Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 55 страниц)

– Невероятное совпадение! – прощебетала госпожа Марти. – Мы с госпожой де Бов встретились под аркадами.

– Погода хорошая, – подхватила та, – а доктор велел мне больше ходить пешком…

Она поздоровалась с мужчинами и поинтересовалась у Анриетты:

– Вы решили нанять новую горничную, дорогая?

– Нет, – удивилась госпожа Дефорж. – С чего вы взяли?

– В прихожей ожидает какая-то девушка…

– Ах, вы об этой… – Госпожа Дефорж развеселилась. – Все продавщицы напоминают домашнюю прислугу… Она пришла подправить манто.

Муре бросил на женщину острый взгляд, она же продолжила натужно-веселым тоном и рассказала, что на прошлой неделе купила вещь в «Дамском Счастье».

– Значит, вы изменили Совер?

– Это был эксперимент… Первая покупка в «Счастье» меня вполне удовлетворила, а следующая оказалась никуда не годной. Большие магазины не для меня, и я смело заявляю об этом в присутствии господина Муре… Вы не сможете угодить женщине с хорошим вкусом.

Он не стал спорить, не бросился защищать «Дамское Счастье», мысленно твердя себе: «Нет, она бы не посмела!» Бутмону пришлось взять это на себя.

– Если бы все светские дамы, которые у нас одеваются, стали похваляться покупками, вы бы очень удивились, узнав их имена, – жизнерадостным тоном произнес он. – Любую вещь по мерке мы сошьем не хуже Совера, а цена будет ниже. Впрочем, многие скажут: дешевле, значит хуже – и будут не правы.

– Итак, манто никуда не годится? – спросила госпожа де Бов. – Кстати, я, кажется, припоминаю эту девушку, хотя у вас в прихожей недостаточно света.

– Идите же, дорогая, не обращайте на нас внимания.

Анриетта небрежно махнула рукой:

– Не беспокойтесь, успеется…

Дамы продолжили обсуждать одежду из больших магазинов, потом госпожа де Бов заговорила о муже, отбывшем с инспекцией в Сен-Ло, а Анриетта очень к месту сообщила, что мадам Гибаль поехала во Франш-Конте навестить заболевшую свекровь. Госпожи Бурделе тоже не будет: в конце каждого месяца она вызывает белошвейку, чтобы перебрать детское белье. Госпожа Марти выглядела обеспокоенной. Положение ее мужа в лицее Бонапарта пошатнулось, когда выяснилось, что он дает уроки в сомнительных заведениях, где можно было купить диплом бакалавра. Бедолага выбивался из сил, чтобы обеспечить семью, в бюджете которой губительная расточительность жены то и дело пробивала брешь. Как-то раз, вечером, госпожа Марти застала мужа плачущим и решила обратиться к Анриетте Дефорж, чтобы та переговорила с директором управления министерства образования – они были накоротке – и заступилась за Марти. Анриетта пообещала все уладить, госпожа Марти рассыпалась в благодарностях и сообщила, что муж лично явится узнать о своей судьбе и поблагодарить.

– Вы выглядите усталым, – заметила Муре госпожа де Бов.

– Бизнес… – с ироничной рассудительностью повторил Валаньоск.

Муре встрепенулся, досадуя, что забылся и выдал себя. Он присоединился к дамам, снова стал любезно-учтивым и внимательным, рассказал, что ждет новой поставки кружев. Госпожа де Бов поинтересовалась ценой алансонского, предполагая сделать покупку. Она теперь экономила даже тридцать су на извозчика и возвращалась к себе совершенно разбитая. Она шла пешком в манто, которое носила третий сезон, смотрела на витрины и воображала себя в одежде из дорогих тканей, а очнувшись, приходила в отчаяние: ей так и придется носить старую одежду без надежды удовлетворить страсть к роскоши.

– Господин барон Хартман, – доложил слуга.

Анриетта обратила внимание, как тепло Муре поздоровался со вновь прибывшим гостем, а тот учтиво поприветствовал дам и пошутил, не желая, впрочем, обидеть молодого человека:

– А вы, как всегда, говорите о работе… – И добавил на правах завсегдатая: – В прихожей ждет юная прелестница… Кто она?

