Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 55 страниц)

– Осторожно, там гости! – шепотом предупредила та, указав на дверь большой гостиной. – Я несу показать им этот веер.

И она слегка, игриво похлопала Муре веером по щеке. Это была склонная к полноте брюнетка с большими ревнивыми глазами. Муре, не выпуская ее руки, спросил:

– Он будет?

– Ну разумеется, – ответила она. – Он мне обещал.

Оба имели в виду директора банка «Ипотечный кредит» барона Хартмана. Госпожа Дефорж, дочь члена Государственного совета, была вдовой биржевика, оставившего ей наследство, которое одни считали ничтожным, другие, напротив, преувеличивали. Еще при жизни мужа она, как говорили сплетники, оказывала благосклонность барону Хартману, опытному финансисту, чьи советы позволили супругам обогатиться; по смерти мужа их связь, вероятно, продолжалась, но, как и прежде, втайне от всех, не вызывая скандала. Госпожа Дефорж ничем себя не компрометировала, ее принимали во всех домах верхушки буржуазии, к которой она принадлежала. И даже нынче, когда страсть банкира, человека скептического склада ума и тонкого воспитания, перешла в чисто отеческое отношение, его протеже, если и позволявшая себе заводить любовников, которых он терпел, вела себя с тонким чувством меры, тактом и глубоким знанием света и так старательно оберегала свою репутацию, что никто из окружающих не посмел бы выразить вслух сомнение в ее добродетельности. Познакомившись с Муре у общих друзей, госпожа Дефорж поначалу отнеслась к нему с презрением; позже, увлеченная бурным любовным натиском молодого человека, она ему отдалась, и с тех пор он вертел ею как хотел, намереваясь через свою любовницу ближе познакомиться с бароном; она же мало-помалу прониклась к нему глубокой, искренней любовью, пылким обожанием тридцатипятилетней женщины, уверявшей, что ей всего двадцать девять; ее приводила в отчаяние мысль, что он моложе, и терзал страх его потерять.

– А он знает, о чем пойдет речь? – спросил Муре.

– Нет, вы сами разъясните ему суть дела, – отвечала она, перейдя на «вы».

Она смотрела на него, думая, что он вряд ли догадывается о ее связи с бароном, если пытается через нее сблизиться с ним, – скорее всего, считает того ее старым другом. А Муре, все еще сжимая руку своей любовницы, назвал ее «милой Анриеттой», и ее сердце растаяло. Она приникла губами к его рту и шепнула:

– Тише! Меня ждут… Входи, но не сразу.

Из большой гостиной к ним доносились голоса, приглушенные портьерами. Анриетта распахнула дверь, оставив створки открытыми, и передала веер одной из четырех дам, сидевших посреди комнаты.

– Вот он, – сказала она. – Я забыла, где он лежит, и моя горничная никак не могла его отыскать. – Потом, обернувшись, весело окликнула Муре: – Входите же, можете пройти через малый салон, это будет не так торжественно.

Муре поздоровался с гостьями, он хорошо знал их всех.

Гостиная была обставлена мебелью в стиле Людовика XVI; кресла, обитые полупарчой с цветочным узором, золоченая бронза, пышные зеленые растения – все создавало впечатление приятного женского уюта, несмотря на высокий потолок; из окон были видны каштаны в саду Тюильри, с которых октябрьский ветер уже срывал листву.

– Ах, какая прелесть, это же настоящее шантильи! – воскликнула мадам Бурделе, державшая веер.

Эта миниатюрная блондинка лет тридцати, с изящным носиком и живыми глазами, была подругой Анриетты по пансиону; позже она вышла замуж за начальника канцелярии Министерства финансов. Родившись в старинной буржуазной семье, она умело вела домашнее хозяйство и воспитывала троих детей с энергией, обходительностью и доскональным знанием практической стороны жизни.

– И он обошелся тебе всего в двадцать пять франков? – спросила она, внимательно обследуя каждый зубчик кружева. – Ну и ну! Ты говоришь, купила в Люке, у тамошней кружевницы?.. Да это совсем недорого! Но ведь тебе же пришлось заказывать для него оправу.

