Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 55 страниц)

В глухой уголок «Дамского Счастья» можно было попасть, проследовав по сложному сплетению лестниц и коридоров. Мастерские располагались в чердачных помещениях, мансардных комнатах с низкими потолками. Свет сюда проникал через широкие окна, прорубленные в оцинкованной крыше. Из мебели стояли только длинные столы и большие чугунные печи, белошвейки, кружевницы, вышивальщицы, портнихи зимой и летом работали в жуткой духоте и специфическом запахе. Требовалось пройти все крыло, за швейной мастерской повернуть налево, подняться на пять ступенек, чтобы попасть в дальний закуток коридора. Покупательницы заходили сюда редко, только по необходимости, и, добравшись до места, долго отдувались, им казалось, что их час водили по кругу, хотя улица находится в ста метрах от чердака!

Дениза уже много раз встречалась тут с Делошем. Ей по должности полагалось общаться с мастерицами, которые шили и подправляли одежду, и она поднималась к ним, чтобы распорядиться. Делош поджидал ее, изобретал предлог, тащился следом, после чего изображал удивление. Денизу смешили неназначенные свидания. Коридор тянулся вдоль резервуара, огромного металлического куба, вмещающего шестьдесят тысяч литров воды. На крыше стоял другой, такого же размера, до которого приходилось добираться по железному трапу. Делош прислонялся плечом к резервуару, чтобы его большое тело отдохнуло от работы, начинал разговор, и вода аккомпанировала ему, непрерывно журча, а стенки куба загадочно вибрировали. Вокруг не было ни одного человека, но Дениза то и дело испуганно оглядывалась – ей чудилась тень на голой светло-желтой стене. Потом они обо всем забывали, ставили локти на подоконник открытого окна и весело вспоминали детство и родные места. Под ними простиралась огромная стеклянная крыша центральной галереи, похожая на озеро в окружении далеких крыш, подобных скалистым утесам. Над ними было только небо, и вся его ширь и бледная лазурь, помеченная облачками, отражались в стеклах, как в стоячей воде.

В этот день Делош повел речь о Валони.

– Мне было шесть лет, когда мама усадила меня в тележку и мы отправились на городской рынок. Встать пришлось очень рано, в пять мы выехали из Брикбека и проделали целых тридцать километров… У нас очень красивые места. Вы там бывали?

– Да, конечно, – отвечала Дениза, глядя вдаль. – Однажды, когда была совсем маленькая… Там по обе стороны от дороги тянутся поля, заросшие травой, то тут, то там перетягивают веревку связанные попарно овцы… – Дениза помолчала и продолжила, улыбаясь глазами: – У нас дороги прямые на много лье вперед и тенистые… Некоторые луга лежат за изгородями выше меня ростом, там пасутся лошади и коровы… Еще у нас есть маленькая речка с очень холодной водой, ее берега поросли кустами. Это заветное место я очень люблю.

– У нас все так же! Совершенно так же! – восхищенно вскричал Делош. – Повсюду растет трава, и каждый хозяин огораживает свой кусок боярышником и вязами, это его владения, его зеленый дом. Парижане никогда не видели такого зеленого цвета… Господи боже ты мой, как же часто я играл в ложбине, слева от мельницы!

Их голоса постепенно затихали, они стояли и смотрели на пропитавшееся солнцем стеклянное озеро и видели поднимавшийся из него мираж: пастбища, тянущиеся до горизонта, надышавшийся океаном Котантен, подернутый нежной акварельно-серой дымкой. Внизу, под гигантским железным остовом, в зале шелков, бурлила торговля, рокоча наподобие включенного станка. Все здание вибрировало под воздействием толпы, суеты продавцов, жизни всех тридцати тысяч человек, заполнявших помещение и вступавших в телесный контакт друг с другом. Глубинный низкий звук сотрясал крыши, но девушке и молодому человеку, захваченным мечтой и воспоминаниями о родине, слышался голос океанского бриза, ласкающего траву и играющего в кронах деревьев.

