Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 55 страниц)

И тут Мари обессилела, напористая мужская воля совсем подавила, парализовала ее. Виной тому были ее доброта, страх и глупость. Она хотела унести уснувшую Лилит в спальню. Но он удержал ее, опасаясь, как бы ребенок не проснулся. И Мари отдалась ему на том же самом месте, где год назад покорно упала в его объятия. Царивший в доме в этот ночной час покой наполнял маленькую комнату гудящей тишиной. Фитиль вдруг стал гаснуть, так что они едва не оказались в темноте, но Мари вовремя успела заново разжечь лампу.

– Ты на меня сердишься? – с нежной благодарностью спросил Октав, еще исполненный неги от блаженства, какого не испытывал никогда прежде.

Мари отставила лампу, холодными губами вернула ему поцелуй и ответила:

– Нет, потому что вы получили удовольствие… Но все же это нехорошо. Из-за той особы это теперь ничего не значит.

Ее глаза повлажнели от слез, она была печальной, но по-прежнему не сердилась. Покидая ее, Октав испытывал недовольство собой. Сейчас он предпочел бы лечь и уснуть. Утоленная страсть имела неприятное послевкусие, во рту остался какой-то горький и несвежий осадок. А ведь скоро придет другая, ее надо дождаться; и мысль о той, другой, тяжело давила ему на плечи. И сейчас, после лихорадочных бессонных ночей, когда Октав строил самые безумные планы, как хотя бы на час удержать Берту у себя в комнате, он мечтал, чтобы случилось что-то, что помешало бы ей подняться к нему. Может, она снова его обманет. Но он даже не смел на это надеяться.

Пробило полночь. Напряженно прислушиваясь, не зашуршат ли в узком коридоре ее юбки, Октав устало ждал. В половине первого его охватило настоящее беспокойство: в час он подумал, что спасен; но было в этом облегчении глухое раздражение, досада мужчины, которого женщина постоянно обводит вокруг пальца. Однако, когда он, сонно зевая, уже собирался раздеться, в дверь трижды тихонько постучали. Это была Берта. Одновременно раздосадованный и польщенный, он распахнул объятия ей навстречу, однако она, дрожа и прислушиваясь к чему-то за дверью, которую поспешно закрыла за собой, отстранилась.

– Что такое? – понизив голос, спросил он.

– Не знаю, я испугалась, – пролепетала она. – На этой лестнице так темно, мне показалось, за мной следят… Бог мой, что за глупость такие похождения! Наверняка мы навлечем на себя беду.

Это охладило обоих. Они не обнялись. Впрочем, в белом пеньюаре, с забранными в узел на затылке золотистыми волосами, она была обворожительна. Октав смотрел на Берту и находил, что она гораздо красивее Мари; но у него пропало желание; теперь это стало неприятной обязанностью. Чтобы отдышаться, молодая женщина присела. Но неожиданно заметила на столе коробку, в которой – она догадалась – лежала та самая кружевная шаль, о которой она говорила уже целую неделю. Берта прикинулась рассерженной.

– Я ухожу, – бросила она, не вставая со стула.

– Как это – уходишь?

– Неужели ты думаешь, что я продаюсь? Ты всегда меня оскорбляешь, вот и сегодня испортил мне всю радость… Зачем ты ее купил? Я ведь тебе запретила!

Берта поднялась со стула, но согласилась хотя бы взглянуть. Однако, открыв коробку, испытала такое разочарование, что не сдержалась и негодующе воскликнула:

– Как? Это не шантильи! Это из шерсти ламы!

Октав, уже несколько умеривший свою щедрость, уступил приступу скаредности. Он попытался оправдаться, сказав, что это великолепное кружевное изделие, столь же прекрасное, как шантильи. И принялся расхваливать его, словно стоял за прилавком, заставлял пощупать, клялся, что шали сносу не будет.

Но Берта только качала головой и с презрением прервала его:

– Короче говоря, эта шаль стоила сотню франков, а та обошлась бы во все триста. – Увидев, как он побледнел, она, желая смягчить свои слова, добавила: – И все же ты очень мил, благодарю тебя… Ценность подарка не в его стоимости, а в добром намерении.

