Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 55 страниц)

– Господин Альбер, – строго начал тот, – вы опять небрежно записали адрес, и покупку вернули в магазин… Это, наконец, невыносимо!

Однако кассир позволил себе возражения и призвал в свидетели молодого служащего, который упаковывал купленные простыни. Этот парень, по имени Жозеф, также принадлежал к «династии Ломмов» – он был молочным братом Альбера, и это место досталось ему благодаря влиянию мадам Орели. Альбер хотел снять с себя вину, заставив того уверять, будто в ошибке виновата сама покупательница; бедняга что-то невнятно бормотал, терзая свою бородку, удлинявшую его изрытое шрамами лицо и разрываясь между угрызениями совести отставного солдата и благодарностью к своим покровителям.

– Оставьте Жозефа в покое! – приказал Бурдонкль, потеряв терпение. – И не стоит говорить лишнее. Благодарите Бога, что мы высоко ценим работу вашей матушки!

И как раз в этот момент к ним подоспел Ломм-старший. Из своей кассы, расположенной возле двери, он видел кассу сына, находившуюся в отделе перчаток. Седой как лунь, отяжелевший от сидячей жизни, он отличался дряблым лицом, таким бледным, словно оно потускнело от блеска монет, которые он пересчитывал с утра до вечера. Его правая рука была ампутирована, однако это нисколько не мешало ему в работе; любопытно было наблюдать, как он пересчитывал выручку: монеты и ассигнации так и мелькали в его единственной, левой руке. Ломм был сыном сборщика налогов из Шабли; в Париж он попал, подрядившись писцом к одному негоцианту в Порт-о-Вэн. Проживал он на улице Кювье, где и женился на дочери консьержа-эльзасца, по совместительству – дешевого портного, и с того дня попал в подчинение супруги, чьи коммерческие способности несказанно поражали его. Она работала в отделе готового платья и получала более двенадцати тысяч франков в месяц, тогда как его жалованье составляло всего лишь пять тысяч. Почтительное отношение Ломма к жене, приносившей в их хозяйство такие суммы, распространялось даже на рожденного ею сына.

– Что тут стряслось? – спросил он, задыхаясь. – Альбер в чем-то провинился?

Тут-то Муре и вернулся на сцену, дабы выступить в своей роли доброго государя. Бурдонкль должен был наводить страх на служащих, а сам он заботился о своей популярности.

– Обычная промашка, дорогой Ломм, – мягко сказал он. – Ваш Альбер проявил небрежность, ему следовало бы брать пример с вас. – И Муре переменил тему, проявив еще бо́льшую любезность. – Вы довольны вчерашним концертом? Надеюсь, место было хорошее?

Бледное лицо старого кассира залила краска. Его единственной тайной слабостью была музыка, он предавался ей в одиночку, посещая театры, концерты и репетиции. Несмотря на отсутствие правой руки, он ухитрялся играть на валторне, для чего изобрел хитрую систему клапанов. Поскольку госпожа Ломм ненавидела любой шум, он заворачивал свой инструмент в покрывало и играл по вечерам, приходя в экстаз от странных глухих звуков, которые извлекал из своего инструмента. В этой музыке он находил прибежище, утешение от домашних неприятностей. Музыка и пересчет денег в кассе были единственной усладой Ломма, других он не знал, если не считать восхищения достоинствами своей супруги.

– Место у меня было прекрасное! – ответил он, просияв. – Вы так добры ко мне, сударь!

Муре, которому нравилось потакать страстям, иногда отдавал Ломму билеты, навязанные ему дамами-патронессами. И он воскликнул, окончательно покорив старого кассира:

– Ах, Бетховен… ах, Моцарт!.. Что за музыка!