– Боже, мадемуазель Дениза, как же сильно я вас люблю! Почему, ну почему вы ведете себя со мной как друг?! – Глаза Делоша наполнились слезами, и Дениза протянула к нему руку, желая утешить, но он не дался и продолжил горячо, сбивчиво: – Оставьте, не нужно, лучше выслушайте еще раз, сделайте милость… Мы бы поладили, земляки всегда находят общий язык!

Он всхлипнул, и Дениза мягко укорила его:

– Вы ведете себя неразумно, хотя пообещали никогда больше не заговаривать со мной о любви… Подобные отношения невозможны между нами. Вы порядочный человек и мой друг, но я ни за что не расстанусь со своей свободой.

– Я знаю, знаю… Знаю, что вы меня не любите. Можете произнести эту фразу, я все понимаю. Любить меня? За что? В моей жизни был один счастливый миг – тот вечер в Жуэнвиле, когда мы встретились… Помните? Всего на секунду, в тени деревьев, мне почудилось, что у вас задрожала рука, и я был настолько глуп, что вообразил…

Дениза не дала ему договорить: ее тонкий слух уловил в конце коридора звук шагов.

– Кто-то идет…

– Нет же, нет, это резервуар, он вечно издает странные шумы, можно подумать, там кто-то живет…

Делош продолжил свою застенчивую литанию, но Дениза почти не слышала ласковых слов. Ее взгляд скользил по крышам «Дамского Счастья». По обе стороны стеклянной галереи сверкали на солнце залы и другие галереи. Крыши с прозрачными окнами напоминали казармы, поставленные симметрично и вытянутые в длину. Металлические конструкции, лестницы, мосты выглядели кружевными на фоне голубого воздуха столицы. Кухонные трубы дымили не хуже фабричных, а кубический резервуар можно было принять за какое-то строение эпохи варваров, воздвигнутое здесь человеческой гордыней. Вдалеке подавал голос Париж.

Дениза очнулась, вынырнула из своего мысленного одиночества и поняла, что Делош успел завладеть ее рукой и смотрит так обреченно, что она не решилась отчитать его.

– Простите меня… – шепнул он. – Теперь все кончено, но я не переживу, если вы откажете мне в дружбе… Клянусь, что хотел произнести совсем другие слова. Я поклялся, что буду вести себя разумно.

По щекам молодого человека снова потекли слезы, но он старался говорить твердым тоном.

– Я знаю, какая участь меня ждет, и не надеюсь на удачу. Я проиграл на родине, проиграл в Париже, меня наголову разбили повсюду. Я работаю в «Дамском Счастье» четыре года и все еще последний человек в отделе… Не переживайте за меня и из-за меня, я больше не стану докучать вам. Постарайтесь стать счастливой. Любите, кого захотите, я буду только рад. Ваше счастье – мое счастье.

Делош не смог продолжать. Скрепляя клятву, он поцеловал Денизе руку, как покорный раб, чем очень ее растрогал.

– Бедный мой мальчик! – произнесла она с сестринской нежностью, смягчавшей жалость к поверженному.

Оба вздрогнули, обернулись и увидели Муре.

Жув уже десять минут разыскивал директора, бегая по этажам «Дамского Счастья». Тот нашелся на строительстве нового корпуса, на улице Десятого Декабря. Он каждый день проводил там много времени, заставляя себя увлечься работами, о которых так долго мечтал. Октав искал убежища среди каменщиков, собиравших угловые пилястры из тесаного камня, среди слесарей, собиравших металлические конструкции. Фасад уже появился из земли, явив миру широкий портал и окна второго этажа. Опытный глаз мог различить остов будущего здания целиком. Муре расхаживал по лесам и обсуждал с архитектором декор, перешагивал через железо и кирпичи, спускался в подвалы. Пыхтение паровой машины, нудный скрип во́рота, перестук молотков, гул рабочего люда в пространстве гигантской клетки и на мостках лесов на некоторое время отвлекали хозяина «Счастья» от печальных мыслей. Он возвращался на свет весь в известке и черной металлической стружке, промочив ноги, и снова чувствовал боль, а сердце билось все громче, по мере того как отдалялся шум стройки. В этот день настроение Муре улучшил альбом с рисунками мозаик и майолики, будущих украшений фриза, но тут появился запыхавшийся, недовольный, выпачкавшийся Жув и нарушил идиллию. Сначала Муре отмахнулся, но инспектор шепнул ему несколько слов, и он последовал за ним, оцепенев от предчувствия страдания. Все вокруг перестало существовать, фасад рухнул, не успев подняться: триумф его гордыни не устоял перед именем женщины!