Молодая женщина опять села. Повисла пауза. Через некоторое время Октав спросил, не прилечь ли им. Разумеется, они сейчас лягут. Только она еще вся во власти своих недавних глупых страхов там, на лестнице! И Берта снова заговорила о своих опасениях, касающихся Рашель, рассказала, как застала Огюста в кухне, когда тот беседовал со служанкой за закрытой дверью. Хотя подкупить эту девушку было бы так просто, если время от времени давать ей по пять франков. Только вот эти пять франков надо иметь. А у нее их никогда нет, этих пяти франков, – у нее ничего нет. Ее голос звучал все резче, о купленной шали она не упоминала вовсе, однако этот подарок вверг ее в такое горькое отчаяние, что в конце концов она устроила любовнику скандал вроде тех, какими обычно изводила мужа.

– Скажи, ну что это за жизнь! Вечно без гроша, вечно придирки по малейшему пустяку. Ах, с меня довольно! Да-да, довольно!

Октав, который на ходу расстегивал жилет, остановился и спросил:

– Однако к чему ты говоришь мне все это?

– Как к чему, сударь? Но есть вещи, которые вам должна была бы подсказать ваша деликатность. Разве не следовало вам давным-давно догадаться успокоить меня, заставив эту девицу кланяться нам в ножки? – Берта помолчала, а затем с презрительной иронией добавила: – Это бы вас не разорило.

Снова наступило молчание. Молодой человек, который снова принялся ходить из угла в угол, наконец ответил:

– Я не богат; сожалею, что невольно огорчил вас.

И тут дело приняло серьезный оборот, ссора приобрела размах семейного скандала.

– Еще скажите, что я люблю вас за ваши деньги! – выкрикнула Берта и тут же сделалась похожа на свою мать, чьи слова сами сорвались с ее языка. – Я слишком много думаю о деньгах, не так ли? Да, я много думаю о деньгах, потому что я благоразумная женщина. Что бы вы ни говорили, деньги есть деньги. Когда у меня был один франк, я всегда говорила, что у меня их два. Потому что лучше внушать зависть, чем жалость.

Он прервал ее и усталым тоном человека, которому хочется покоя, произнес:

– Послушай, если тебе так неприятно, что она из шерсти ламы, я подарю тебе шаль из шантильи.

– Опять вы со своей шалью! – вконец рассердившись, проговорила Берта. – Да я даже не думаю об этой вашей шали! А вот все остальное приводит меня в отчаяние. Поймите! О, впрочем, вы такой же, как мой муж. Выйди я на улицу без ботинок, вам было бы все равно. Однако когда у вас есть жена, то хотя бы из банального великодушия вам пристало ее кормить и одевать. Но ни один мужчина никогда этого не поймет. Знаете ли, вы оба охотно выпустили бы меня нагишом, если бы я согласилась!

Доведенный этой семейной сценой до крайности, Октав решил не отвечать. Он уже замечал, что порой Огюст именно так от нее и отделывается. Так что, пережидая шквал упреков, молодой человек продолжал неторопливо раздеваться и размышлял, до чего ему не везет с любовницами. Впрочем, эту женщину он желал так страстно, что ради нее нарушил все свои расчеты. И вот теперь она появилась в его комнате, чтобы ссориться, чтобы обречь его на бессонную ночь, как если бы у них за плечами уже были полгода супружеской жизни.

– Хочешь, давай ляжем? – наконец предложил он. – Мы оба предвкушали такое блаженство! Слишком глупо терять время на то, чтобы говорить друг другу злые слова.

Готовый к примирению, без особого желания, а больше из вежливости, он хотел было поцеловать ее. Но она оттолкнула его и залилась слезами. Отчаявшись закончить эту тягостную сцену, он принялся яростно стягивать башмаки, решительно собравшись лечь в постель, пусть даже без нее.

– Ну что же, давайте, упрекните меня еще в том, что я выезжаю, – лепетала она, захлебываясь рыданиями. – В том, что слишком дорого обхожусь вам. О, я прекрасно понимаю, что причиной тому – этот подарок. Если бы вы могли запереть меня в сундуке, вы бы охотно это сделали. Да, у меня есть приятельницы, я их навещаю, разве же это преступление? Что же до маменьки…

– Я ложусь, – сказал он и упал на кровать. – Раздевайся и оставь в покое свою маменьку, которая, позволю себе заметить, одарила тебя довольно скверным характером.