– Никто! – Голос госпожи Дефорж прозвучал зло, почти угрожающе. – Продавщица из магазина.

Слуга начал сервировать чай, и дверь оставалась приоткрытой. Он выходил, возвращался, расставлял на круглом столике китайский сервиз, тарелки с канапе и печеньем. В просторной гостиной горел яркий свет, смягченный зеленью комнатных растений; всякий раз, когда дверь открывалась, можно было увидеть часть прихожей. Там, в полумраке, угадывался женский силуэт. Дениза стояла неподвижно, терпеливо ожидая появления хозяйки дома, гордость не позволяла ей сесть на обтянутую кожей банкетку: она понимала, что ее унижают сознательно. За полчаса она ни разу не сдвинулась с места, не произнесла ни слова. Проходя мимо нее, дамы и барон с любопытством оглядывали тоненькую фигурку, до нее доносились отдельные слова из гостиной, обстановка оскорбляла девушку своей снобистской роскошью, но все это не могло поколебать ее непреклонной решимости быть стойкой. И тут вдруг она увидела Муре, а он, узнав Денизу, наконец понял, что к чему.

– Одна из ваших девушек? – спросил барон.

Лицо Муре осталось безмятежным, волнение выдал лишь дрогнувший голос:

– Думаю, да, но не знаю, кто именно.

– Блондиночка из отдела готового платья, – поспешила подсказать госпожа Марти. – Заместительница заведующей.

Анриетта вперила взгляд в Муре, тот ограничился коротким: «Ясно…» – и завел разговор о прибывшем накануне в столицу короле Пруссии и празднествах в его честь. Хитрость не удалась: барон снова заговорил о продавщицах, начал задавать вопросы. Откуда они обычно приезжают? Так ли испорчены, как о них говорят? Завязался спор.

– Неужели вы и впрямь считаете их благоразумными?

Муре горячо защищал честь девушек, чем очень развеселил Валаньоска. Бутмон поддержал своего шефа, сказав, что попадаются всякие, и распутницы, и порядочные, но теперь последних стало больше. Когда-то в новые большие магазины брали даже девиц с подмоченной репутацией, теперь же семьи, живущие на улице Севр, воспитывают дочерей с прицелом на будущую службу в «Бон Марше». Иначе говоря, приличное поведение – всего лишь вопрос желания и старательности. Продавщицам, в отличие от тружениц парижской панели, предоставляются стол и кров, их существование – суровое, что правда, то правда, – обеспечивают владельцы торговых домов. Самым досадным обстоятельством остается зыбкость социального положения девушек, они не лавочницы, но и не светские барышни, у них нет никакого образования, и они являют собой особый, не имеющий пока названия класс. Отсюда все беды и дурные стороны натуры.

– Отвратительные создания, – подала реплику графиня де Бов. – Иногда они ведут себя так несносно, что так и отхлестала бы по щекам!

Дамы взялись вспоминать неприятные случаи, когда у прилавков происходили самые настоящие перепалки и стычки. Женщины вечно соперничают из-за денег и красоты, продавщицы тайно завидуют богатым покупательницам, подражают их манерам, бедно одетые мещанки ненавидят служащих, одетых в шелковые платья и не желающих выказывать смирение перед теми, кто берет товара на десять су, а уважения требует на сотню франков.

– Оставим этот разговор! – призвала Анриетта. – Все девицы продают не только товары, но и себя!

Муре нашел в себе силы улыбнуться, и наблюдавший за ним барон мысленно восхитился таким самообладанием. Он перевел разговор на другую тему, принялся описывать готовящиеся торжества в честь короля Пруссии и предположил, что парижские торговцы не преминут воспользоваться событием. Анриетта молчала, разрываясь между желанием как можно дольше продержать Денизу в прихожей и страхом, что Муре покинет ее дом, раз увидел девушку. Страх победил, она встала и попросила ненадолго ее извинить, госпожа Марти обрадовалась, пообещала взять на себя обязанности хозяйки и принялась разливать чай.

– Вы ведь не торопитесь? – спросила барона Анриетта.

– Нет, мадам, у меня разговор к господину Муре, мы, с вашего разрешения, займем маленькую гостиную.