Не дожидаясь ответа, он повернулся и догнал Бурдонкля, который уже начал обход магазина. Центральный холл, расположенный во внутреннем дворике под стеклянной крышей, был отведен секции шелков. Сначала они осмотрели галерею, которая шла вдоль улицы Нёв-Сент-Огюстен; здесь торговали исключительно бельевыми товарами. Не заметив здесь никаких нарушений, они медленно проследовали мимо почтительно кланявшихся продавцов, затем свернули в отдел руанских ситцев и трикотажа, где царил все тот же идеальный порядок. Зато в секции шерстяных тканей, расположенной в галерее, идущей перпендикулярно улице Мишодьер, Бурдонкль снова вошел в роль Великого инквизитора при виде молодого человека, сидевшего на прилавке с истомленным видом человека, проведшего бессонную ночь; этот юнец, по фамилии Льенар, был сыном богатого торговца новыми материями из Анже; он покорно снес выговор начальника, боясь лишь одного – что его оторвут от парижской беззаботной жизни, полной утех, и отошлют обратно в провинцию, к отцу. После этого инцидента замечания посыпались градом; гнев начальства обрушился на галерею со стороны улицы Мишодьер: в отделе сукна один из продавцов, взятый на испытательный срок, без жалованья, из тех, что еще только начинали работать и ночевали прямо в своих секциях, вернулся в магазин после одиннадцати вечера; другого застали в дальнем углу подвала за курением. Но самая страшная буря обрушилась на голову одного из немногих продавцов-парижан – красавчика Миньо, как его величали в отделе; он был незаконным сыном музыкантши-арфистки, и его преступление состояло в том, что он устроил скандал в столовой магазина, пожаловавшись на скверную пищу. Служащие ели в три смены – в половине десятого утра, в половине одиннадцатого и в половине двенадцатого; молодой человек попал в третью смену и уверял, что ему всегда достаются остатки, да и порции урезанные.

– То есть вас плохо кормят? – с притворной наивностью спросил Муре, открыв наконец рот.

Он выделял всего полтора франка в день на человека шеф-повару, жадному овернцу, который вдобавок нещадно воровал, поэтому пища и в самом деле была отвратительной. Но Бурдонкль только пожал плечами: шеф-повару, который должен приготовить четыреста завтраков и четыреста обедов в день, пусть даже в три смены, некогда изощряться в кулинарном искусстве.

– И тем не менее, – возразил его хозяин (впрочем, довольно благодушно), – я хочу, чтобы всем моим служащим подавали здоровую и обильную пищу… Пожалуй, стоит поговорить с шеф-поваром.

Таким образом, жалоба Миньо повисла в воздухе. Далее Муре и Бурдонкль, вернувшись к секции зонтов и галстуков, с которой они начали свой обход, выслушали доклад одного из четырех инспекторов, следивших за порядком в магазине. Папаша Жув, отставной капитан, награжденный за взятие Константины^[20], все еще видный мужчина с большим носом сластолюбца и обширной лысиной, пожаловался на продавца, который в ответ на самое невинное замечание обозвал его «старым дурнем»; продавца тут же уволили.

Пока что настоящих покупательниц в магазине не было. По пустынным галереям бродили одни лишь домохозяйки с соседних улиц. Инспектор у входа, отмечавший время прибытия служащих, закрыл журнал, выписав на отдельный листок имена опоздавших. Продавцы уже начали заполнять свои секции, которые уборщики подметали и чистили с пяти часов утра. Пришедшие, еще не стряхнув с себя сон и подавляя зевоту, вешали пальто и шляпы в кабинки. Одни переговаривались или смотрели по сторонам, медленно приходя в себя перед новым рабочим днем; другие уже неторопливо снимали зеленые саржевые полотнища, которыми накануне прикрыли товары, и из-под них показывались симметрично разложенные стопки тканей; казалось, весь этот магазин, чистенький, прибранный, с веселой утренней бодростью готовится к вторжению нетерпеливой толпы, которая в одно мгновение заполонит все свободное пространство ворохами полотна, сукна, шелка и кружев.

В ярко освещенном центральном зале холла, в секции шелков, у прилавка беседовали вполголоса двое молодых людей. Один из них, небольшого роста, но крепкого сложения и миловидный, подбирал гармонирующие по цвету шелка для внутренней витрины. Этот юноша, по фамилии Ютен, был сыном владельца кофейни в Ивто; в свои восемнадцать лет он уже считался одним из лучших продавцов благодаря врожденной мягкости и умению льстить, хотя под этим скрывался ненасытный аппетит ко всему на свете – он был готов проглотить весь мир, и не от голода, а просто ради удовольствия.