Берта машинально разделась и, все больше раздражаясь, заговорила громче:

– Маменька всегда исполняла свой долг. И не вам осуждать ее, тем более здесь. Я запрещаю вам произносить ее имя… Не хватало еще, чтобы вы нападали на мою семью!

Тесемки ее нижней юбки не поддавались, и она резко рванула узел. А затем уселась на край кровати, чтобы снять чулки:

– Ах, сударь, как я сожалею о своей слабости! Как мы обдумывали бы свои поступки, если бы могли все предвидеть!

Теперь она была в одной рубашке, с обнаженными изнеженными руками и ногами, какие бывают у маленьких полных женщин. Вздымающаяся от гнева грудь вырывалась из кружев. Нарочито уткнувшийся носом в стену Октав резко развернулся:

– Как? Вы сожалеете, что полюбили меня?

– Разумеется! Мужчину, не способного понять женское сердце!

Они, не отводя жесткого взгляда, без любви, в упор смотрели друг на друга.

Она оперлась коленом на край кровати: ее груди напряглись, нога была согнута в грациозном движении женщины, которая собирается лечь. Но он уже не видел ее розового тела, гибких, ускользающих линий спины.

– Боже мой, если бы можно было начать все сызнова! – добавила она.

– Вы бы взяли себе другого, верно? – грубо и очень громко сказал он.

Она улеглась возле него, накрылась простыней и уже собралась было так же раздраженно ответить ему, когда кто-то забарабанил в дверь кулаком. Поначалу ничего не поняв, они замерли и похолодели от страха.

– Открывайте! Я слышу, как вы там занимаетесь своими мерзостями! Открывайте, или я вышибу дверь!

Это был голос мужа. Любовники по-прежнему не шевелились, голова гудела так, что ни одна мысль не приходила в нее, и каждый ощущал исходивший от другого холод – как от покойника. Наконец в инстинктивном стремлении отделаться от любовника, Берта вскочила с постели. А Огюст за дверью все не унимался:

– Открывайте… Да откройте же!

Они ощутили чудовищное смятение и невыразимый ужас. Побледнев от смертельного страха, Берта в отчаянии металась по комнате. Октав, чье сердце останавливалось при каждом стуке, подошел к двери и машинально прислонился к створке, словно хотел подпереть ее. Дело принимало недопустимый оборот, этот глупец перебудит весь дом, придется открыть. Однако, когда Берта догадалась, о чем он думает, она повисла на руке любовника, умоляюще глядя на него испуганными глазами: нет-нет, сжалься надо мной! Ведь муж набросится на них с пистолетом или ножом. Бледный не меньше, чем она, Октав, которому передался ее страх, натянул брюки и вполголоса принялся упрашивать ее одеться. Но она, будто не слыша, оставалась обнаженной и не могла даже отыскать своих чулок. Тем временем Огюст впадал все в большую ярость:

– Так вы не желаете, вы не откликаетесь… Ну-ну, сейчас я вам покажу.

С тех пор как Октав последний раз платил за квартиру, он много раз просил домовладельца произвести небольшой ремонт – вставить в разболтавшийся дверной замок два новых винта. Дверь вдруг затрещала, замок вылетел, Огюст, не удержавшись на ногах, пошатнулся, упал и прокатился по полу до середины комнаты.

– Вот черт! – выругался он.

В руке у него оказался всего-навсего ключ; падая, Огюст разбил костяшки, и они кровоточили. Бледный от стыда и взбешенный комичностью своего вторжения, он замахал руками и хотел наброситься на Октава. Тот, босиком, испытывая неловкость из-за наспех застегнутых брюк, схватил Огюста за запястья и, будучи сильнее, удержал его руки.

– Сударь, вы врываетесь в мое жилище! – выкрикнул молодой человек. – Это непристойно, ведите себя прилично.

