастья». Везет же людям!

– У него полно всяческих затей, он опасный смутьян, и только дай ему волю – перевернет вверх дном весь наш квартал! – продолжал Бодю. – Полагаю, что Каролина, такая же романтическая натура, увлеклась сумасшедшими проектами своего муженька… Короче, он уговорил ее купить тот дом, что стоял слева, потом другой, справа, а когда овдовел, прикупил еще парочку, так что его магазин все рос и рос, а теперь и вовсе грозит поглотить всех нас!

Бодю обращался к Денизе, но на самом деле говорил для себя, в который раз пережевывая эту мучившую его историю, в лихорадочной потребности хоть как-то утешиться. В этой семье он был самым желчным, самым раздражительным и готовым к схватке. Мадам Бодю смирно сидела на стуле, не прекословя супругу; Женевьева и Коломбан, потупившись, машинально собирали крошки со стола и жевали их. В тесной столовой было так жарко, что Пепе уснул прямо за столом, да и у Жана слипались глаза.

– Терпение! – вскричал Бодю в приступе внезапного гнева. – Рано или поздно эти аферисты будут наказаны! Мне доподлинно известно, что у Муре сейчас возникли трудности. Похоже, он вбухал все доходы в свое безумное предприятие – расширение магазина и рекламную кампанию. А чтобы изыскать дополнительный капитал, убедил своих служащих вложить деньги в его проекты. И в результате остался на сегодняшний день без гроша, так что, если не случится чуда и ему не удастся утроить объем продаж, как он надеется, вы увидите, какая катастрофа его ожидает!.. О, я человек не злой, но в тот день, клянусь вам, устрою праздничный фейерверк!

И он продолжал злорадно пророчить «Дамскому Счастью» банкротство, как будто это сулило возрождение загубленной торговли квартала. Ну виданное ли дело – магазин новинок, где торгуют всем на свете?! Сущий базар, да и только! Тамошний персонал под стать самому Муре – шайка бездельников: суетятся, как на вокзале, плюют и на покупательниц, и на товары, лишь бы поскорей сбыть с рук, готовы бросить хозяина – или он их – в любой момент, – ни привязанности, ни соблюдения приличий, ни искусства торговли! И Бодю неожиданно призвал в свидетели Коломбана: вот кто прошел старую добрую школу, знает, как медленно, но верно постигаются все тонкости, все законы профессии. Задача продавца не в том, чтобы сбывать много, а в том, чтобы сбывать дорого. Кроме того, уж Коломбан-то может сказать, как с ним обходятся в этом доме, как он стал членом семьи, где за ним ухаживают, стоит ему приболеть, обстирывают, чинят одежду, по-отечески опекают, да что там опекают – любят как родного!

– Верно, все верно, – приговаривал Коломбан после каждого слова хозяина.

– Ты последний из этой когорты, парень, – заключил Бодю, вконец растрогавшись. – Больше таких уже нигде не сыщешь. Только ты один меня и утешаешь; если нынешний сумасшедший дом называется торговлей, значит я уже ничего не понимаю и лучше мне сойти со сцены.

Женевьева, склонившая голову к плечу, словно ее густая черная шевелюра была слишком тяжела для хрупкой шеи, пристально смотрела на улыбавшегося приказчика, и в ее взгляде угадывалось сомнение, желание узнать, покраснеет ли Коломбан, которого мучили тайные угрызения совести, от горячих похвал хозяина. Однако молодой человек давно усвоил все тонкости лицедейства, свойственные старой торговле; он сохранял невозмутимое, благообразное спокойствие, хотя его губы кривила едва заметная хитрая усмешка.