– Послушайте, Фавье, на вашем месте я бы отвесил ему здоровенную оплеуху, честное слово! – говорил он своему товарищу, долговязому, тощему, желтолицему юноше родом из Безансона, из семьи ткачей; этот малый, с виду неказистый, скрывал под внешним бесстрастием опасную силу характера.

– Оплеухами ничего не добьешься, тут лучше выждать, – флегматично ответил он.

Оба говорили о Робино, который надзирал за приказчиками, подменяя заведующего отделом, когда тот спускался в подвальное помещение. Ютен подсиживал Робино, надеясь занять его место при начальнике. Еще недавно, когда вожделенная должность оказалась вакантной, он задумал привлечь Бутмона на свою сторону. Однако Робино держался стойко, и теперь противники вели непрерывную войну. Ютен мечтал настроить весь отдел против своего врага и вытеснить его под предлогом скверных отношений с сослуживцами. При этом он действовал хитро, с неизменно любезной миной, подзуживая в основном Фавье, который уступал ему по положению и вроде бы шел у него на поводу, хотя иногда неожиданно замыкался в себе, словно вел внутреннюю, немую борьбу с противником.

– Тихо! Семнадцать! – шепнул он Ютену, предупреждая этой условной цифрой о появлении Муре и Бурдонкля.

И в самом деле, оба начальника продолжали инспекционный обход. Остановившись возле отдела, они потребовали от Робино объяснений по поводу коробок с бархатом, громоздившихся на прилавке. Тот отвечал, что им не хватает места.

– Ну я же говорил вам, Бурдонкль, что магазин слишком мал! – с улыбкой воскликнул Муре. – Рано или поздно придется снести стену, выходящую на улицу Шуазель… Вот увидите, что здесь будет твориться в следующий понедельник!

И он снова приступился к Робино с вопросами о предстоящей распродаже, отдавая необходимые распоряжения. Однако при этом он уже несколько минут поглядывал в сторону Ютена, который медлил, не решаясь развешивать голубые шелка рядом с серыми и желтыми, то и дело подходя к ним или пятясь, чтобы оценить гармонию тонов. Внезапно Муре прорвало.

– В чем дело – вы боитесь, что это будет резать глаз? Да не бойтесь, ослепите их… Смело вешайте вот этот красный рядом с зеленым, рядом с желтым!

И, набрав в охапку побольше шелковых полотнищ, Муре сам начал развешивать и драпировать их в смелых, неожиданных сочетаниях. Все они пошли в дело – в Париже патрон считался непревзойденным мастером оформления витрин, хотя был дерзким новатором, создателем новой школы декора, основанной на двух принципах – изобилие и резкий контраст. Ему нравились потоки тканей, как бы случайно свесившихся с полок, и он добивался того, чтобы каждая из них переливалась всеми красками, выгодно оттеняя красоту соседних материй. «Когда покупательницы выходят из моего магазина, у них должно мутиться в глазах!» – говорил он. В отличие от Муре, Ютен был приверженцем классической школы, основанной на строгой симметрии товаров и тщательном подборе оттенков; он молча смотрел на буйную вакханалию красок, осквернившую его прилавок, не позволяя себе критических реплик, но его брезгливо поджатые губы выдавали художника, оскорбленного до глубины души этим вульгарным зрелищем.

– Ну вот! – провозгласил Муре, закончив свою работу. – Оставьте так… А в понедельник расскажете мне, привлекло ли это женщин!