На месте преступления Бурдонкль и Жув сочли за лучшее испариться. Делош сбежал. На лице Денизы совсем не осталось красок, но она не отводила взгляда от лица Муре.

– Соблаговолите последовать за мной, – произнес он ровным, почти равнодушным тоном.

Она подчинилась, и оба спустились на два этажа, прошли мимо отделов мебели и ковров, не произнеся ни слова. Муре распахнул дверь кабинета, сделал приглашающий жест:

– Прошу, мадемуазель.

Он толкнул створку и направился к своему письменному столу. Заново отделанная комната выглядела роскошнее прежнего: бархат пришел на смену репсу, книжный шкаф, инкрустированный слоновой костью, занял все пространство между окнами, но стены по-прежнему украшал лишь портрет госпожи Эдуэн в молодости: она спокойно улыбалась посетителям с холста в золотой раме.

– Вам хорошо известно, мадемуазель, – начал он сурово и холодно, – что в «Дамском Счастье» есть вещи, которые мы считаем недопустимыми. В наших стенах… Сотрудники должны вести себя безупречно…

Он замолчал, подыскивая слова и пытаясь справиться с гневом, готовым вырваться наружу. Итак, она любит это ничтожество, продавца, над которым смеется весь отдел, самого жалкого и неловкого из всех мужчин! Она предпочла его хозяину здешних мест – в этом Муре не сомневался, ведь он своими глазами видел, как сопляк целует ее руку!

– Я был очень терпелив с вами, мадемуазель… И не думал, что вы вот так отблагодарите меня.

Все это время Дениза не отрываясь смотрела на лицо госпожи Эдуэн, только оно и занимало ее, несмотря на трагизм ситуации. Так бывало всякий раз, когда девушка оказывалась в этой комнате. Она слегка побаивалась дамы с портрета, но чувствовала, что та при жизни была очень добра и теперь взяла ее под защиту.

– Вы правы, – произнесла она тихо и кротко. – Мне не следовало задерживаться здесь, чтобы переговорить с господином Делошем, и я прошу за это прощения… Но видите ли, он мой земляк…

– Я его увольняю! – выкрикнул Муре со всей страстью измученной души.

Октав был в таком неистовстве, что вышел из роли директора, распекающего нерадивую продавщицу, и разразился обвинениями. Разве она не чувствует стыда? Как молодая девушка, подобная ей, могла сойтись с подобным мозгляком?! Октав попрекал Денизу связью с Ютеном и другими мужчинами, не давая ей вставить ни слова, клялся лишить всех виновных работы. В результате суровое объяснение с подчиненной вылилось в жестокую сцену ревности.

– Любовники! Все они ваши любовники!.. Меня предупреждали, но я имел глупость сомневаться… Один только я!

Ошарашенная до дурноты, Дениза молча внимала несправедливым обвинениям. Она не сразу поняла, что Муре считает ее дурной женщиной, но, услышав очередное бранное слово, молча пошла прочь. Когда он попробовал задержать ее, Дениза сказала:

– Прошу вас… Если вы верите в то, что говорите, я ни на секунду не задержусь в этом доме.

Октав в три шага преградил ей дорогу к двери:

– Произнесите же хоть слово в свое оправдание! Защищайтесь!

Дениза стояла, застыв как ледяная статуя, он засыпал ее вопросами, и молчаливое достоинство этой непорочной девы снова воспринималось им как точный расчет женщины, искушенной в плотских удовольствиях. Подозрения истерзали душу Октава, он желал, чтобы его переубедили, хотя уже был готов броситься к ногам упрямицы.

– Вы назвали его земляком… Потому что когда-то встречались?.. Поклянитесь, что между вами ничего не было!