Она кивнула и вышла, прошуршав в дверях шелком черной юбки, как ящерка в кустах.

Барон воспользовался моментом, оставил дам с Бутмоном и Валаньоском и увлек за собой Муре. Стоя у окна соседней комнаты, они беседовали вполголоса о давнем проекте Октава, мечтавшего занять под «Дамское Счастье» все пространство между улицами Монсиньи и Мишодьер и улицами Нёв-Сент-Огюстен и Десятого Декабря. Он пока не получил большой угловой участок и не мог довести дело до конца, воздвигнув монументальный фасад. Триумф оставался неполным, пока парадный подъезд выходил на Нёв-Сент-Огюстен – темную улицу старого Парижа. Муре, как истинный логик, желал, чтобы «Дамское Счастье» являло себя во всем блеске на новой, залитой солнцем, оживленной улице конца века. Он упорствовал, желая, чтобы его гигантский торговый дворец господствовал над городом и отбрасывал тень, превосходящую старый «Лувр». Воплощению проекта в жизнь мешало упрямство владельцев «Ипотечного кредита», желавших конкурировать с «Гранд-отелем». Оставалось дождаться окончательной расчистки улицы Десятого Декабря, чтобы заложить фундамент, и Муре не оставлял надежды переубедить барона.

– Вчера мы снова совещались, – сообщил Хартман. – Я принес неприятное известие… Они не желают уступать.

Муре раздраженно махнул рукой:

– До чего глупо!.. Какие доводы они приводили?

– Да те же самые, что я! По сути, ваш вожделенный фасад – не более чем украшение. Новые здания увеличат площадь магазина на одну десятую, значит вы выбросите огромные деньги на рекламу.

– Реклама! – вскипел Муре. – То, что вы так пренебрежительно зовете рекламой, будет сделано из камня и всех нас переживет! За два года благодаря обороту, выросшему в десять раз, мы вернем все, что потратим сейчас! Вы говорите: «Земля пропадет…» Не имеет значения, ведь этот участок принесет нам огромную прибыль!.. Как только покупательницы перестанут устраивать давку на улице Нёв-Сент-Огюстен и устремятся к новому входу по широкой мостовой, где спокойно разъезжаются шесть экипажей, их станет намного больше.

– Да вы поэт! – рассмеялся барон. – Не то что акционеры нашего банка. Правда на вашей стороне, но господа осторожничают – ради вашей же пользы, – полагая дальнейшее расширение дела опасным.

– Ничего не понимаю… Какая, к черту, осторожность! Разве цифры продаж не убедительны? Вложив пятьсот тысяч франков, я заработал два миллиона, обернув стартовый капитал четыре раза. Потом он увеличился до четырех миллионов и обернулся десять раз, до сорока миллионов. А в этом году мы стали еще богаче – последний баланс показал, что оборот составил восемьдесят миллионов. Основной капитал, шесть миллионов, двенадцатикратно обернулся в товарах, прошедших через прилавки.

Муре говорил все громче, постукивая пальцами правой руки по ладони левой, как будто хотел прихлопнуть воображаемые миллионы, как горсть сорванной с куста малины.

– Я знаю, знаю… – перебил его барон. – Все складывается более чем успешно, но вы же не думаете, что так будет всегда?

– Отчего же… – Ответ Муре прозвучал по-детски наивно. – Капитал способен обернуться и пятнадцать раз, я уверен. А в некоторых отделах даже двадцать пять или тридцать… А потом мы что-нибудь придумаем и поддадим жару.

– Надеетесь вытянуть из Парижа все его деньги? Полагаете, это так же легко, как выпить стакан воды?

– Вот именно, друг мой! Разве не женщины владеют Парижем? А кому принадлежат они? Нам!

Барон положил руки на плечи Муре и смотрел на него, как заботливый отец.

– Вы милый человек и очень мне нравитесь, Октав, устоять перед вашим напором невозможно. Обещаю, я еще раз поговорю с партнерами и постараюсь их переубедить. До сих пор вы нас только радовали. Дивиденды изумляют Биржу… Ваша правота безусловна, лучше еще раз вложиться в ваше предприятие, чем затеваться с «Гранд-отелем».