Он чуть не побил Огюста. Во время их короткой схватки Берта через распахнутую дверь, в одной рубашке, выскочила из комнаты. Она видела, как в окровавленной руке мужа блеснул кухонный нож, и ей показалось, что она ощущает его холодок у себя между лопаток. Когда она мчалась по темному коридору, ей слышались звуки пощечин, но молодая женщина не могла понять ни кто их дает, ни кто получает. Она не различала слов, которые доносились до нее:

– К вашим услугам. Когда вам будет угодно.

– Превосходно, я извещу вас.

Одним прыжком Берта выскочила на черную лестницу. Она стремительно, словно спасаясь от пожара, сбежала на два этажа и оказалась перед запертой дверью своей кухни, ключ от которой оставила наверху, в кармане пеньюара. К тому же она не увидела под дверью полоски света – лампа не была зажжена. Наверняка их выдала служанка. Не переводя дух, Берта взбежала по ступенькам и вновь вошла в коридор Октава, откуда по-прежнему слышались гневные мужские голоса.

Соперники все еще мерились силами – возможно, она успеет. В надежде, что муж оставил открытой дверь квартиры, Берта поспешно спустилась по главной лестнице. Она запрется у себя в спальне и никому не откроет. Однако опять наткнулась на запертую дверь. Тогда, выставленная из своего дома, раздетая, молодая женщина совсем потеряла голову и, словно загнанный зверь, который не знает, где затаиться, заметалась по этажам. Она ни за что не осмелится постучаться к родителям. На мгновение ей в голову пришла мысль укрыться у консьержей; но стыд снова погнал ее наверх. Оглушенная биением собственного сердца, в полной тишине она прислушивалась, поднимала голову, перегибалась через перила; а глаза ей слепил блеск, который мерещился ей в кромешной темноте. Это был нож, зажатый в окровавленном кулаке Огюста, – нож, чье ледяное острие вот-вот настигнет ее. Вдруг ей послышался какой-то звук, Берта вообразила, что Огюст уже близко, смертный холод пробрал ее до костей. Осознав, что она у дверей Кампардонов, молодая женщина принялась отчаянно, яростно звонить, едва не оборвав колокольчик.

– Боже мой, уж не пожар ли? – раздался за дверью испуганный голос.

Дверь тотчас отворилась. Неслышно ступая, со свечой в руке, Лиза как раз только уходила от барышни. Она была в прихожей, когда неистовый звон дверного колокольчика заставил ее вздрогнуть. При виде Берты в одной рубашке она застыла в изумлении.

– Что случилось? – спросила она.

Молодая женщина вошла, с силой захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной и, задыхаясь, пролепетала:

– Тсс! Молчите!.. Он хочет меня убить.

Лизе все не удавалось добиться путного объяснения, когда появился всполошившийся Кампардон. Этот непонятный шум в конце концов потревожил их с Гаспариной на тесном ложе. Его толстое опухшее лицо было покрыто испариной, рыжеватая борода, вся в белом пухе от подушки, примялась; он был в одном исподнем. Отдуваясь, он пытался держаться как добропорядочный муж, который спит один.

– Как, Лиза, это вы? – крикнул Кампардон из гостиной. – Что за вздор! Почему вы еще в квартире?

– Я боялась, что плохо заперла дверь, сударь, поэтому не могла уснуть и спустилась, чтобы проверить… И тут госпожа…

Увидев Берту, прижавшуюся к стене в его прихожей, архитектор в свою очередь тоже оторопел от удивления. В смущении он ощупал пуговицы нижнего белья, чтобы убедиться, что они застегнуты. А Берта и забыла, что она в одной рубашке.

– О, сударь, позвольте мне остаться у вас… Он хочет меня убить, – твердила она.

– Да кто же? – спросил господин Кампардон.

– Мой муж.

Но за спиной архитектора уже появилась кузина. Гаспарина успела надеть платье; растрепанная, тоже вся в пуху, костлявая, с плоской обвислой грудью, она была раздражена тем, что их потревожили. Вид молодой женщины, эта пухлая и нежная нагота вконец вывели ее из себя. Она спросила:

– Да что же вы ему сделали, вашему мужу?