– Ну разумеется, – отвечала госпожа Дефорж. – Она обошлась мне в двести франков.

Госпожу Бурделе ужасно рассмешил ее ответ. И вот такую покупку Анриетта называет выгодной?! Двести франков за одну только оправу слоновой кости – пусть даже и с вензелем! – притом что она сэкономила сто су на этом клочке кружева! Да ведь в Париже можно купить уже готовый веер всего за сто двадцать франков! Она даже назвала адрес магазина на улице Пуассоньер.

Тем не менее дамы по очереди любовались веером. Только госпожа Гибаль едва удостоила его взглядом. Это была высокая, худощавая, рыжеволосая женщина с бесстрастным лицом и серыми глазами, которые временами, несмотря на внешнее равнодушие, загорались алчным блеском. Ее никогда не видели в обществе супруга, видного адвоката, выступавшего во Дворце правосудия; по слухам, тот вел весьма свободный образ жизни на стороне, предпочитая развлекаться на свой лад.

– О, я за всю жизнь не купила и двух вееров, – пренебрежительно бросила она, передавая веер госпоже де Бов. – Мне с избытком хватает и тех, что дарят.

На что графиня ответила со скрытой иронией:

– Ну, значит, вам повезло, дорогая, – ведь у вас такой галантный супруг. – И, обернувшись к своей дочери, рослой девице двадцати одного года, сказала: – Ты только взгляни на вензель, Бланш, – какая тонкая работа! Верно, поэтому оправа и обошлась так дорого.

Госпоже де Бов недавно исполнилось сорок лет. Эта дама, с величавой статью богини, правильными чертами лица и большими безмятежными глазами, была супругой генерального инспектора конезаводов, который женился на ней, плененный ее красотой. Изящество вензеля поразило графиню, – казалось, от нахлынувшей зависти у нее даже помутился взгляд. Внезапно она спросила:

– А что вы скажете, господин Муре: двести франков – это не слишком дорого за такую оправу?

Муре стоял в окружении пяти женщин, улыбаясь и с интересом наблюдая за тем, что их занимает. Взяв веер, он внимательно осмотрел его и уже собрался вынести свое суждение, как вдруг лакей, отворивший дверь, доложил:

– Госпожа Марти!

Вошла женщина – худая, некрасивая, со следами оспы на лице, но одетая с изысканным вкусом. Ее возраст трудно было определить: в зависимости от настроения ей можно было дать от тридцати до сорока лет; на самом деле ей было тридцать пять. В правой руке она держала красную кожаную сумку.

– Дорогая моя, – обратилась она к Анриетте, – надеюсь, вы простите меня за эту сумку. Представьте себе: по пути к вам я заглянула в «Дамское Счастье», снова наделала глупостей и побоялась оставлять покупки на улице, в своем фиакре, – не дай бог, еще украдут. – Но тут она заметила Муре и со смехом добавила: – О, только не подумайте, что я делаю вам рекламу, – я и не знала, что вы здесь… Но у вас там сейчас продаются такие замечательные кружева!..

Это отвлекло внимание общества от веера, который молодой человек положил на столик. Теперь дамам не терпелось узнать, что там накупила госпожа Марти. Эта дама давно славилась своей безумной страстью к расточительству, когда дело касалась покупок; будучи в высшей степени порядочной женщиной, она не заводила любовников, но была не способна удержаться от трат при виде любой тряпки. Дочь мелкого чиновника, она нынче разоряла своего супруга, учителя младших классов в лицее Бонапарта, который получал шесть тысяч франков жалованья, но принужден был бегать по частным урокам, дабы пополнять непрерывно таявший семейный бюджет. Госпожа Марти медлила открыть сумку; держа ее на коленях, она заговорила о предмете своей гордости – четырнадцатилетней дочери Валентине, очень дорого обходившейся матери, которая наряжала девочку, как взрослую, по самой последней моде, – перед этим искушением она никак не могла устоять.