Дениза упорствовала в молчании, порывалась уйти, и Муре не выдержал – сорвался, выплеснув на нее свою боль:

– Клянусь именем нашего милосердного Спасителя, я люблю вас, люблю, люблю… Зачем вы так жестоки, вам нравится мучить меня? Неужто не видите, что во всем мире для меня важны только вы… Я счел вас ревнивой и забыл прежние привычки. Вам доносили о моих любовницах? Не осталось ни одной! Я почти нигде не бываю. Разве в доме госпожи Дефорж я не встал на вашу сторону? Не порвал с ней, чтобы принадлежать вам одной? Вы не сказали спасибо, не дали понять, что благодарны… Боитесь, что я вернусь к той женщине? Можете быть спокойны: она мстительна и теперь помогает одному из наших бывших приказчиков основать собственный торговый дом… Возможно, я трону ваше сердце, если упаду на колени?

Октав и правда мог это сделать. Он не спускал продавщицам ни одной оплошности, увольняя за любой каприз, а теперь молит одну из них не уходить, не бросать его в сердечной тоске и печали! Муре готов был простить, закрыть глаза на все, что угодно, если Дениза снизойдет до оправданий. Он не солгал ни о певичках, ни об актрисах, ни о Кларе – они стали ему безразличны. Он больше не ездил к госпоже Дефорж, где воцарился Бутмон в ожидании открытия новых магазинов под общим названием «Времена года» (газеты уже вовсю печатали рекламу).

– Прикажите – и я опущусь на колени, – повторил Муре, едва сдерживая рыдания.

Дениза подняла руку, не в силах скрыть смятения, глубоко тронутая его болезненной страстью:

– Вы напрасно терзаете себя. Клянусь, все гадкие истории, что вы слышали, лживы от первого до последнего слова… Делош так же невиновен, как и я.

Ясные глаза Денизы смотрели прямо в душу Октава, и он не смел усомниться в ее искренности.

– Хорошо, я вам верю, – тихо произнес он. – Ни один ваш друг не будет уволен, раз вы всех берете под крыло… Но почему же вы отталкиваете меня, если ваше сердце свободно?

Девушка внезапно смутилась, ей стало не по себе.

– Вы кого-то любите, не так ли? – дрожащим голосом спросил Октав. – Говорите, не щадите меня… Вы влюблены.

Дениза залилась краской, сердце грозило разорваться, отвергая ложь, да и лицо сразу выдало бы ее.

– Да… – шепнула она наконец. – Не удерживайте меня подле себя, это слишком больно.

Девушка и впрямь ужасно страдала. Разве мало того, что она защищается от него? Неужели придется бороться и с собой, противостоять желанию выказать нежность, теряя остатки мужества? Когда Муре говорил с ней таким тоном и выглядел потрясенным, она сама не понимала, почему не сдается. Сильная здоровая натура, гордость и рассудительность помогали ей вернуть самообладание и не сойти с избранного пути. Денизе хотелось счастья, она противилась, инстинктивно защищая не добродетель, но мечту о спокойной жизни. Девушку пугало неведомое завтра, необходимость отдаться чужой воле. Сделаться любовницей? Ни за что! Животный ужас вгонял ее в ступор, как течную самку при виде самца.

Муре с безнадежным отчаянием махнул рукой, вернулся к столу, взялся листать бумаги, бросил и произнес надтреснутым голосом:

– Я вас более не задерживаю, мадемуазель. Я ничего не понимаю и, видимо, никогда не пойму, но удерживать женщину силой не стану.

– Но мне вовсе не хочется уходить! – Дениза улыбнулась. – Раз вы верите в мою порядочность, я остаюсь… Честным женщинам следует доверять. Таких немало, уверяю вас.

Взгляд Денизы сам собой обратился на портрет госпожи Эдуэн, прекрасной и мудрой женщины, чья кровь, по слухам, принесла удачу торговому дому. Муре вздрогнул – ему почудился голос покойной жены, он узнал фразу, которую она часто произносила. В Денизу словно бы переселились здравый смысл госпожи Эдуэн, спокойная справедливость ушедшей и даже тихий голос, редко произносивший бессмысленные речи. Октав был ошеломлен и опечален.