Возбуждение Муре спа́ло, он поблагодарил барона, но не так жарко, как обычно; Хартман не мог не заметить, что собеседник чем-то озабочен и то и дело поглядывает на дверь соседней комнаты. Валаньоск понял, что деловая беседа окончена, подошел к собеседникам и услышал реплику старого сибарита:

– Думаете, они мстительны?

– Кто? – не понял Муре.

– Женщины, друг мой, женщины… Стоит им решить, что они устали принадлежать вам, и вот уже вы полностью в их власти. Рокировка!

Барон был в курсе бурных любовных приключений Октава и шутил не на пустом месте. Муре купил дом некой потаскушке, тратил огромные деньги на девок в отдельных кабинетах; впрочем, старый кутила не осуждал молодого друга, более того – его сердце радовалось.

– Я действительно не понимаю, – повторил Муре.

– Не притворяйтесь, дорогой мой! Последнее слово всегда остается за ними… Я думал: «Нет, исключено, он похваляется, мужчина не может быть настолько упрям!» И вот вы тоже попались! Возьмите от женщины все, что сумеете, отнеситесь к ней как к угольной шахте, ибо потом настанет ее черед и вы капитулируете!.. Берегитесь, Октав, она выпьет из вас всю кровь и разорит, то есть нанесет больший урон, чем сумели вы.

Валаньоск хихикнул, барон же рассмеялся в голос.

Муре улыбнулся через силу и сказал:

– Ну что же, человек должен все испробовать. Глупо держать деньги под спудом, если они есть.

– Согласен, друг мой, – ответил барон. – Развлекайтесь, пока молоды. Морализаторство – не моя стезя, а за доверенные вам капиталы я не беспокоюсь. Тот, кто вкусил разгульной жизни, рано или поздно успокаивается и решения принимает на трезвую голову… Даже разориться бывает полезно – потом можно с веселым задором снова зарабатывать состояние… Золото – пустяк, а вот любовные страдания…

Барон погрустнел, вспомнив былые чувства. За дуэлью Анриетты и Муре он наблюдал с холодным любопытством постороннего, угадывая кризис в их отношениях, связанный с Денизой, которая терпеливо ждала в прихожей.

– Страдания не для меня! – подмигнул Муре приятелям. – Хватит и того, что сорю деньгами.

Барон покачал головой и произнес небрежным тоном:

– Не изображайте отчаянного циника… Деньги – пыль, вы рискуете куда бо́льшим – частью души. Я прав, господин Валаньоск?

– Боюсь, что да, как ни жаль это признавать.

Дверь соседней комнаты открылась, и Муре не успел ответить. Мужчины обернулись и увидели улыбающееся лицо госпожи Дефорж.

– Октав! – позвала она, потом притворилась, что только что заметила барона и Валаньоска, и прощебетала: – Господа, надеюсь, вы позволите мне украсть у вас господина Муре, всего на одну минуту. Пусть отдувается за то, что продал мне дрянное манто. Эта девица из магазина тупа как пробка и неумеха к тому же… Я вас жду.

Муре предчувствовал недоброе, но вынужден был подчиниться и удалился, сопровождаемый напутствием барона:

– Дерзайте, милый Октав, мадам нуждается в вашей помощи.

Закрывая за собой дверь, Октав услышал приглушенный смех Валаньоска. Он едва справлялся с нервами, зная, что Дениза оказалась в западне ревнивой женщины. Муре боялся, ему чудился плач девушки. Не имело значения, какую пытку Анриетта уготовила ему, важна только любовь к Денизе. Он должен поддержать и утешить ее. Ни разу за всю предыдущую жизнь Муре не испытывал чувства такой силы. Обладание изящной красавицей Анриеттой тешило гордость делового человека, но в общении с ней он искал удовольствия для себя. Приятно проведя время с любовницей, он спокойно возвращался домой и ложился спать, радуясь мужской свободе и не испытывая угрызений совести. Теперь его сердце замирало от тревоги, жизнь принадлежала Денизе, и даже сон не приносил отдохновения. Девушка стала его повелительницей, в эту минуту для него существовала только она. Муре ждал тягостной сцены – ему был хорошо известен характер Анриетты, – но надеялся предотвратить скандал и заслонить Денизу от гнева госпожи Дефорж.