– Оказывается, – говорила она, – нынешней зимой девушек полагается одевать в платья с узенькой кружевной оторочкой… Ну и разумеется, когда я увидела эти восхитительные валансьенские кружева…

Тут она наконец решилась открыть сумку. Дамы придвинулись было к ней, чтобы рассмотреть покупку, как вдруг в передней зазвенел колокольчик.

– Ох, это, наверно, мой муж, – в панике пролепетала госпожа Марти. – Он обещал заехать за мной, когда будет возвращаться из лицея.

И, проворно закрыв сумку, она боязливо сунула ее под кресло. Остальные дамы рассмеялись, и она, устыдившись своего испуга, снова положила ее себе на колени, пробормотав, что мужчины ничего не понимают в таких вещах, а стало быть, им незачем и знать о них.

– Граф де Бов, господин де Валаньоск! – объявил лакей.

Это вызвало всеобщее удивление, да и сама госпожа де Бов никак не ожидала появления супруга. Этот последний – видный мужчина с остроконечными усами и безупречной военной выправкой, на которого заглядывались в парке Тюильри, – поцеловал руку мадам Дефорж, которую знавал еще девушкой, в доме ее отца. Затем он уступил место другому гостю, высокому молодому человеку с аристократической бледностью, и тот в свою очередь поздоровался с хозяйкой дома. Но едва лишь возобновилась общая беседа, как прозвучали два возгласа:

– Как, это ты, Поль?!

– Господи, неужели Октав?

Муре и Валаньоск горячо пожали друг другу руки. Мадам Дефорж не могла опомниться от удивления. Разве они знакомы? Ну разумеется, они же выросли вместе, учились в Плассанском коллеже и только по чистой случайности до сих пор не встретились у нее в доме!

Не разнимая рук и радостно смеясь, старые друзья перешли в малый салон; в это время слуга подал чай; серебряный поднос с китайским сервизом он поставил подле госпожи Дефорж, на овальный столик в стиле Людовика XIV, с мраморной столешницей с медной оградкой. Дамы теснее сдвинули кресла, заговорили громче, беседа стала общей; граф де Бов, стоя за их спинами, временами вставлял слово с галантностью любезного чиновника. Просторная гостиная, такая теплая и приветливая, стала еще уютнее от этого женского щебета, перемежаемого смехом.

– Ах, старина Поль! – повторил Муре.

Он уселся на диванчик рядом с Валаньоском, и друзья остались наедине в глубине комнаты – весьма кокетливого будуара, обитого шелком в золотистый цветочек, – откуда видели собравшихся дам в проеме открытой двери. Они радостно посмеивались, переглядываясь и дружески похлопывая друг друга по колену. Им вспоминалась юность: старинный Плассанский коллеж с двумя его двориками, промозглые учебные классы, столовая, где их чуть ли не ежедневно кормили треской, дортуары, где они бросались друг в друга подушками, стоило воспитателю захрапеть. Поль – отпрыск старинной судейской династии, принадлежавшей к мелкопоместному, разоренному и всем недовольному дворянству, – лучше всех писал сочинения и был в классе первым учеником, которого преподаватель ставил в пример остальным, предсказывая ему блестящую карьеру; Октав же, последний среди двоечников и тем не менее веселый, неунывающий крепыш, резвился вовсю за пределами коллежа. Невзирая на столь разные характеры, мальчиков связывала тесная, неразлучная дружба вплоть до экзаменов на степень бакалавра, которые один из них сдал блестяще, а другой – лишь с третьей попытки, да и то с трудом. Затем жизнь развела их, и вот теперь, спустя десять лет, они встретились снова, повзрослев и сильно изменившись.

– Ну, рассказывай! Кем ты стал? – спросил Муре.

– Да никем.

Даже теперь Валаньоск, хотя и обрадованный встречей, сохранял усталую, равнодушную мину, но, поскольку его удивленный друг настойчиво допытывался: «И все-таки… ты же все-таки чем-нибудь занимаешься? Так чем же» – ответил:

– Да ничем.