А Бодю постепенно распалялся и кричал все громче, обвиняя эту безумную ярмарку, этих дикарей, которые грызутся друг с другом не на жизнь, а на смерть, разрушают нормальные семьи. Взять хотя бы соседей и товарищей по несчастью – семью Ломм: отец, мать и сын, все трое, служат в этой хоромине, забыли о собственном доме, едят у себя только по воскресным дням, а в остальное время и стол и дом – в магазине! Конечно, их собственная столовая не так уж велика, ей не помешало бы больше света и воздуха, но здесь, по крайней мере, протекает вся его жизнь, в любви и верности домашних. Бодю говорил и говорил, обводя глазами тесную комнатку, но его пронизывала дрожь от невысказанного страха, что, если когда-нибудь «тем бандитам» удастся завладеть «Старым Эльбёфом», они ворвутся сюда и выгонят из этого убежища, где ему так тепло и уютно жилось рядом с женой и дочерью. Несмотря на уверенность, с которой Бодю предрекал банкротство «Дамского Счастья», в глубине души старика терзала паника: он чуял, что враг мало-помалу захватывает квартал, откусывая дом за домом.

– Впрочем, не хочу тебя отговаривать, – сказал он Денизе, стараясь держаться спокойно. – Коли уж ты решила идти к ним, я первый тебе скажу: «Иди!»

– Да, я так и думаю, дядя, – робко прошептала Дениза, чье желание работать в «Дамском Счастье» только усилилось от всех этих страстей.

Бодю облокотился на стол и сказал, в упор глядя на племянницу:

– Послушай, вот ты уже работала продавщицей, так ответь мне: разумно ли это – чтобы простой магазин новинок пустился торговать всем подряд, без разбора? Прежде, когда коммерция была честной, под этим словом – «новинки» – разумелись новые ткани, и ничего больше. А у этих, нынешних, только одно на уме – сожрать соседей и разбогатеть за их счет… Вот на что жалуется весь наш квартал – мелкие магазины уже страдают от соседства Муре. Этот негодяй их разорит… Да вот и пример: «Бедоре и сестра», чулочники в пассаже Шуазель, были вынуждены снизить цены, торговать себе в убыток. И это бедствие распространяется, как чума, оно уже достигло улицы Нёв-де-Пти-Шан: я слышал, что тамошние меховщики, братья Ванпуй, не выдержали конкуренции… Ну как тебе это нравится?! Торговцы тканями занялись продажей мехов – это же смеху подобно! И все это выдумки Муре!

– А перчатки?! – воскликнула мадам Бодю. – Это же просто чудовищно! Он осмелился создать у себя отдел перчаток!.. Вчера я проходила по улице Нёв-Сент-Огюстен и увидела господина Кине; он стоял на пороге своей лавки такой убитый, что я даже не решилась его спросить, хорошо ли идут дела.

– А зонты? – подхватил Бодю. – Это уж ни в какие ворота!.. Бурра уверен, что Муре попросту решил его разорить; вы только представьте себе – зонты рядом с материями! Но Бурра – крепкий орешек, он так просто не даст себя проглотить. Я уверен, что в ближайшие дни мы будем вспоминать об этом со смехом.

И он заговорил о других коммерсантах, перебрав всех, кто торговал в этом квартале. Однако время от времени у него вырывались неожиданные признания: если уж сам Венсар решил продавать лавку, значит им всем пора собирать вещички, ведь Венсар – это та крыса, что первой бежит с тонущего корабля.

Потом Бодю, словно опомнившись, возвращался к прежним мыслям, строил планы объединения, альянса мелких торговцев для противостояния новоявленному колоссу. Однако при этом избегал говорить о себе; его пальцы судорожно сжимались, губы дергались от нервного тика. Наконец он решился и на это:

– Мне-то пока грех жаловаться. О, конечно, этому мерзавцу удалось напакостить и нам! Но пока что он торгует только дамским сукном – тонким для платьев, поплотнее для манто. А в мою лавку покупатели ходят за мужскими тканями, за вельветом для охотничьих костюмов, за бархатом для ливрей; я уж не говорю о фланели и мольтоне всех сортов, у меня их полный набор, ему до этого еще далеко… Подумать только: у него хватило наглости расположить свой суконный отдел прямо напротив нашей лавки, – конечно, мне назло. Ты небось видела эту витрину? Он нарочно развесил в ней самые красивые свои модели, а по бокам расставил целые рулоны сукна – ни дать ни взять ярмарочный зазывала, приманивающий девиц… Ей-богу, на его месте я бы постыдился прибегать к таким фокусам. «Старый Эльбёф» существует около ста лет, уж он-то не нуждается в дешевых приманках для простофиль. Пока я жив, моя лавка останется такой, какой я ее унаследовал, – с четырьмя образцами сукна в витрине, два справа, два слева, и ничего больше!

Возбуждение хозяина передалось всей семье. После тягостного молчания Женевьева осмелилась взять слово:

– Папа, наши покупатели любят нас. Будем надеяться… Да вот, сегодня заходили госпожи Дефорж и де Бов. А я жду мадам Марти – она собиралась купить фланель.

– А я, – объявил Коломбан, – вчера получил заказ от мадам Бурделе. Правда, она мне что-то говорила об английском шевиоте – вроде бы там, напротив, метр такой ткани стоит на десять су дешевле.

– Подумать только, – прошептала мадам Бодю слабым голосом, – этот магазин поначалу был совсем крошечным! Да-да, милая моя Дениза, уверяю тебя: когда братья Делёз его открыли, у них была одна-единственная витрина по улице Нёв-Сент-Огюстен, а помещение – закуток, не больше шкафа, там едва умещались два рулона индийского хлопка да три – коленкора. Повернуться было негде, такая теснота… Зато «Старый Эльбёф», который к тому времени существовал уже шестьдесят лет, выглядел точно таким, каким ты его видишь сейчас… Ах, боже мой, как все переменилось, как переменилось…

И она горестно качала головой; эти медленные слова отражали всю драму ее жизни. Родившись в «Старом Эльбёфе», она любила здесь все, вплоть до сырых стен, жила только им и для него, гордилась этим магазином – самым успешным, самым надежным в их квартале, и теперь ее днем и ночью мучило появление соперника, вначале презираемого, потом сравнявшегося с их лавкой, а нынче грозящего им разорением. Это зрелище терзало мадам Бодю, как открытая рана; она страдала, предвидя падение «Старого Эльбёфа»; пока супругов еще поддерживало презрение к новоявленному выскочке, но она ясно сознавала, что агония лавки станет и ее агонией: в тот день, когда закроется лавка, умрет и она.

В комнате воцарилось молчание. Бодю барабанил пальцами по столу, застеленному клеенкой, и этот стук звучал как сигнал к отступлению. Он чувствовал усталость, почти тоску, в очередной раз облегчив душу. Да и все остальные в этой гнетущей обстановке сидели, глядя в пустоту и продолжая упиваться горечью поражения. Удача всегда обходила их стороной. Казалось бы, дети выросли, в семью пришел достаток… но тут явился конкурент, грозивший им разорением. Вдобавок был еще дом в Рамбуйе, сельский дом (весьма выгодное приобретение, как уверял суконщик), куда он вот уже десять лет мечтал перебраться, оставив лавку; однако эту древнюю развалину постоянно приходилось ремонтировать, и он наконец решился сдать ее жильцам, которые не платили ему ни гроша. Этот дом поглощал все его доходы; таков был единственный порок честного торговца, упрямо державшегося старинных правил жизни.

– Ну-с, довольно, – внезапно сказал он, – пора уступить место тем, кто еще не ел… Нечего болтать попусту!

Все встрепенулись. Газовый рожок свистел в душной, жарко нагретой тесной столовой. Взрослые встали все разом, нарушив печальную тишину, и только Пепе заснул так крепко, что пришлось его уложить на тюки мольтона. Жан, зевая, вернулся на свой наблюдательный пост в дверях лавки.