Этот простой вопрос привел Берту в полное смятение. Вдруг осознав, что она почти голая, молодая женщина вся покрылась румянцем стыда. Она вздрогнула, смущенно прикрыла грудь руками. И пробормотала:

– Он обнаружил меня… он меня застал…

Те двое поняли и обменялись возмущенными взглядами. Лиза, чья свеча освещала эту сцену, разделяла негодование хозяев. Впрочем, объяснение пришлось прервать – прибежала Анжель. Она делала вид, что ее разбудили, терла заспанные глаза. Увидев даму в одной рубашке, она опешила; по худенькому телу рано созревшей девочки пробежала дрожь.

– Ой… – только и сказала она.

– Нечего тебе здесь делать. Живо в постель! – прикрикнул на нее отец.

Потом, поняв, что необходимо придумать какую-то историю, ляпнул первое, что пришло в голову, а именно совершенную глупость:

– Госпожа Вабр подвернула ногу на лестнице. Так что она зашла, чтобы мы помогли ей… Ступай же в постель, ты простудишься!

Встретившись взглядом с разрумянившейся и очень довольной, что все это видела, Анжель, которая теперь с вытаращенными глазами направлялась к себе, Лиза едва удержалась от смеха. А между тем госпожа Кампардон уже некоторое время окликала их из своей спальни. Ее так увлек Диккенс, что она еще не погасила свет и теперь хотела знать, что происходит. Кто там? Почему ее никто не успокоит?

– Пойдемте, сударыня, – произнес архитектор, уводя Берту. – А вы, Лиза, немного подождите.

В спальне Роза еще шире раскинулась в своей просторной постели и в невозмутимой безмятежности идола по-королевски возлежала на ней. Она была невероятно растрогана чтением и положила Диккенса себе на грудь, так что томик мерно поднимался от ее спокойного дыхания. Когда кузина кратко ввела ее в курс дела, она тоже вознегодовала. Как это возможно? С каким-то мужчиной, кроме собственного мужа? То, от чего она отвыкла, вызвало у нее отвращение. Но архитектор уже украдкой взволнованно поглядывал на грудь Берты, и тут уж Гаспарина не сдержалась.

– В конце концов, это невыносимо! – побагровев, воскликнула она. – Прикройтесь хоть чем-нибудь, сударыня! Это же невозможно!.. Да вот хоть этим!

И она набросила на плечи Берты подвернувшуюся ей под руку шерстяную шаль Розы. Шаль едва прикрывала бедра, и архитектор невольно перевел взгляд на ноги молодой женщины.

Берту все еще била дрожь. Она была в безопасности, но постоянно в страхе оглядывалась на дверь. С полными слез глазами, она умоляюще обратилась к лежавшей в постели даме, казавшейся такой спокойной и такой умиротворенной:

– О сударыня, прошу вас, позвольте мне остаться, спасите меня… Он хочет меня убить.

Наступило молчание. Все трое искоса переглядывались, не скрывая своего неодобрительного отношения к столь предосудительному поведению. К тому же, где это видано, посреди ночи врываться к людям в одной рубашке и тревожить их. Нет, так не делается; это бестактно, нельзя ставить людей в столь затруднительное положение.

– У нас в доме совсем юная девушка, – наконец выдавила Гаспарина. – Подумайте, сударыня, мы ведь за нее отвечаем.

– Лучше вам пойти к вашим родителям, – предложил архитектор. – И если позволите, я провожу вас…

Берту вновь охватил страх.

– Нет-нет, он там, на лестнице, он убьет меня.

Она умоляла: ей будет довольно стула, чтобы дождаться утра; а завтра она тихонечко уйдет. Архитектор и его жена уже готовы были уступить: он под воздействием пышных прелестей, она – увлеченная этой неожиданно разыгравшейся посреди ночи драмой. Но Гаспарина была непреклонна. Однако ее одолевало любопытство, так что в конце концов она спросила:

– Да где же вы все-таки были?

– Наверху, в той комнате, знаете, в глубине коридора…

Кампардон вдруг воздел руки и воскликнул:

– Как! С Октавом? Не может быть!

Такая пухленькая дамочка – и с Октавом, с этим мозгляком! Он был уязвлен. Роза тоже была раздосадована, и это придало ей суровости. Что же до Гаспарины, она совсем разъярилась; инстинктивная ненависть к молодому человеку разъедала ее душу. Опять этот Октав! Ей-то прекрасно известно, что он путается со всеми; но она-то не настолько глупа, чтобы держать их для него тепленькими в своей квартире.