Они миновали пустую спальню, где стояла звенящая тишина, и Анриетта, а следом за ней Октав вошли в будуар, большую комнату со стенами, обтянутыми красным шелком, где стояли мраморный туалетный столик и большой трехстворчатый зеркальный гардероб. Окно выходило во двор, и лакей зажег газовые рожки по обе стороны от шкафа.

– Надеюсь, теперь что-нибудь получится, – небрежно-насмешливо бросила госпожа Дефорж.

Муре увидел Денизу, одетую в скромный кашемировый жакет; черная шляпка затеняла бледное лицо. В руках она держала купленное в «Счастье» манто. Девушка подняла глаза, взглянула на Октава, и ее руки чуть дрогнули.

– Помогите же мне, мадемуазель! – приказала госпожа Дефорж. – Пусть господин Муре рассудит.

Дениза подошла и подала даме манто. Во время первой примерки она наколола булавками плохо сидевшие плечи, и теперь Анриетта повернулась, чтобы взглянуть на себя в зеркало.

– Ну, что скажете? Прошу вас быть честным.

– Вещь и впрямь неудачная, – ответил Муре, желая поскорее покончить с делом. – Есть простое решение: мадемуазель снимет с вас мерку и мы сошьем другое.

– О нет, мне не нужна замена, я хочу, чтобы исправили это, и немедленно! – возразила госпожа Дефорж. – Видите, оно тесно в груди, а между плечами собирается мешком. Ну же, мадемуазель, беритесь за дело! Соображайте поскорее, это ваша работа.

Дениза принялась молча накалывать булавки. В какой-то момент ей пришлось наклониться, иначе передние полы было не одернуть. Госпожа Дефорж позволяла девушке обслуживать себя: ее лицо выражало брезгливое недовольство хозяйки, которой невозможно угодить. Она третировала Денизу как служанку, приказы отдавала сухим тоном, пытаясь уловить реакцию Муре по лицу.

– Воткните булавку вот сюда. Да нет же, рядом с рукавом, неужели не понятно? Снова все не так… Ай, осторожнее, вы меня укололи!

Октав еще два раза пытался вмешаться, но не преуспел. Его любимую унижали, причем намеренно, он восхищался ее выдержкой и гордым достоинством, и его сердце таяло от болезненной нежности. Госпожа Дефорж убедилась, что эта пара не выдаст своих чувств, и решила действовать иначе. Она улыбнулась Муре – чувственно, как любовнику, а когда у Денизы закончились булавки, сказала ему:

– Посмотрите в шкатулке из слоновой кости, там, на туалетном столике… Она пуста? Как странно… Будьте душкой, проверьте в спальне, на каминной доске, в углу у зеркала.

Анриетта давала понять, что Октав свой человек в доме, что он ночевал в ее спальне и знает, где лежат расчески и щетки. Булавки с ладони Муре она брала по одной, не отпуская его от себя, и разговаривала, понизив голос:

– У меня ведь, кажется, нет горба на спине… Дайте руку, пощупайте плечи… Ну сделайте же мне комплимент!

С лица Денизы сошли все краски, она подняла глаза и продолжила втыкать булавки. Муре видел только тяжелый пучок золотистых волос на изящном затылке девушки, но по тому, как билась жилка на шее, угадывал ее огорчение и стыд. Теперь она его оттолкнет, велит убираться к бессовестной женщине, которая не считает нужным скрывать от посторонних, что они любовники. Муре хотелось ударить Анриетту, заткнуть ей рот. Даже простолюдинка не позволила бы себе подобной фамильярности! Как теперь заставить Денизу поверить, что он забыл прежние привязанности и любит только ее?

– Зря вы упрямитесь, мадам, эта вещь никуда не годится.

Один из газовых рожков вдруг издал свист, и резкий звук отразился от стен. Влажная духота заполняла углы, в зеркалах отражались тени двух женщин на фоне красного шелка. Хозяйка не закупорила флакон духов с ароматом вербены, и он издавал печальный аромат увядающих цветов.