И как раз в тот момент, когда он подошел к Бурдонклю и Робино, появилась девушка, которая на несколько секунд в изумлении застыла перед прилавком. Это была Дениза. Побродив с час по улице, она преодолела наконец робость и решилась войти. Однако тут же настолько растерялась, что перестала понимать самые простые указания; тщетно приказчики, у которых девушка спрашивала, как пройти в отдел готового платья, невнятно лепеча «мадам Орели», направляли ее к лестнице второго этажа; она благодарила, затем поворачивала налево, тогда как нужно было идти направо, и в результате уже десять минут бродила по нижнему этажу, от секции к секции, встречая либо недоброе любопытство, либо мрачное равнодушие продавцов. Девушке хотелось убежать, но ее удерживало восхищение. Она чувствовала себя потерянной, ничтожной перед этим гигантским механизмом, пока еще не проснувшимся, но уже заставлявшим стены вибрировать, и с замиранием сердца ждала, когда он заработает. В сравнении с тесным, промозглым «Старым Эльбёфом» этот магазин, залитый золотистым светом, казался ей поистине грандиозным; он походил на город, с его памятниками, площадями и улицами, где, как ей чудилось, невозможно найти дорогу.

До сих пор Дениза не осмеливалась показаться в отделе шелков – это помещение, с его роскошными прилавками и высоким застекленным потолком, напоминавшее богато убранный собор, внушало ей робость. Однако, заметив, что над ней потешаются продавцы из секции белья, девушка все же вошла и сразу наткнулась на прилавок, украшенный руками Муре; внезапно в ней проснулась женщина: лицо вспыхнуло румянцем, и она забыла обо всем на свете, любуясь яркой феерией шелков.

– Гляди-ка, это ведь та курица с площади Гайон, – шепнул Ютен на ухо Фавье.

Муре, делая вид, что слушает Бурдонкля и Робино, был на самом деле польщен восторгом этой бедной девушки – так какая-нибудь маркиза чувствует возбуждение от похотливого взгляда встречного извозчика. Но тут Дениза оглянулась на него и смутилась еще больше, узнав молодого человека, которого сочла на улице заведующим отделом. Сейчас ей почудилось, что он смотрит на нее строго. И растерянная девушка, не зная, как ей выйти из положения, еще раз обратилась к ближайшему продавцу, а это был Фавье:

– Простите, как мне найти мадам Орели?

В ответ Фавье сухо бросил ей:

– На втором этаже.

Дениза, вконец смущенная взглядами всех этих мужчин, пролепетала «спасибо» и снова повернулась было спиной к лестнице, как вдруг в Ютене проснулся галантный кавалер. Он только что обозвал Денизу курицей, но сейчас остановил ее с самым доброжелательным видом:

– Нет-нет, мадемуазель… пожалуйте вот сюда.

Более того, он даже подвел Денизу к лестнице, находившейся у левой стены холла, ободряюще кивнул ей и сказал с любезной улыбкой, которую расточал всем женщинам:

– Когда подниметесь, поверните налево… И прямо перед вами будет отдел готового платья.

Эта ласковая улыбка глубоко тронула Денизу, словно ей на помощь пришел родной брат. Она подняла глаза, всмотрелась в Ютена, и все в нем очаровало девушку – и красивое лицо, и ласковый взгляд, растопивший ее страх, и мягкий, успокаивающий голос. Ее сердце преисполнилось благодарности, и она выразила ее в нескольких бессвязных словах, которые смятение позволило ей пролепетать:

– Вы так добры… Простите за беспокойство… Большое спасибо.

Но Ютен уже отошел к своему прилавку и шепнул Фавье с безжалостной насмешкой:

– Видал? Ну и недотепа!

Наверху Дениза попала прямо в секцию готового платья. Это было просторное помещение с высокими шкафами из резного дуба вдоль стен; его окна без амальгамы выходили на улицу Мишодьер. Пять или шесть женщин с кокетливо завитыми шиньонами, одетые в шелковые платья с пышными тренами, суетились за прилавками, болтая между собой. Одна из них, высокая, худая девица с лошадиным лицом и резкими движениями, прислонилась к шкафу, словно изнемогая от усталости.

– Простите, я могу увидеть мадам Орели? – спросила Дениза.

Та молча смерила презрительным взглядом ее убогую одежду и с видом оскорбленного достоинства обратилась к своей товарке, маленькой девушке с бледным, нездоровым личиком:

– Мадемуазель Вадон, вы, случайно, не знаете, где заведующая?