– Поставьте себя на наше место, – холодно продолжала она. – Еще раз повторяю, у нас в доме совсем юная девушка.

– К тому же, – добавил Кампардон, – подумайте о жильцах, о вашем муже, с которым я всегда поддерживал наилучшие отношения. Он явно будет удивлен. Мы не можем открыто сочувствовать вашему поведению, сударыня. О, разумеется, я не вправе судить о нем, однако оно – как бы сказать? – несколько легкомысленно. Не так ли?

– Мы, безусловно, не бросим в вас камень, – подхватила Роза. – Но мир так жесток! Люди станут судачить, будто вы назначали свидания в нашей квартире… А вам известно, что у моего мужа очень взыскательные клиенты. Малейшее пятнышко на его репутации, и он потеряет все… Однако позвольте спросить у вас, сударыня: как же вас не удержали заповеди Господни? Третьего дня аббат Модюи говорил нам о вас с поистине отеческой любовью.

Стоя между ними, Берта поворачивала голову и в отупении смотрела на говорящего. Несмотря на испуг, она понемногу начинала соображать и удивилась, как она могла здесь оказаться. Зачем она позвонила в эту квартиру, что она делает среди этих людей, которых потревожила ночью? Теперь она разглядела их: раскинувшуюся на просторной кровати жену, а также мужа в исподнем и кузину жены в тонкой юбке – к этой паре пристал пух из одной и той же подушки. Они правы, нельзя так врываться к людям. А так как архитектор понемногу оттеснял ее в прихожую, она ушла, даже не ответив на укоры благочестивой Розы.

– Хотите, я провожу вас до дверей ваших родителей? – спросил Кампардон. – Ваше место у них.

Берта испуганно отказалась.

– Тогда подождите, я выгляну на лестницу, а то, если с вами что-то случится, я себе никогда этого не прощу.

Лиза по-прежнему стояла со свечой посреди прихожей. Он взял у нее из рук подсвечник, вышел на площадку и тотчас вернулся:

– Уверяю вас, там никого нет… Поскорее бегите.

Тогда Берта, которая все это время не проронила ни слова, сдернула с плеч вязаную шерстяную шаль и бросила ее на пол.

– Заберите! Это ваше… На что это мне, если он меня убьет? – горестно пробормотала она.

И удалилась во тьму, как и пришла, в одной рубашке.

Заперев дверь на два оборота, Кампардон яростно прошипел:

– Пусть он прибьет тебя в другом месте!

Лиза у него за спиной расхохоталась, и он добавил:

– Нет, право слово, стоит один раз впустить, и они станут приходить что ни ночь… Тут каждый за себя. Сотню франков я бы ей ссудил, но рисковать своей репутацией – нет уж, увольте!

В спальне приходили в себя Роза и Гаспарина. Видали бесстыдницу! Разгуливать голой по лестнице! Подумать только, бывают же такие женщины, которые уже никого и ничего ни в грош не ставят, когда им приспичит! Однако уже почти два часа, пора спать. И муж с женой снова поцеловались: спокойной ночи, дорогой, спокойной ночи, душечка моя. Каково? Плохо ли любить друг друга и всегда жить в согласии, когда в других семьях случаются подобные катастрофы? Роза снова взялась за Диккенса, который соскользнул ей на живот; ей довольно и книжки: она прочтет еще несколько страниц, а потом, утомленная переживаниями, уснет, как всегда по вечерам, уронив ее на постель.

Кампардон последовал за Гаспариной, подождал, пока она уляжется, и устроился рядом. Оба ворчали: простыни холодные, лежать неудобно, пройдет еще полчаса, прежде чем удастся согреться.

А Лиза, которая не сразу поднялась к себе, вернулась в спальню к Анжель и сказала ей:

– Дамочка подвернула ножку… Покажите-ка мне, как она ее подвернула.

– А вот так! – отвечала девочка, бросаясь на шею служанки и целуя ее в губы.