Октав рассмеялся. Ничем? Это не ответ. И он, слово за слово, вытянул наконец из Поля историю его жизни, банальную историю бедных юнцов, которые по праву рождения считают себя людьми свободной профессии, а в результате пребывают в ничтожестве, обладая кучей бесполезных дипломов и радуясь уже тому, что не умирают с голоду. Следуя семейной традиции, Поль изучил право, после чего стал жить на скудные средства вдовой матери, и без того не знавшей, как пристроить двух своих дочерей. В конце концов, устыдившись положения нахлебника, он оставил этим трем женщинам жалкие крохи семейного состояния, а сам пошел на какую-то ничтожную должность в Министерстве внутренних дел, где уже пять лет влачил убогое существование, точно крот в норе.

– И сколько же ты зарабатываешь? – полюбопытствовал Муре.

– Три тысячи франков.

– Да это же все равно что ничего! Ах ты, бедняга, мне тебя искренне жаль… Как же так – ты ведь был на голову выше всех нас! Значит, они уже пять лет ездят на тебе и платят всего три тысячи?! Какая несправедливость!.. – И Муре, оставив эту тему, заговорил о себе: – Лично я с этими господами никогда не знался. Слышал, наверно, кем я стал?

– Да, – ответил Валаньоск, – мне рассказывали, что ты занялся коммерцией. Это ведь тебе принадлежит тот большой магазин, что на площади Гайон?

– Верно, старина. Я торговец.

Тряхнув головой, Муре снова похлопал друга по коленке и повторил с веселой уверенностью человека, который не стыдится своего ремесла, благо оно его обогатило:

– Да-да, обыкновенный торговец!.. Черт возьми, я ведь никогда ничего не смыслил в ваших ученых премудростях, хотя и не считал себя глупей других. И сдал экзамены на бакалавра лишь для того, чтобы угодить родителям. Конечно, я мог бы стать адвокатом или врачом, как мои однокашники, но эти занятия меня отпугивали – сколько таких людей живет в нужде… В общем, я сказал себе: «Да пошло оно все к черту!» – и без всяких сожалений с головой ушел в коммерцию.

Валаньоск слушал его с принужденной улыбкой и наконец прошептал:

– Значит, диплом бакалавра не очень-то помогает тебе торговать полотном?

– Верно, друг! – весело ответил Муре. – Главное, чтобы он не мешал мне этим заниматься… Знаешь, когда человек по глупости надевает на себя вериги учености, ему не так-то легко от них избавиться. Вот он и тащится по жизни, как черепаха, в отличие от тех, кто сбросил их и мчится вперед во весь опор.

Но тут он заметил, что этот разговор тяготит Валаньоска, и сказал, сжав его руки:

– Слушай, не хочу тебя обижать, но признай, что все твои дипломы ровно ничего не стоят… Знаешь ли ты, что в моем магазине заведующий отделом получит в этом году двенадцать тысяч франков жалованья? Да-да, именно так! Этот малый отнюдь не дурак, хотя только всего и выучил что правила орфографии да четыре действия арифметики… А рядовым продавцам я плачу от трех до четырех тысяч – больше, чем тебе выдают в твоем министерстве, хотя они, в отличие от тебя, не тратились на высшее образование и никто не сулил им блестящей карьеры… Разумеется, деньги – это еще не все. Вот только если выбирать между умниками, которые превзошли все науки и занимаются свободными профессиями, подыхая притом с голоду, и практичными парнями, которые стоят обеими ногами на земле и хорошо владеют своим ремеслом, я не за первых, а за вторых – уж эти-то прекрасно знают, в какое время они живут!

Он постепенно воодушевлялся и говорил все громче: Анриетта, которая сидела в глубине гостиной, разливая чай, обернулась в его сторону. Заметив, что она улыбается и что к нему прислушиваются две другие дамы, Муре поспешил обратить разговор в шутку:

– Словом, мой милый, в наше время каждый начинающий приказчик мечтает стать миллионером!