Девушка, занятая развешиванием ротонд по размерам, даже не соизволила обернуться и только процедила сквозь зубы:

– Нет, мадемуазель Прюнер, понятия не имею.

Настала тишина. Дениза стояла не двигаясь, и никто больше не обращал на нее внимания. Однако через некоторое время она осмелилась задать еще один вопрос:

– Как вы думаете, мадам Орели скоро придет?

На это помощница заведующей, худая, некрасивая женщина с торчащими зубами и жесткими волосами, крикнула ей из глубины шкафа, где она проверяла ярлыки на одежде:

– Если вам нужна лично мадам Орели, ждите! – И, обратившись к другой продавщице, спросила: – Может, она принимает товар?

– Нет, мадам Фредерик, не думаю, – ответила та. – Она ничего не говорила, значит где-то здесь, недалеко.

Услышав это, Дениза решила ждать. Здесь имелись стулья для покупательниц, но, поскольку девушке никто не предложил присесть, она на это не осмелилась, хотя от волнения у нее подкашивались ноги. Девицы, видимо, заподозрили, что она хочет наняться в продавщицы, и теперь беззастенчиво ели ее глазами с неприкрытой враждебностью людей, которые не намерены потесниться и уступить место за столом голодному, пришедшему с улицы. Смутившись вконец, Дениза тихонько прошла через зал к окну и стала глядеть на улицу, чтобы хоть немного прийти в себя. Но прямо напротив она увидела «Старый Эльбёф», с его мрачным фасадом и убогими витринами; сейчас он показался девушке таким безобразным, таким унылым в сравнении с роскошным, полным жизни салоном, в котором она находилась, что у нее сжалось сердце от стыда за свою измену.

– Нет, вы только гляньте на ее ботинки! – шепнула долговязая Прюнер малышке Вадон.

– А платьишко-то! – тихо отозвалась та.

Дениза, по-прежнему смотревшая на улицу, догадывалась, что они злословят о ней. Но она не сердилась – они обе были нехороши собой, и долговязая, с ее рыжей гривой, спадавшей на длинную лошадиную шею, и та, что пониже, с нездоровым цветом лица, казавшегося из-за бледности испитым и плоским. Рослая девица, Клара Прюнер, была дочерью сапожника из Виветских лесов, где стоял замок Марейль; графиня, хозяйка замка, иногда звала Клару для починки белья, и ее лакеи развратили девушку; позже она поступила на работу в один из магазинов Лангра и теперь, перебравшись в Париж, могла вымещать на мужчинах те жестокие пинки, которыми награждал ее папаша Прюнер. Маргарита Вадон родилась в Гренобле, где ее семья торговала полотном; ей пришлось отправиться в «Дамское Счастье», чтобы скрыть ошибку молодости – незаконнорожденного ребенка; с тех пор она вела себя примерно, зная, что ей предстоит вернуться на родину, стать хозяйкой родительской лавки и выйти замуж за поджидавшего ее кузена.

– Ну с этой здесь особо церемониться не будут! – шепнула ей Клара.

Но тут они обе умолкли: в салон вошла женщина лет сорока пяти. Это была госпожа Орели, грузная дама, затянутая в черное шелковое платье; корсаж, туго обтягивающий полные плечи и монументальный бюст, блестел, как доспехи. Ее темные волосы лежали двумя гладкими бандо, подчеркивая большие неподвижные глаза; она держалась величественно, как и подобает заведующей, и ее лицо с сурово сжатыми губами и слегка обрюзгшими щеками чем-то напоминало раскрашенную маску Цезаря.

– Мадемуазель Вадон, – раздраженно сказала она, – почему вы не отправили вчера в мастерскую приталенное манто?

– Там требовались кое-какие доделки, мадам, – ответила продавщица. – Оно осталось у мадам Фредерик.