– Больше я ничего не смогу поправить, мадам, – распрямившись, сказала Дениза.

Девушка понимала, что силы вот-вот оставят ее. Зрение мутилось, она дважды уколола ладонь и все время терзала себя вопросом: «Возможно ли, что он специально послал меня в этот дом, мстя за отказ? Но зачем? Хотел, чтобы я увидела его любовницу?» Мысль о предательстве Муре леденила кровь; даже в самые тяжелые моменты жизни, когда им с братьями не хватало хлеба, девушка не чувствовала себя такой униженной.

Анриетта покрутилась перед зеркалом и снова начала выговаривать Денизе:

– Вы, верно, шутите, мадемуазель? Вещь сидит хуже, чем в самом начале… Перетянутая грудь делает меня похожей на кормилицу!

Доведенная до крайности, Дениза не выдержала:

– Мадам полновата, но с этим мы ничего поделать не можем.

– Не смейте дерзить мне, мадемуазель! Полновата! Надо же такое придумать! Найдите другой объект для критики.

Женщины смотрели друг на друга, дрожа от ярости. Светская дама и продавщица исчезли, остались две соперницы. Одна сорвала с себя манто и швырнула его на стул, другая не глядя бросила на мраморную доску булавки.

– Удивительно, что господин Муре терпит такое поведение… Я полагала, друг мой, что при подборе персонала вы проявляете бо́льшую щепетильность.

Дениза ответила очень мягко – к ней вдруг вернулась привычная спокойная отвага:

– Господину Муре не в чем меня упрекнуть… Если он захочет, я принесу вам извинения.

Муре был потрясен этой стычкой, но не знал, как ее прекратить. Он ненавидел, когда женщины при нем выясняли отношения, любая грубость оскорбляла его эстетическое чувство. Анриетта желала спровоцировать Октава хотя бы на выговор девушке, он не поддавался, и любовница решилась на крайнюю меру.

– Итак, теперь вы потворствуете наглой девке, смеющей грубить мне в вашем присутствии?

Две слезы скатились по щекам Денизы: она долго крепилась, но госпожа Дефорж добилась своего – бросила оскорбление в лицо и разрушила защитный барьер. Нежность затопила сердце Муре, он бережно взял руки девушки в свои и шепнул:

– Не мешкайте, дитя мое, покиньте этот дом и забудьте о нем навсегда. Да, и заберите манто, мадам купит что-нибудь получше… в другом магазине. Умоляю, вытрите слезы, вы ведь знаете, что мое уважение к вам безмерно.

Он проводил девушку до двери. Она не произнесла ни слова, но порозовела от удовольствия и пролила несколько счастливых слез.

Анриетта задыхалась от обиды и злости. Она прижимала к губам платок, чтобы не зарычать, понимая, что зашла слишком далеко и ее план провалился. Виной всему проклятая ревность… «Меня бросили ради этого жалкого создания! Унизили в присутствии продавщицы!» Оскорбленная гордость страдала сильнее остальных чувств…

– Вы ее любите? – спросила Анриетта, цедя слова сквозь зубы.

Муре расхаживал от окна к двери и обратно, пытаясь справиться с нервами, и ответил не сразу, а когда наконец остановился, произнес вежливо, холодно и коротко:

– Да, мадам.

В духоте кабинета по-прежнему свистел газовый рожок, танцующие тени больше не отражались в зеркалах, комната словно бы опустела и погрузилась в уныние. Анриетта сломалась. Она разрыдалась, упала на стул и все повторяла и повторяла, терзая в пальцах платок:

– Господи, как же я несчастна, как несчастна!

Несколько секунд Муре смотрел на нее, потом молча вышел, и она осталась одна, а вокруг, на туалетном столике и на полу, были рассыпаны булавки.

В маленьком салоне не оказалось никого, кроме Валаньоска, барон присоединился к дамам. Октав опустился на диванчик в дальнем углу и попытался успокоиться. Молодой друг подошел и встал перед ним, милосердно укрыв от любопытных взглядов. Смятение Муре развеселило Валаньоска, и он спросил:

– Развлекаешься?