– Я принадлежу вам, делайте со мной что хотите, мадемуазель…

– Вот и хорошо! – развеселилась Дениза. – Мнение женщины, даже самое непритязательное, всегда бывает полезно выслушать, – конечно, если она умна… Не бойтесь, я сделаю из вас приличного человека – когда отдадитесь в мои руки.

Девушка шутила с очаровательным простодушием, Октав слабо улыбнулся в ответ и проводил ее до двери, как благородную даму.

На следующее утро Денизу назначили заведующей отделом детского конфекциона. Дирекция создала его специально для нее, выделив из общего отдела готового платья и разместив их впритык. После увольнения сына мадам Орели не знала ни минуты покоя. Она чувствовала холодность шефов, видела, как набирает силу и влияние Дениза. Не принесут ли ее в жертву этой девушке под каким-нибудь удобным предлогом? Позор, запятнавший династию Ломмов, лег тяжким бременем на мать семейства, ее лицо, когда-то гордое, заплывшее жиром, осунулось, каждый вечер она уходила с работы под руку с мужем. Ломм мучился страхом, что его тоже заподозрят в воровстве, поэтому выручку пересчитывал дважды и вслух, творя чудеса увечной рукой. Дениза ушла заведовать детским отделом, сердце госпожи Орели успокоилось, и она прониклась к девушке еще более теплыми чувствами, оценив красоту поступка. Они теперь общались как равные, и мадам Орели навещала Денизу в новом отделе, как королева-мать молодую невестку.

Девушка взошла на олимп, и ее последние недруги сдались на милость победителя. Злословить не перестали, такова уж человеческая природа, но кланялись до земли. Маргарита, ставшая заместительницей в готовом платье, без устали нахваливала Денизу, и даже Клара прониклась глухим уважением к чужому, недоступному ей успеху. С мужчинами все получилось еще лучше. Жув, разговаривая с Денизой, изображал полупоклон. Ютен нервничал – его положение в «Дамском Счастье» становилось все более шатким. Бурдонкль был обезоружен и более не опасен. Он видел улыбку Денизы, когда она вышла из кабинета директора, и правильно оценил ее спокойствие. Следующим утром на заседании совета Муре потребовал создать новый отдел, и Бурдонкль склонился перед Женщиной, великой и ужасной. Он всегда покорялся обаянию Муре, почитал его как хозяина, невзирая на причуды гения и бесконечные глупейшие романы. На этот раз женщина оказалась сильнее. И Бурдонкль ждал бури, которая увлечет его за собой.

Триумфаторша вела себя спокойно и очаровательно непредвзято. Ей хотелось считать знаки уважения проявлением симпатии к человеку, так слабо начинавшему и вознагражденному за долготерпение и мужество. Она радостно откликалась на свидетельства дружбы, за что некоторые сотрудники искренне ее полюбили, оценив сердечную участливость. Стойкую неприязнь Дениза питала только к Кларе, которая прихоти ради провела ночь с Коломбаном, и он больше не ночевал у Бодю, оставив Женевьеву тихо угасать в одиночестве. В магазине судачили об этой истории, находя ее забавной.

Единственное серьезное огорчение не могло испортить ровного настроения Денизы. Лучше всего она чувствовала себя в новом отделе, среди разновозрастной малышни, потому что обожала детей. Бывало, вокруг нее собиралась добрая сотня девочек и мальчиков, объятых пожаром нарождающегося кокетства. Матери теряли голову, а Дениза улыбалась, рассаживала детишек на стульчики, и они терпеливо ожидали своей очереди. Если же девушка замечала среди множества лиц прелестную розовую мордашку, она сама приносила платьице и нежно, как старшая сестра, наряжала девочку. В отделе все время звучал звонкий смех, раздавались восторженные детские вопли и жалобы мамаш. Иногда девочка лет девяти-десяти примеряла перед зеркалом драповое пальтишко, кружилась, склоняла головку к плечу, и глаза ее сверкали от желания нравиться. Прилавки были завалены товарами – розовыми и голубыми чесучовыми платьями для девочек от года до пяти, матросками из зефира^[37] с плиссированной юбкой и блузой, украшенной перкалевыми вставками, костюмами в стиле Людовика XV, манто, жакетами, кофтами, изящными обтягивающими платьями, похожими на вечерние кукольные наряды. Вся эта одежда после примерок и демонстраций выглядела так, будто ее сорвали с вешалок и отдали на растерзание. В карманах у Денизы всегда имелись разные вкусности, быстро утешавшие рыдающего малыша, которому не купили заветные красные штанишки. Она сосуществовала с детьми, как с собственной семьей, молодея благодаря их невинности и свежести и каждый день наслаждаясь общением с ними.