Валаньоск прикрыл глаза и откинулся на спинку диванчика в томной позе усталого или пресыщенного человека, не то притворясь утомленным, не то и впрямь уступив слабости, свойственной его аристократическому роду.

– Увы, – прошептал он, – жизнь не стоит таких усилий. Меня уже ничто не занимает. – И, заметив удивленный и негодующий взгляд Муре, добавил: – Все возможно, и ничто не возможно. Так лучше уж совсем ничего не делать.

И Валаньоск заговорил о своем пессимизме, о сереньком, жалком существовании. Было время, когда он возмечтал о занятиях литературой, но общение с поэтами повергло его в мировую скорбь. Всё, буквально всё приводило его к сознанию бессмысленности существования: любое усилие, как и любое бездействие, – бесполезно, мир безнадежно глуп. Наслаждение не приносит радости, как не приносит ее и злодейство…

И он спросил:

– Ну а ты-то наслаждаешься жизнью?

Это поразило, даже шокировало Муре. Он воскликнул:

– Наслаждаюсь ли я?! Что за вопрос – ты же сам видишь, старина! Разумеется, наслаждаюсь – даже тогда, когда дела идут скверно, потому что в таких случаях я прихожу в бешенство, а это тоже сильное ощущение. Я – человек страстный и не умею относиться к жизни пассивно, вероятно, поэтому она мне так интересна. – Затем, бросив взгляд в сторону гостиной, он добавил уже вполголоса: – Призна́юсь тебе: бывает, конечно, что женщина смертельно наскучит… Но стоит мне увлечься какой-нибудь из них, тут мне сам черт не брат, я ее не упущу и ни с кем не поделю, уж можешь поверить… Впрочем, женщины – не главное в жизни, они для меня на втором месте. Больше всего мне нравится ставить перед собой цель и добиваться ее, создавать нечто новое… Вот представь себе: у тебя возникает некая идея, ты сражаешься за нее, вбиваешь в людские головы чуть ли не молотом, видишь, как она там созревает и торжествует… Поверь, мой милый, в такие минуты я по-настоящему наслаждаюсь жизнью!

В этих словах отразилась вся жизненная энергия, вся радость бытия Октава Муре. Он повторил, что полностью привержен своему времени. И что нужно быть инвалидом, безмозглым и безруким ничтожеством, чтобы брезговать работой в те времена, когда судьба дарит людям такие безграничные возможности, когда сам век сулит им светлое будущее. Он с насмешкой отозвался об отчаявшихся, пресытившихся, разочарованных, обо всех этих мучениках сомнительных наук, с их скорбными ликами поэтов или кислыми минами скептиков, посреди грандиозной современной стройки. Нечего сказать, прекрасная роль – зевать со скучающим видом, глядя на трудящихся собратьев!

– А вот мое единственное развлечение – зевать при виде окружающих, – отвечал Валаньоск с безразличной улыбкой.

Воодушевление Муре разом улеглось, он смягчился:

– Ах, старина Поль, ты совсем не меняешься, все так же склонен к парадоксам!.. Ну да ладно, мы встретились не для того, чтобы ссориться. У каждого из нас свои убеждения, и слава богу! Но я непременно должен продемонстрировать тебе свое творение в действии – ты убедишься, что оно не так уж скверно… А пока расскажи мне о своей семье. Надеюсь, твоя матушка и сестры в добром здравии?.. Постой-ка, ведь ты, кажется, собирался жениться полгода назад, в Плассане?