Октав отозвался не сразу, но, вспомнив недавний разговор о глупой пустоте жизни и бессмысленности страданий, ответил с предельной искренностью:

– Ты ведь все понимаешь, не так ли. Они рвут мне сердце. Но раны, которые наносят нам женщины, слаще даже их ласк… Я изнемогаю, я сломлен, но как же я люблю жизнь! И я получу малышку, чего бы это ни стоило!

Валаньоск задал всего один и очень простой вопрос:

– А что потом?

– Потом?.. Это не важно, ведь она станет моей! Тебе кажется, что ты неуязвим, потому что отказываешься делать глупости и отвергаешь страдания? Простофиля!.. Попробуй сам страстно пожелать женщину, завоюй ее, а потом попытайся удержать – и познаешь райское блаженство.

Валаньоск, как завзятый пессимист, не согласился с другом.

– Стоит ли так много работать, если деньги не могут дать человеку все? – воскликнул он. – Скажи ты мне, что женщину, которая свела меня с ума, не купишь и за миллион, бросил бы все дела! Навсегда.

Муре слушал, не перебивая и не глядя на собеседника, потом взорвался, ведомый страстью и верой в собственную волю:

– Я хочу получить Денизу и получу ее, а если нет, пущусь во все тяжкие, чтобы исцелиться от любви! Процесс доставит мне удовольствие, дружище… Ты неофит, иначе знал бы, что действие прекрасно само по себе. Творить, создавать, бороться с обстоятельствами, проигрывать и побеждать – вот что радует человека, наделяет его душевным здоровьем!

– По-моему, это не более чем способ забыться, – буркнул Валаньоск.

– Пусть так… Никто не вечен, но лично я смерти от скуки предпочту гибель от страсти!

Оба рассмеялись, вспомнив давние споры в коллеже. Валаньоск стал излагать свою теорию пошлости существования, он почти кичился тем, что его жизнь напоминает стоячую воду мертвого пруда. Завтра, как и накануне, он будет скучать в своем министерстве. За три года ему прибавили к жалованью шестьсот франков, теперь он получает три тысячи шестьсот франков. Да на такие деньги и приличных сигар не купишь, разве это жизнь? А не убивает он себя по чистой лени. Муре поинтересовался, как обстоит дело с женитьбой на мадемуазель де Бов, и Валаньоск сообщил, что, несмотря на упорное нежелание тетки умирать, дело сладится: родители согласны, а ему все равно. К чему хотеть или не хотеть, если желания никогда не исполняются? Валаньоск привел в пример будущего тестя: тот думал найти в госпоже Гибаль беспечную блондинку, этакий каприз на час, а дама пользуется им, не жалея ни его сил, ни кошелька. Граф снял для нее домик в Версале и, вместо того чтобы инспектировать в Сен-Ло, проводит время там.

– Да уж, он счастливее тебя, – сказал Муре, поднимаясь на ноги.

– Ну еще бы! – воскликнул Валаньоск. – Ничто так не разнообразит жизнь, как порок.

Муре совершенно успокоился и теперь думал, как ускользнуть, чтобы никто не счел его уход бегством. Он предложил выпить чая, и они с Валаньоском отправились в большую гостиную, обмениваясь шутками. Барон Хартман поинтересовался, справились ли они с манто, и Муре объяснил, что решительно отказался участвовать в безнадежном деле. Раздались сокрушенные возгласы, госпожа Марти поспешила подать Муре чашку, а госпожа де Бов принялась ругать магазины, вечно предлагающие покупательницам слишком узкие модели одежды. В итоге Октава усадили рядом с Бутмоном, на них перестали обращать внимание, и обеспокоенный своей дальнейшей судьбой заведующий отделом наконец услышал, что господа акционеры больше не нуждаются в его услугах. После каждой фразы Муре отпивал чая с ложечки и описывал, как протестовал, как боролся, в какое отчаяние впал и даже покинул зал заседаний. Но в самом деле, не мог же он разорвать отношения с этими людьми! Побледневшему Бутмону оставалось только благодарить.

– Не понимаю, почему Анриетта так долго не возвращается! – воскликнула госпожа Марти. – Наверное, манто невозможно подправить.