Ей случалось вести долгие дружеские разговоры с Муре, когда она являлась в его кабинет за указаниями или для того, чтобы дать разъяснения. Он намеренно задавал ей важный для них обоих вопрос, чтобы насладиться звуками голоса любимой женщины. Дениза в шутку называла это «обучением на хорошего человека». Как истинная нормандка, девушка была рассудительна и изобретательна, в ее хорошенькой головке без конца рождались новые планы и идеи касательно методов торговли. Когда-то Дениза пробовала делиться ими с Робино, кое о чем заговорила с Муре во время памятной прогулки по вечернему Тюильри. Занимаясь делом или наблюдая за чьей-нибудь работой, она всегда желала внести улучшения. С первого дня работы в «Дамском Счастье» она всей душой сочувствовала продавцам, чье положение оставалось воистину шатким, ее возмущали внезапные увольнения, она находила их нелепыми, вредящими и делу, и персоналу. Дениза помнила, как тяжело ей пришлось поначалу, и ее сердце полнилось жалостью при виде новенькой с отекшими от усталости ногами и заплаканными глазами из-за колкостей «старослужащих». Собачья жизнь портила характер даже лучших. К сорока годам они изнашивались на работе и исчезали из «Дамского Счастья». Многих убивала чахотка, малокровие или хроническая усталость, некоторые оказывались на панели, отдельные счастливицы находили мужей и в конце концов становились владелицами магазинчиков в провинции. Разве можно считать человечным и справедливым чудовищное истребление людей большими магазинами? Дениза возвысила свой голос в защиту пружинок и винтиков огромного механизма не по сентиментальным соображениям, а в интересах дела. Хороший станок можно сделать только из хорошего железа. Если металл ломается или его ломают, работа останавливается, приходится тратить деньги, чтобы все починить, заменить детали и снова запустить механизм. Иногда Дениза загоралась и представляла себе гигантский идеальный магазин – этакий фаланстер^[38] торговли, где у каждого будут доля от прибыли согласно его заслугам и уверенность в завтрашнем дне, гарантированная рабочим договором. Муре вышучивал ее фантазии и ненадолго забывал о своих печалях. Он называл девушку социалисткой, огорчал ее, разъясняя трудности исполнения, ведь она рассуждала отвлеченно, со свойственной ей душевной простотой, а узнав от него, сколь зыбки теории и опасна реальность, возлагала надежды на будущее. Муре завороженно вслушивался в ее голос, звучавший так убедительно, когда она заводила речь о реформах, призванных сплотить компанию. Октав насмешничал, но участь продавцов пусть медленно, но улучшалась, массовые увольнения уходили в прошлое, уступив место системе отпусков в мертвый сезон. Зашла речь об организации кассы взаимопомощи, которая помогала бы потерявшим работу и пенсионерам. Все это, вместе взятое, стало зачатком крупных рабочих объединений двадцатого века.

Дениза не только залечивала свои все еще кровоточившие раны – ее утонченные идеи, воспринятые Муре, приводили в восторг покупательниц. Она потрафила Ломму, поддержав его заветный план создать оркестр силами персонала «Дамского Счастья». Три месяца спустя он дирижировал коллективом в сто двадцать музыкантов, осуществив мечту всей жизни. Был устроен грандиозный праздник, дали концерт и бал, чтобы представить оркестр покупателям и всему миру. Газеты не оставили событие без внимания, и Бурдонкль, не одобрявший новых начинаний, вынужден был изменить мнение: такой рекламы торговый дом прежде не имел. Следом открыли игровую комнату для взрослых с четырьмя столами для бильярда, триктрака и шахмат, организовали вечерние курсы английского и немецкого языков, грамматики, арифметики и географии, потом стали оплачивать уроки верховой езды и фехтования. Собрали библиотеку для служащих на десять тысяч томов. Врач компании бесплатно осматривал персонал магазина, заработали бани, буфеты и парикмахерский салон. Все, что требовалось человеку, существовало теперь внутри «Дамского Счастья»: стол, кров, одежда, досуг и даже образование. В сердце огромного города жило и дышало небольшое королевство, способное удовлетворить все потребности подданных. Оно возникло и выросло на нечистотах старых улиц, куда наконец заглянуло солнце. Заглянуло и осталось.