– В общем, поступай, как считаешь нужным, – повторил Бодю, обратившись к племяннице. – Наше дело тебя предупредить, а ты уж решай сама.

Он настойчиво глядел на Денизу в ожидании окончательного ответа. Однако все услышанное не только не разочаровало девушку, а, напротив, подогрело ее интерес к «Дамскому Счастью», и она коротко ответила, со своим всегдашним спокойным, кротким видом и упрямством истинной нормандки:

– Посмотрим, дядя.

Потом сказала, что хочет лечь пораньше, вместе с мальчиками, поскольку они, все трое, очень устали. Но часы прозвонили только шесть раз, и она решила еще немного посидеть в лавке. На улице уже стемнело, и Дениза не видела ничего, кроме мелкого, частого дождика. Он зарядил после захода солнца, и девушка подивилась тому, что мостовая почти сразу же покрылась лужами, по канавам побежали мутные ручьи, а тротуары покрылись вязкой, липкой грязью; дождевые струи барабанили по сплошной череде зонтов, которые то и дело сталкивались, опадали и снова взмывали вверх подобно большим темным крыльям, реющим во мраке. Дениза сперва даже отступила вглубь лавки, озябнув и приуныв в тусклом освещении, делавшем комнату совсем уж мрачной. Влажное, гнилое дыхание старинного квартала проникало сюда с улицы; казалось, вода, струившаяся с зонтов, подступает вплотную к прилавкам, а мостовая, со своей грязью и лужами, вторгается в дом, заражая плесенью старинные стены первого этажа, и без того покрытые белесыми разводами селитры. Перед девушкой был призрак старого, сырого Парижа, вызывавший у нее озноб и горестное удивление: можно ли было предвидеть, что этот огромный город так холоден, так уродлив?!

Тем временем по другую сторону улицы, в глубине торговых залов «Дамского Счастья», уже вспыхнули газовые рожки. Дениза подалась вперед, привлеченная и словно согретая этим источником сияющего света. «Машина» по-прежнему усердно работала, выпуская последние клубы пара, пока продавцы сворачивали ткани, а кассиры подсчитывали выручку. Сквозь запотевшие и оттого бледные стекла можно было различить смутное мельтешение огоньков, все сложное устройство этого механизма. Завеса неутихавшего дождя придавала этому отдаленному свечению видимость гигантской печи, на огненном фоне которой метались черные силуэты кочегаров. Однако витрины, залитые дождем, уже не позволяли различить ничего, кроме белоснежных кружев, – газовые светильники в матовых стеклах оживляли их яркую белизну. На фоне этой кружевной часовни особенно выделялись готовые изделия; одно из них – роскошное бархатное манто, отделанное мехом черно-бурой лисы, – выгодно подчеркивало стройную безголовую фигуру женщины-манекена, словно бегущую сквозь ливень, в таинственном парижском сумраке, на какой-то праздник.

Поддавшись искушению, Дениза подошла к отворенной двери; она уже не обращала внимания на брызги дождя. В этот вечерний час «Дамское Счастье» с его огненными вспышками окончательно покорило девушку. В огромном городе, черном и безмолвном под дождем, в этом чужом, незнакомом Париже, магазин светился, как маяк; Денизе казалось, что его свет, его жизнь предназначены ей одной. И она уже мечтала о своем будущем в этом городе, готовясь трудиться денно и нощно, чтобы вырастить братьев, сделать еще много чего – она даже не знала, чего именно, и заранее трепетала от страха и восторга перед этими воображаемыми свершениями. Мысль о женщине, погибшей в яме для фундамента нового магазина, снова обожгла и напугала девушку; ей почудилось, что светильники источают кровь; но миг спустя белизна кружев успокоила ее, сердце преисполнилось надежды, уверенности в том, что ее ждет радость; тем временем мелкая водяная пыль освежала ее руки и унимала лихорадочное возбуждение, связанное с переездом.