Долгое отсутствие хозяйки создавало неловкую ситуацию, гости недоумевали, и когда она наконец появилась, госпожа де Бов спросила, весело рассмеявшись:

– Что, тоже сдаетесь?

– О чем вы, дорогая?

– Господин Муре сообщил, что вы никак не можете справиться с манто.

Анриетта притворилась удивленной:

– Он пошутил, я буду носить его с удовольствием.

Госпожа Дефорж подкрасила глаза и выглядела очень спокойной. Воспитание помогало ей скрывать оскорбленные чувства, она с привычной улыбкой предложила Валаньоску канапе. Только барон, который давно и хорошо знал эту женщину, заметив, что ее губы свела легкая судорога, а глаза все еще горят опасным огнем, обо всем догадался.

Госпожа де Бов тоже угостилась и сделала беззаботно-философское замечание:

– У всех свои привычки! У меня есть приятельницы, которые даже узкую ленточку покупают только в «Лувре», другие клянутся святым именем «Бон Марше»… Дело вкуса.

– «Бон Марше» немыслимо провинциален, – пробормотала госпожа Марти, – а в «Лувре» слишком тесно.

Дамы принялись с удовольствием обсуждать достоинства и недостатки больших магазинов, Муре призвали в третейские судьи, и он высказался, охарактеризовав «Бон Марше» как солидное и респектабельное учреждение, но признал, что «Лувр» посещают более элегантные дамы и господа.

– Одним словом, вы предпочитаете «Дамское Счастье», – усмехнулся барон.

– И не скрываю этого, – с невозмутимым видом отвечал Муре. – Мы любим наших покупательниц.

Дамы поддержали его, заявив, что в «Дамском Счастье» особая атмосфера, их ласкают, им потакают, так что сдаются даже самые… стойкие. Воистину, обольщение – высокое искусство.

– А как дела у моей протеже? – поинтересовалась Анриетта, решив продемонстрировать передовые взгляды. – Чем вы ее заняли, господин Муре?.. Я о мадемуазель де Фонтене. – Она взглянула на госпожу Марти и пояснила: – Эта девушка – маркиза, оставшаяся совершенно без средств.

– Теперь она подшивает образцы тканей в специальные альбомы. Получает за это три франка в день, и я собираюсь выдать ее замуж за одного из моих посыльных.

– Вот ужас! – вскричала госпожа де Бов.

Муре перевел на нее взгляд и поинтересовался спокойным тоном:

– Отчего вы так это воспринимаете, мадам? Что предпочтительнее для бедняжки – стать женой честного человека и усердного труженика или оказаться во власти негодяя, который подберет ее на панели?

Валаньоск счел нужным вмешаться и разрядить обстановку:

– Не дразните его, мадам, иначе он заявит, что всей старой французской аристократии следует заняться торговлей ситцем.

– Вы зрите в корень, дорогой друг, – откликнулся Муре, – для многих подобный конец можно было бы счесть почетным.

Дерзкий парадокс рассмешил общество, но Муре не перестал воспевать аристократию труда. На щеках графини де Бов появился легкий румянец – она была очень ограничена в средствах и с трудом переживала создавшуюся ситуацию. Госпожа Марти, в противоположность приятельнице, соглашалась с высказываниями Октава, стыдясь своего безудержного мотовства и жалея бедолагу-мужа. В этот самый момент слуга объявил о его приходе. Учитель выглядел изнуренным тяжелой работой, его сюртук лоснился от «возраста». Он поблагодарил госпожу Дефорж, которая похлопотала за него в министерстве, и опасливо покосился на Муре как на воплощенного ангела зла, несущего ему погибель. Тот обратился к нему с вопросом, чем привел в совершеннейшее замешательство:

– Труд – основа успеха, вы согласны, господин Марти?

– Труд и бережливость, – ответил тот, внутренне содрогнувшись. – Первое немыслимо без второго.

Бутмон, так и сидевший неподвижно в кресле, вдруг очнулся, встал, подошел к Анриетте и сказал – очень тихо, чтобы не слышали остальные:

– Муре меня уволил… О, очень вежливо… Клянусь, он об этом пожалеет! Я обоснуюсь рядом с Оперой и назову свой магазин «Времена года»!

Глаза женщины опасно блеснули.