На лестнице Берту снова пробила дрожь. Было холодно, отопление включали только первого ноября. Тем временем страх унялся. Она спустилась, подошла к двери своей квартиры: ничего, ни звука. Она снова поднялась и, не осмеливаясь приблизиться к комнате Октава, прислушалась: мертвая тишина, ни шороха. Тогда она присела на коврик у родительской двери, надеясь дождаться Адель; мысль о том, чтобы во всем признаться матери, пугала ее, будто она все еще была маленькой девочкой. Но мало-помалу от чопорной тишины лестницы ей снова сделалось тревожно. Как темно и зловеще. Берту никто не видел, однако ее смущало, что она сидит вот так, в одной рубашке, среди всего этого добропорядочного великолепия позолоты и искусственного мрамора. Безупречная честность супружеских альковов бросала ей упреки из-за высоких дверей красного дерева. Никогда еще от дома не веяло таким целомудрием. Потом сквозь окна на площадки пролился лунный свет, и лестница сделалась похожей на церковь: от вестибюля к людским поднималась благоговейность, на всех этажах клубились во тьме буржуазные добродетели, и только белела в бледном лунном свете нагота молодой женщины. Берте казалось, что даже стены стыдятся ее; с ужасом ожидая появления призрака Гура в ермолке и домашних туфлях, она одернула рубашку, пытаясь укрыть ноги.

Услышав какой-то шум, молодая женщина в испуге вскочила и чуть было не забарабанила кулаками в дверь материнской квартиры, когда услышала, что ее кто-то зовет.

Голос был едва слышный, как дуновение:

– Мадам… мадам…

Берта глянула вниз. Но никого не увидела.

– Мадам… мадам. Это я.

И появилась Мари, тоже в рубашке. Она услышала шум скандала, потихоньку, стараясь не разбудить Жюля, выбралась из постели и, не зажигая света в маленькой гостиной, стала прислушиваться.

– Зайдите к нам… Какая беда с вами приключилась. Не бойтесь меня.

Она успокаивала Берту и шепотом рассказывала ей, что произошло после ее бегства. Мужчины не причинили друг другу вреда: Октав, чертыхаясь, придвинул к двери комод и закрылся у себя; а Огюст пошел вниз, унося оставленные женой вещи: ботинки и чулки, которые он, увидев, что они валяются в комнате, машинально подобрал и завернул в ее пеньюар. Так что все закончилось. Завтра, разумеется, никто не позволит им драться.

Но Берта все стояла на пороге, еще неизжитый страх и стыд мешали ей войти к этой даме, к которой обычно она не наведывалась. Поэтому Мари пришлось взять ее за руку:

– Ложитесь здесь, на кушетке. Я принесу вам шаль и схожу к вашей матушке… Боже мой! Вот ведь беда! Когда любишь, не думаешь об осторожности.

– Ах, было бы ради чего! – вздохнула Берта, и в этом вздохе вылилась вся боль этой нелепой и жестокой ночи. – Не зря он чертыхался. Если он чувствует то же, что и я, то наверняка сыт по горло!

Разумеется, речь зашла об Октаве. Обе они умолкли, а потом внезапно стали всхлипывать и обнялись, ощупью найдя друг друга в темноте. Голые руки судорожно переплелись, залитые слезами теплые груди смялись под распахнувшейся рубашкой. Их охватила беспредельная усталость, смертная тоска – это был конец всему. Они больше не говорили ни слова, их слезы все лились и лились в тишине благопристойного дома, спящего глубоким сном.

XV

Утреннее пробуждение дома было исполнено величественного буржуазного достоинства. Ничто на лестнице не сохранило следов ночного происшествия: ни искусственный мрамор, в котором отражалась фигура бегущей женщины в одной рубашке, ни коврик под дверью, с которого уже испарился запах ее обнаженного тела. Разве что Гур, поднявшийся около семи часов, чтобы привычно обойти дом, все что-то вынюхивал. Но то, что его не касалось, его не касалось. А потому, когда, спустившись, консьерж заметил во дворе двух служанок, Лизу и Жюли, которые наверняка судачили о том, что случилось ночью, – уж слишком они были возбуждены, он так сурово глянул на них, что девушки мгновенно разбежались в разные стороны. Тогда Гур вышел посмотреть, спокойно ли на улице. Там было тихо. Впрочем, служанки, похоже, уже всем растрезвонили, потому что соседки останавливались, торговцы выходили на порог своих лавок и, задрав головы, всматривались в окна, словно зеваки, толпящиеся у дома, где произошло преступление. Однако богатый фасад внушал некоторое почтение, так что люди умолкали и деликатно проходили мимо.