Однако Валаньоск прервал его, приложив палец к губам и метнув предостерегающий взгляд на растворенную дверь гостиной; обернувшись в свою очередь, Муре заметил, что мадемуазель де Бов не спускает с них глаз. Бланш походила на свою мать – такая же высокая и величественная, но с более грубыми чертами уже одутловатого лица. На деликатные расспросы друга Поль отвечал, что ничего пока не решено, а может, и вовсе не решится. Он познакомился с девушкой здесь же, у госпожи Дефорж, которую часто посещал прошлой зимой, но с тех пор стал бывать здесь значительно реже, именно поэтому и не встречал у нее Октава. В семействе де Бов его также принимали, и он особенно симпатизировал отцу, постаревшему бонвивану, который готовился выйти в отставку. Никакого состояния у них не было: госпожа де Бов принесла мужу в приданое лишь свою царственную красоту Юноны, и ныне семья жила только на доход с единственной оставшейся фермы, да и та была заложена. Правда, граф получал девять тысяч франков жалованья как генеральный инспектор конезаводов. Но эти деньги уходили на сторону, ибо глава семьи, еще не растративший мужского пыла, почти все транжирил на личные услады, а жене выдавал такие жалкие гроши, что мать и дочь иногда были вынуждены собственноручно переделывать свои платья.

– Но тогда зачем? – коротко спросил Муре.

– О господи, да все равно этим кончится, – сказал Валаньоск, устало прикрыв глаза. – И потом, у нас есть кое-какие надежды: мы ждем скорой кончины ее тетушки.

Слушая его, Муре внимательно следил за графом де Бовом, который сидел подле госпожи Гибаль и взирал на нее с восторженной улыбкой влюбленного; потом, обернувшись к другу, многозначительно подмигнул ему, но тот пояснил:

– Нет-нет, это не она… Во всяком случае, пока не она… Несчастье в том, что он должен инспектировать конезаводы по всей Франции, поэтому у него всегда есть предлог для того, чтобы улизнуть из дому. В прошлом месяце, когда мадам полагала, что ее супруг отбыл в Перпиньян, он весело проводил время в отеле какого-то дальнего парижского предместья с одной дамочкой, учительницей музыки.

Воцарилось молчание. Валаньоск присмотрелся, в свой черед, к графу, любезничавшему с мадам Гибаль, и прошептал:

– А знаешь, ей-богу, ты прав… К тому же эта дама, судя по сплетням, ничуть не сурова со своими воздыхателями… Мне рассказывали весьма занимательную историю об ее интрижке с одним офицериком… Но ты только взгляни на графа – до чего же он комичен, когда строит ей глазки! Ох уж эта старая Франция… И все же я восхищаюсь этим аристократом; если я и женюсь на его дочери, то исключительно ради него, пусть так и знает.

Муре рассмеялся: его искренне позабавила эта история. Он снова приступил к Валаньоску с расспросами и, узнав, что мысль о его женитьбе на Бланш исходила от мадам Дефорж, нашел ее и вовсе забавной. Милая Анриетта… она, как и всякая вдова, находила истинное удовольствие в сватовстве, более того, пристроив очередную девушку, нередко позволяла ее отцу выбрать любовницу среди своих знакомых дам; правда, это делалось как бы невзначай, совсем невинно, так что никто в свете не мог бы уличить ее в сводничестве. В таких случаях Муре, любивший Анриетту как деловой и вечно занятый человек, привыкший точно отмерять свои ласки, забывал свою роль расчетливого любовника и смотрел на нее как на доброго старого товарища.

И тут она показалась на пороге салона, ведя за собой старика лет шестидесяти, чей приход друзья не заметили. Громкие голоса дам в гостиной временами звучали совсем уж пронзительно, им сопутствовало позвякивание ложечек в китайских чашках, а в паузах время от времени раздавался стук блюдца, слишком резко поставленного на мраморную столешницу. Нежданный луч заходящего солнца, выскользнувший из-за кромки большого облака, позолотил верхушки каштанов в саду, проник в окна, и в его предвечернем красноватом свете заискрились золотистые нити обивки кресел и бронзовые украшения на мебели.

– Прошу сюда, дорогой барон, – сказала госпожа Дефорж, – позвольте вам представить Октава Муре, который давно желает засвидетельствовать вам свое глубокое восхищение вашей деятельностью. – И, обратившись к Октаву, объявила: – Барон Хартман!