Помощница заведующей вынула манто из шкафа, и дискуссия продолжилась. Когда вставал вопрос об авторитете мадам Орели, она не терпела никаких возражений. Эта дама была настолько тщеславна, что не выносила, когда ее называли госпожой Ломм, по мужу; по той же причине она рассказывала всем, что ее отец был портным и владел швейной мастерской, тогда как на самом деле он работал простым консьержем; благосклонность она проявляла исключительно к льстивым, угодливым продавщицам, рассыпавшимся перед нею в комплиментах. Некогда мадам Орели держала магазинчик готового платья, но ее постоянно преследовали неудачи, и дело кончилось полным разорением; даже теперь, когда ей удалось добиться такого высокого положения в «Дамском Счастье», при заработке двенадцать тысяч франков в год, она не изжила душевной горечи и вымещала ее на новеньких, обходясь с ними так же сурово, как судьба некогда обошлась с нею самой.

– Ну хватит болтать! – сухо сказала она. – Вы так же бестолковы, как остальные, мадам Фредерик… Я хочу, чтобы все было исправлено тотчас же.

Услышав этот разговор, Дениза отвернулась от окна. Она, конечно, догадалась, что перед ней мадам Орели, но, оробев от ее властного тона, продолжала стоять молча, ожидая, когда на нее обратят внимание. Продавщицы, очень довольные тем, что столкнули начальницу с заместительницей, вернулись к своим занятиям, сделав вид, что это их не касается. Прошло несколько минут, но никто даже не подумал вызволить Денизу из затруднения. Наконец мадам Орели сама заметила девушку и, удивленная ее неподвижностью, спросила, что ей угодно.

– Я жду мадам Орели, – ответила та.

– Это я.

От волнения у Денизы пересохло во рту и руки похолодели, как в детстве, когда она боялась, что ее высекут за какую-то провинность. Она так невнятно изложила свою просьбу, что ей пришлось все повторить, чтобы ее поняли. Мадам Орели пристально смотрела на нее большими немигающими глазами; ни одна черточка на ее императорской маске не дрогнула от жалости.

– Да сколько же вам лет?

– Двадцать, мадам.

– Как – двадцать?! Да вам больше шестнадцати не дашь!

Продавщицы снова подняли головы. Дениза поспешила заверить:

– О, я очень выносливая!

Заведующая пожала могучими плечами:

– Боже мой, да я не против вас записать. Мы записываем всех, кто ищет работу… Мадемуазель Прюнер, подайте мне журнал.

Журнала на месте не оказалось, – вероятно, он был у инспектора Жува. Долговязая Клара отправилась за ним, и тут в отделе появился Муре в сопровождении Бурдонкля. Они уже закончили обход второго этажа, посетив секции кружев, шалей, мехов, мебели, белья, и напоследок пришли в отдел готового платья. Мадам Орели отвернулась от Денизы и завела с ними разговор о партии манто, которую рассчитывала заказать у одного из крупных парижских поставщиков; обычно она покупала их сама, под свою ответственность, однако, если речь шла о дорогих товарах, предпочитала согласовывать это с хозяином. Затем Бурдонкль сообщил мадам Орели о новом упущении Альбера, что привело заведующую в полное отчаяние: «Этот негодник сведет меня в могилу; вот его отец, хоть и не семи пядей во лбу, по крайней мере, ведет себя пристойно!» Что говорить – вся эта семейка Ломм, которой она правила железной рукой, порой доставляла ей немало забот.

Тем временем Муре, удивленный новой встречей с Денизой, наклонился к мадам Орели и спросил, что здесь делает эта девушка; та ответила, что она пришла наниматься в продавщицы, но тут Бурдонкль, с его извечным презрением к женщинам, фыркнул:

– Помилуйте, вы, наверно, пошутили? Она слишком уродлива.

– Вы правы, она неказиста, – согласился Муре, не решаясь встать на защиту девушки, хотя его очень подкупил ее восторг перед выставкой шелков там, внизу.

Но тут принесли журнал, и мадам Орели снова обратилась к Денизе. Та и в самом деле не производила благоприятного впечатления. Правда, она выглядела опрятной, несмотря на свое бедное черное шерстяное платьице, но его убожество не имело значения, поскольку продавщицам выдавали форменные шелковые платья. Однако девушка казалась слишком тщедушной и грустной, а от здешних работниц требовали не столько красоты, сколько привлекательности для более успешных продаж. Под взглядами всех этих дам и господ, которые оценивали и только что не взвешивали ее, словно крестьяне на ярмарке, покупающие кобылу, Дениза окончательно растерялась.