В половине восьмого появилась госпожа Жюзер в пеньюаре. Чтобы проследить за Луизой, как она сказала. Глаза у нее блестели, и всю ее как будто лихорадило. Она остановила Мари, которая поднималась к себе от молочницы, и хотела было поболтать с ней, однако ничего из молодой женщины не вытянула, даже не смогла узнать, как мать приняла провинившуюся дочь. Тогда, сославшись на необходимость дождаться почтальона, она заглянула к консьержу и после некоторого колебания спросила, что же это не спускается господин Октав, уж не приболел ли он. Гур ответил, что не знает; впрочем, господин Октав не имеет обыкновения спускаться раньше десяти минут девятого. В это время мимо привратницкой прошла вторая госпожа Кампардон, бледная и надменная; все поклонились ей. А госпоже Жюзер все же пришлось подняться к себе, но на своей площадке ей посчастливилось встретиться с архитектором, который как раз спускался, натягивая перчатки. Они обменялись мрачными взглядами; он пожал плечами.

– Бедные они, бедные! – пробормотала она.

– Да нет же, поделом им! – ответил в сердцах тот. – Пример для других… Я ввожу шельмеца в приличный дом, умоляя его не приглашать сюда женщин, так он, видите ли, будто в насмешку надо мной, спит с женой домовладельца!.. И как я теперь выгляжу!

Тем дело и кончилось. Госпожа Жюзер вернулась к себе, а Кампардон продолжал спускаться; он так распалился, что порвал перчатку.

Когда пробило восемь, через двор в свой магазин прошел Огюст с искаженным жестокой мигренью лицом. Он мучительно страдал от бесчестья и опасался столкнуться с кем-нибудь, поэтому спустился по черной лестнице – не мог же он забросить дела. В магазине, между прилавками, перед кассой, за которой обычно восседала Берта, от волнения у него сдавило горло. Пока мальчишка-подручный открывал ставни, Огюст давал ему поручения на день, но тут его напугало внезапное появление поднявшегося из подвала Сатюрнена. Крепко сжав кулаки, тот подошел прямо к свояку:

– Где она?.. Только тронь ее, и я прирежу тебя, как свинью!

Огюст в гневе отпрянул:

– Теперь еще и этот!

– Молчи, или я тебя прирежу! – повторил Сатюрнен, намереваясь наброситься на него.

И Огюст предпочел отступить. Он испытывал ужас перед сумасшедшими; с этими людьми невозможно договориться. Когда, велев подручному запереть безумца в подвале, Огюст выходил под арку, он нос к носу столкнулся с Валери и Теофилем. Тот, сильно простуженный, с укутанным в красный шарф горлом, сильно кашлял и постанывал. Оба они наверняка уже все знали, потому что с сочувствующим видом остановились перед Огюстом. После ссоры из-за наследства семьи рассорились насмерть и не разговаривали.

– У тебя по-прежнему есть брат, – прокашлявшись, сказал Теофиль и пожал ему руку. – Мне хотелось бы, чтобы в беде ты помнил об этом.

– Да, – подхватила Валери, – я как будто отомщена, потому что чего только она мне не наговорила, верно? Но мы тем не менее сочувствуем вам, потому что мы люди благородные и у нас есть сердце.

Краем глаза поглядывая на слонявшегося поблизости Сатюрнена, тронутый их доброжелательным участием, Огюст проводил брата с женой вглубь магазина. И там состоялось полное примирение. Имени Берты никто не упомянул; разве что Валери намекнула, что все распри начались с этой женщины, потому что до того, как та вошла в семью и обесчестила ее, между ними не было произнесено ни одного дурного слова. Огюст слушал, опустив глаза и согласно кивая. В сострадании Теофиля так и сквозило злорадство: теперь он не один! И он с интересом вглядывался в лицо брата.