Старик едва заметно улыбался. Это был невысокий грузный человек, с грубоватыми, как у большинства эльзасцев, чертами; его пухлое лицо светилось острым умом, о котором говорили даже морщинки у губ и легкий иронический прищур. Вот уже две недели, как он противился желанию Анриетты устроить эту встречу, и не оттого, что испытывал ревность, – барон давно уже смирился с отеческой ролью, – просто это был уже третий друг Анриетты, знакомство с которым она ему навязывала, и он в конечном счете начал опасаться, что попадет в смешное положение. Вот почему он приветствовал Октава с тонкой усмешкой богатого покровителя, который готов проявить любезность, но отнюдь не позволит себя провести.

– О, господин барон! – воскликнул Муре с пылкостью провансальца. – Последняя операция «Ипотечного кредита» прошла великолепно! Вы не представляете, как я счастлив и горд тем, что могу пожать вам руку!

– Ну, вы слишком добры, сударь, слишком добры, – отвечал барон со своей всегдашней иронической усмешкой.

Анриетта смотрела на обоих мужчин ясными, невинными глазами. Она стояла между ними, вскинув красивую голову и глядя то на одного, то на другого, очень довольная тем, что они сразу поладили; кружевное декольтированное платье с короткими рукавами выгодно подчеркивало красоту ее нежной, стройной шеи и тонких запястий.

– Ну что ж, господа, оставляю вас одних, – сказала она наконец и, обернувшись к Полю, добавила: – Не угодно ли чашку чая, господин де Валаньоск?

– Охотно, сударыня, – ответил тот; и оба ушли в гостиную.

Присев на диван рядом с бароном Хартманом, Муре снова рассыпался в похвалах по поводу операций «Ипотечного кредита». Затем он подошел к вопросу, который живо его интересовал, заговорив о новом проекте банка – улице Десятого Декабря, которую планировали проложить между Биржевой площадью и площадью Оперы, сделав продолжением улицы Реомюра. Общественную полезность этого проекта власти признали уже полтора года назад, а недавно был создан комитет по отчуждению недвижимости, и весь квартал был взбудоражен слухами о предстоящей грандиозной пертурбации – никто не знал, сколько продлятся работы и какие дома обречены на снос. Вот уже три года Муре с нетерпением ждал, когда этот проект войдет в силу, что позволило бы ему увеличить объемы торговли, а затем удовлетворить свое страстное желание расширить магазин, – эта его мечта была настолько дерзкой, что он даже никому не смел признаться в ней. Улица Десятого Декабря должна была пересечь улицы Шуазель и Мишодьер, и он уже представлял себе, как «Дамское Счастье» захватывает весь квартал между ними и улицей Нёв-Сент-Огюстен. Воображение рисовало ему роскошный фасад магазина-дворца на новой магистрали, покорившего весь город. Отсюда и зародилось жгучее желание Муре познакомиться с бароном Хартманом: он узнал, что «Ипотечный кредит», в силу договора, заключенного с городскими властями, взял на себя обязательство финансировать этот проект, проложив улицу Десятого Декабря и застроив ее новыми зданиями, при условии, что банку дадут возможность свободно распоряжаться старыми домами на прилегающих участках.

– Ловко придумано! – твердил он с наигранным простодушием. – Стало быть, вы сдадите властям готовенькую улицу, с водостоками, тротуарами и газовыми фонарями? И за это вам уступят прилегающие участки, чтобы вы могли окупить расходы? Любопытно, крайне любопытно!

Наконец-то Муре добрался до самой сути аферы. Теперь он знал, что «Ипотечный кредит» негласно скупает дома в том квартале, где находилось «Дамское Счастье», но не только старые развалюхи, которым предстояло рухнуть под кирками рабочих, а и другие – те, что вполне могли еще постоять. Он нюхом чуял, что банк затевает какую-то грандиозную аферу, и заранее опасался, что, затеяв расширение магазина, которое давно планировал, неизбежно столкнется в один прекрасный день с какой-нибудь влиятельной компанией, завладевшей нужным ему земельным участком, а та, уж конечно, не выпустит землю из рук. Именно эти опасения и заставили его так настойчиво добиваться знакомства с бароном, пустив в ход связь с женщиной – самую надежную из связей, способную объединить мужчин-донжуанов. Разумеется, Муре вполне мог бы встретиться с финансистом в его кабинете, дабы обсудить важное дело, которое намеревался ему предложить. Но он чувствовал себя намного увереннее в доме Анриетты, ибо знал, как легко иногда двум мужчинам сблизиться и даже подружиться, когда они связаны с одной и той же женщиной. Сидеть вдвоем в ее будуаре, вдыхать аромат ее любимых духов, знать, что она способна привести их к согласию одной лишь своей улыбкой, – вот что казалось ему залогом успеха.