– Ваше имя? – спросила заведующая, держа наготове перо, чтобы сделать запись.

– Дениза Бодю, мадам.

– Возраст?

– Двадцать лет и четыре месяца.

И девушка повторила, подняв глаза на Муре, которого принимала за важного начальника, которого встречала всюду, куда бы ни шла, – его присутствие здесь ужасно смущало ее:

– С виду-то не похоже, но на самом деле я очень выносливая.

Все заулыбались. Один только Бурдонкль нетерпеливо разглядывал свои ногти. Впрочем, тут же воцарилось тревожное молчание.

– В каком парижском магазине вы служили раньше? – спросила заведующая.

– Да ведь я приехала из Валони, мадам.

Еще одна незадача. Обычно в «Дамское Счастье» брали девушек, проработавших хотя бы год в каких-нибудь мелких магазинах Парижа. Дениза пришла в отчаяние; она готова была уйти, положив конец этому тягостному и бесполезному допросу, если бы не мысль о братьях.

– Где же вы работали в Валони?

– У Корная.

– О, я его знаю, это солидная фирма, – бросил Муре.

Обычно он никогда не вмешивался в процедуру найма продавцов – заведующие отделами должны были сами отвечать за свой персонал. Но сейчас он, с его тонким нюхом на женщин, угадывал в этой юной девушке какое-то скрытое обаяние, грацию и нежность, неведомые ей самой. Надежная репутация магазина, где начинающие продавцы осваивали свою профессию, имела большое значение и нередко способствовала приему в «Дамское Счастье». Госпожа Орели задала следующий вопрос чуть мягче:

– А почему вы ушли от Корная?

– По семейным обстоятельствам, – ответила Дениза, краснея. – Мы с братьями лишились родителей, поэтому я и привезла их в Париж. Да вот и моя рекомендация.

Отзыв прочитали, сочли прекрасным, и Дениза воспрянула духом, как вдруг следующие вопросы повергли ее в смятение:

– У вас нет других рекомендаций, парижских? А где вы живете?

– У дяди, – прошептала девушка, не решаясь назвать его имя из страха, что здесь не примут племянницу конкурента. – У моего дяди Бодю… там, напротив…

Тут Муре встрепенулся и снова вступил в беседу:

– Как?! Вы племянница Бодю? Так это он вас сюда прислал?

– О нет!

Дениза невольно улыбнулась – таким невероятным показалось ей это предположение. И тут лицо девушки, озаренное еще не сошедшим румянцем волнения и белоснежной улыбкой чуть великоватого рта, мгновенно преобразилось. Ее серые глаза мягко засияли, на щеках показались очаровательные ямочки, и даже бледные волосы как будто ожили и встрепенулись, словно переняв простодушную радость и мужество своей обладательницы.

– Да она прехорошенькая! – шепнул Муре Бурдонклю.

Но тот лишь пожал плечами, со скучающей гримасой. Клара брезгливо поморщилась, а Маргарита повернулась к ним спиной. Одна только госпожа Орели одобрительно кивнула Муре, а тот продолжал:

– Напрасно ваш дядя сам не привел вас сюда, его рекомендации было бы вполне достаточно… Я слышал, что он на нас сердится, но, поверьте, мы мыслим шире, и, если он не может дать вам работу у себя в лавке, пусть знает, что его племяннице достаточно обратиться к нам и она будет принята… А заодно передайте господину Бодю, что я ничего не имею против него лично и, если ему угодно кого-то винить в своих неудачах, пусть сетует не на меня, а на новые принципы торговли. Объясните ему, что если он будет и дальше держаться нелепых, устаревших правил, то неизбежно пойдет ко дну.