Общественное мнение сделало окончательный выбор в пользу Денизы. Сдавшийся на милость победителя Бурдонкль с отчаянием твердил близким, что готов самолично проводить Денизу до спальни Муре, из чего следовал простой и ясный вывод: она не сдалась, а нынешнее могущество – прямое следствие ее упорства. С этого момента она стала воистину всеобщей любимицей. Все знали, кому обязаны улучшением условий, и восхищались ее силой воли. Вот и нашлась женщина, сумевшая обуздать дракона, уж она-то сможет отомстить за всех обиженных, ее-то патрон не станет кормить обещаниями! Пусть Муре проявит уважение к работягам! Продавцы улыбались Денизе, когда она проходила мимо отделов, люди гордились этой девушкой и охотно похвастались бы своей героиней перед толпой. Она замечала эти добрые чувства, и ее душа полнилась радостью. Впервые попав в «Дамское Счастье», бедная девушка растерялась, почувствовала себя ничтожеством, просяным зернышком в жерновах мельниц, превращающих в труху целый мир, а теперь… Господь милосердный! Она стала душой этого мира, самой важной персоной, одно ее слово могло подтолкнуть колосса вперед, замедлить его ход и даже заставить опуститься на колени. Дениза не хотела ничего подобного, у нее не было умственного расчета, одно только обаяние кроткой души. Обретенная власть иногда вызывала тревожное удивление: с чего вдруг все стали подчиняться ей, как первой красавице или злой ведьме? Потом она улыбалась и говорила себе: «Ничего, как-нибудь образуется!», ибо ее сила заключалась в доброте, рассудительности и правдолюбии.

Дениза радовалась, что может быть полезна Полине. Та ждала ребенка и не находила себе места от страха лишиться работы: за полмесяца администрация рассчитала двух продавщиц на седьмом месяце беременности. Материнство считалось недопустимым явлением, неприличной помехой делу. Допускались свадьбы, но не младенцы! Законный муж Полины трудился в «Дамском Счастье», но она опасалась за свою судьбу, понимая, что за прилавком стоит, пока незаметен живот, и утягивалась так сильно, как только могла. Одна из уволенных разродилась мертвым ребенком (потому что утягивалась) и была на грани жизни и смерти. Бурдонкль заметил, как изменились походка Полины и цвет ее лица, а как-то раз утром в отделе приданого получил подтверждение своим подозрениям: посыльный сильно толкнул бедняжку, и она инстинктивным движением прикрыла ладонями живот, испуганно вскрикнув. Бурдонкль немедленно допросил проштрафившуюся работницу и поставил на совете вопрос об увольнении, заявив, что «ей нужно дышать свежим деревенским воздухом». «Только представьте, господа, какой выйдет скандал, если повторится прошлогодняя история, когда у девушки из отдела нижнего белья случился выкидыш! На публику это произведет крайне неблагоприятное впечатление…» Муре на совете не присутствовал и свое мнение высказал только вечером. Дениза успела вмешаться, и Октав заставил Бурдонкля изменить мнение в интересах торгового дома. «Вы что, решили восстановить против нас матерей и оскорбить в лучших чувствах покупательниц на сносях?» Начальство торжественно заявило, что отныне за беременными замужними продавщицами будет наблюдать специально нанятая акушерка, и их присутствие не нанесет урона репутации магазина.

На следующий день Дениза поднялась в амбулаторию навестить Полину, та расцеловала ее в обе щеки и радостно сообщила:

– Не волнуйтесь, доктор говорит, со мной все будет в порядке! Милая моя, спасибо, что вмешались, иначе я уже была бы безработной!