– А кстати, скажите, не купили ли вы особняк Дювийяра, эту старую развалину, что примыкает к моему магазину? – внезапно спросил он.

Барон Хартман чуть поколебался, потом покачал головой. Однако Муре, пристально глядя на него, рассмеялся и с этой минуты начал играть роль милого молодого человека, простосердечного и честного коммерсанта.

– Послушайте, господин барон, коли уж мне так нежданно посчастливилось встретиться с вами, я хочу исповедаться… О, только не подумайте, что я намерен выведывать ваши тайны, – я только желаю доверить вам свои собственные, ибо знаю, что отдаю их в самые надежные руки… Мне очень нужен ваш совет, просто раньше я никак не мог решиться побеспокоить вас.

И Муре в самом деле исповедался, рассказав о том, как начинал свое дело, и не скрыв даже нынешний финансовый кризис, настигший его в самом разгаре триумфа. Он перечислил все свои начинания – постепенное расширение магазина, регулярное вложение прибылей в дело, взносы своих служащих, риск, грозящий существованию магазина при каждой новой распродаже, когда весь его капитал ставился на карту… Тем не менее сейчас он просит не денег, ибо свято верит в преданность своих покупательниц. Его честолюбие простирается намного дальше: он предлагает Хартману создать ассоциацию, основанную на том, что «Ипотечный кредит» позволит ему возвести колоссальный дворец торговли, о котором он давно мечтает, а он, со своей стороны, отдаст уже существующему предприятию все свои силы и имеющиеся фонды. Такой проект кажется ему как нельзя более основательным – пускай господин барон сам оценит все его положительные стороны.

– Скажите, как вы намерены распорядиться этими участками и зданиями? – настойчиво выспрашивал он. – У вас ведь наверняка уже имеются какие-то планы на сей счет. Но поверьте мне: они не стоят моих… Подумайте об этом! Мы выстроим на этих участках торговую галерею, снесем или перестроим старые жилые дома и откроем самые обширные магазины в Париже – гигантскую ярмарку, которая соберет миллионы покупателей! – И он воскликнул, невольно выдав свои сокровенные мысли: – Ах, если бы я мог обойтись без вас!.. Но теперь все это в ваших руках. И потом, я один не смогу собрать необходимую первоначальную сумму… Нет, нам непременно нужно объединиться, иначе это приведет к полному краху!

– Ну-ну, это уж слишком, милый мой, – только и ответил барон. – У вас чересчур богатое воображение!

Он качал головой, продолжая улыбаться, но отнюдь не собираясь платить откровенностью за откровенность. В планы «Ипотечного кредита» входило строительство на улице Десятого Декабря роскошной гостиницы, которая могла бы конкурировать с уже существующим «Гранд-отелем»; ее выгодное расположение в самом центре города должно было привлечь множество богатых иностранцев. Правда, эту новую гостиницу собирались строить на ближних прилегающих участках, и барон вполне мог бы принять планы Муре, отдав ему остальные, дальние, такие же обширные. Но он уже удовлетворил запросы двух предыдущих друзей Анриетты, и ему слегка надоела роль ее удобного покровителя. Кроме того, невзирая на жажду деятельности, побуждавшую Хартмана открывать кредит всем способным и предприимчивым молодым людям, коммерческий гений Муре скорее насторожил его, нежели привлек. Не слишком ли рискованна эта дерзкая гигантомания? Не чревато ли крахом это неудержимое, безрассудное расширение торговли новыми товарами? Нет, барон не верил в успех такого проекта. И он отказался.