Дениза снова побледнела. Значит, это сам Муре! Никто не назвал его по имени, он сам раскрыл себя, и теперь девушка понимала, отчего этот молодой человек вызвал у нее такое смятение, сперва на улице, потом в отделе шелков, а сейчас – здесь. Смятение, причин которого она не понимала, все больше и больше давило ей на сердце, как слишком тяжелый груз. Все истории о Муре, услышанные в доме дяди, возникли сейчас в ее памяти, возвышая этого человека, окутывая его легендой, превращая в повелителя адской машины, которая с самого утра держала ее в своих железных зубах и шестеренках. За его красивым лицом с ухоженной бородкой и глазами цвета старого золота ей мерещилась погибшая женщина, та самая госпожа Эдуэн, чья кровь обагрила камни фундамента этого здания. И Денизу снова пронзил давешний холодок; ей показалось, что она попросту боится Муре.

Тем временем госпожа Орели захлопнула журнал. В нем уже значились фамилии десяти претенденток, а ей требовалась всего одна продавщица. Но она так хотела угодить своему патрону, что и не думала колебаться. Однако кандидатуру новенькой следовало рассмотреть обычным порядком; инспектор Жув наведет справки, представит свой отчет, и лишь тогда заведующая примет окончательное решение.

А Дениза, смущенная донельзя, еще с минуту постояла не двигаясь, не зная, как ей уйти от всех этих господ. Наконец она поблагодарила госпожу Орели и, проходя мимо Муре и Бурдонкля, робко поклонилась им. Впрочем, те уже забыли о ней и даже не ответили на поклон, занявшись вместе с мадам Фредерик приталенным манто. Клара переглянулась с Маргаритой, пренебрежительно махнув рукой и тем самым дав понять, что новую продавщицу ждет не очень-то гостеприимный прием в их отделе. Дениза наверняка почувствовала у себя за спиной это враждебное равнодушие – она спустилась по лестнице в том же смятении, что и поднялась, тоскливо раздумывая, что ей делать – жалеть о том, что она пришла сюда, или радоваться? И может ли она рассчитывать на это место? Теперь девушка уже начала в этом сомневаться: пережитый страх мешал ей спокойно оценить положение вещей. В буре нахлынувших чувств самыми четкими среди всех остальных были два – испуг при встрече с Муре и любезность Ютена, единственный приятный момент этого утра, трогательная доброта молодого человека, преисполнившая ее горячей благодарности. Дениза направилась к выходу из магазина, глядя по сторонам в поисках Ютена и заранее радуясь возможности еще раз поблагодарить его хотя бы взглядом. Но его нигде не было, и это ее опечалило.

– Ну как, мадемуазель, вас можно поздравить с удачей? – робко спросил чей-то голос, когда она наконец выбралась на улицу.

Обернувшись, Дениза узнала того бледного, неуклюжего, долговязого юношу, который обратился к ней утром. Он тоже только что вышел из «Дамского Счастья» и выглядел еще более оробевшим, чем она, после того пристрастного допроса, который ему пришлось вынести.

– Ах, боже мой, я пока ничего не знаю, – ответила девушка.

– Вот и я тоже… они все так на вас смотрят, прямо страх берет!.. Сам-то я продавал кружева у Кревкёра, что на улице Мейль.

Молодые люди снова, как и утром, стояли на улице, не зная, как разойтись, и смущенно краснея. Помолчав, юноша все же преодолел робость и осмелился спросить:

– А как вас зовут, мадемуазель?

– Дениза Бодю.

– А меня Анри Делош.

Теперь, объединенные сходством своего положения, они наконец улыбнулись и пожали друг другу руки.

– Желаю удачи!

– Благодарю! И вам того же!

III

Каждую субботу, с четырех до шести, госпожа Дефорж принимала у себя близких друзей, приглашая их «на чашку чая с пирожными». Она жила в квартире на четвертом этаже, на углу улиц Риволи и Алжирской; из окон двух ее гостиных был виден сад Тюильри.

В эту субботу, когда лакей уже собирался впустить Муре в большую гостиную, тот заметил в приоткрытой двери малого салона госпожу Дефорж. Увидев его, она остановилась; Муре вошел туда и церемонно поклонился. Но как только слуга прикрыл за ним дверь, он схватил руку молодой женщины и нежно поцеловал ее.