Сбежавший из отдела Божэ стоял у изголовья кровати и, краснея и заикаясь, лепетал слова благодарности. Он теперь робел перед Денизой, как перед официальным лицом и особой благородных кровей. Муж Полины клятвенно пообещал самолично заткнуть рты всем завистникам, и жена ласково его отослала, передернув плечами:

– Что за глупости, дорогой… Иди, дай нам спокойно поболтать.

Амбулатории отвели длинную светлую комнату. Двенадцать кроватей были отгорожены одна от другой белыми занавесями. Здесь ставили на ноги проживавших в здании магазина, если те не уезжали лечиться к родным. В этот день, кроме Полины, никого не было, она лежала у одного из больших окон, выходивших на улицу Нёв-Сент-Огюстен. Вокруг витал легкий аромат лаванды и свежевыглаженного белья, обстановка располагала к откровенности, и приятельницы стали шептаться, поверяя друг другу самое заветное.

– Он ведь исполняет все ваши желания… Зачем вы так жестоки к нему?! Объясните мне, раз уж я решилась спросить! Вы его ненавидите?

Полина сидела, подложив под спину подушку, и держала Денизу за руку. Та вдруг залилась краской, растерявшись из-за заданного в лоб вопроса, и прошептала:

– Я люблю его!

– Как?! – изумилась Полина. – Но тогда все очень просто – скажите «да».

Дениза покачала головой. Нет, нет и нет! Она говорит «нет» именно потому, что любит Октава, но не желает ничего ему объяснять. Да, это смешно, но себя не переделаешь…

– Значит, вы хотите, чтобы он на вас женился? – спросила совершенно запутавшаяся Полина.

Возмущенная до глубины души, Дениза закричала, опровергая немыслимое предположение:

– Клянусь, я никогда не желала ничего подобного!.. Вы ведь знаете, что я не умею лгать!

– Черт возьми, дорогая, – увещевающим тоном произнесла Полина, – я вам верю, конечно верю, но, захоти вы стать женой Муре, вам следовало действовать именно так… История затянулась, он не отступается, вы упираетесь… Единственный выход – брак… Я обязана предупредить, все в «Счастье» уверены: вы морочите патрону голову, чтобы он предложил вам поход в ратушу. Боже, как же вы наивны!

Ей пришлось утешать Денизу, та повторяла, захлебываясь рыданиями, что уйдет из «Дамского Счастья», раз о ней говорят такие немыслимые вещи. Да, мужчина, любящий женщину, и правда должен на ней жениться, но она-то ничего не требует, ни на что не рассчитывает и хочет одного – жить спокойно, как все люди, ни с кем не деля печали и радости. Ей придется уйти.

В ту же самую минуту, внизу, Муре закончил инспекторский обход и решил отправиться на стройку, чтобы немного развеяться. За прошедшие месяцы рабочие возвели монументальный фасад, скрывавшийся за дощатым коробом. За дело взялась целая армия декораторов – мраморщики и гранитчики, мастера работ по фаянсу, мозаисты, началось золочение центральной группы над порталом, на цоколе закрепляли пьедесталы статуй, символизирующих промышленные города Франции. С утра до вечера на открытой для движения улице Десятого Декабря толпились зеваки, они ничего не могли разглядеть, но описывали друг другу фантастически прекрасные детали будущего дворца торговли, открытие которого произведет в Париже фурор и революцию. Здесь, на этой стройке, где завершалось осуществление мечты, Муре как никогда остро ощутил тщету всего сущего. При мысли о Денизе перехватывало дыхание, она была болезнью, огнем, выжигавшим душу изнутри. Он ушел, не произнеся ни одного похвального слова, оставив за спиной отвращение к собственному успеху, опасаясь, что кто-нибудь заметит его слезы… Этот фасад казался ему маленьким, похожим на замок из песка, построенный малышом на морском берегу. Его можно растянуть между предместьями Парижа, взметнуть к звездам, но пустоту в сердце заполнит лишь короткое слово из уст Денизы. Слово «да».