Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 55 страниц)

В дверь снова постучали, девушка поспешно подняла листок и спрятала в карман. Ее пришла навестить Полина, которой смертельно захотелось поболтать, и она под каким-то предлогом улизнула из отдела.

– Как же давно мы не виделись, дорогая!

Внутренний устав запрещал девушкам находиться в комнатах в рабочее время и уж тем более закрываться там с кем-нибудь, поэтому Дениза повела Полину в конец коридора, где директор распорядился устроить гостиную. Там можно было поболтать, заняться шитьем или вышиванием в ожидании отхода ко сну. Бело-золотая комната напоминала обычный гостиничный номер. Здесь стояло пианино, круглый стол в центре, кресла и диваны в белых чехлах. Девушки редко проводили время вместе, поскольку заканчивались такие посиделки чаще всего перебранками. Маленькому фурьеристскому сообществу недоставало воспитанности и умения находить общий язык. Этим вечером в гостиной не было никого, кроме мисс Пауэл, заместительницы заведующей отдела корсетов. Она играла Шопена – не слишком хорошо! – чем и распугала остальных.

– Сами видите, нога болит меньше, – заверила Дениза. – Думаю, я вполне могу пойти поработать.

– Что за дурацкое усердие! – возмутилась Полина. – Будь у меня шанс, уж я бы понежилась в постели!

Они устроились на диванчике. Как только Денизу повысили, отношение к ней Полины изменилось, ее сердечность стала уважительной, ведь приятельница, еще недавно казавшаяся слабой и незаметной, стремительно восходила к вершинам успеха. Дениза привязалась к Полине и из двухсот женщин, работавших в магазине, доверяла лишь ей. Смятение подруги не осталось незамеченным, и Полина встревожилась:

– Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, вам показалось, все хорошо… – пролепетала Дениза, но ее невеселая улыбка свидетельствовала об обратном.

– Вы мне больше не доверяете? – огорчилась Полина. – Все совсем не хорошо, а вы не хотите облегчить душу…

И Дениза дрогнула – протянула подруге письмо:

– Вот, смотрите! Я только что получила от него.

Никогда еще они не говорили о Муре в открытую, что свидетельствовало о тайной озабоченности обеих. Полина была осведомлена обо всем и, прочитав записку, обняла Денизу за талию и прошептала:

– Буду откровенна, дорогая: я полагала, что все уже свершилось… Не злитесь, но так думают абсолютно все. Дьявольщина, он так быстро вас повысил и все время держится поблизости, не скрываясь и не таясь! – Полина наградила подругу звучным поцелуем в щеку и спросила: – Вы, конечно же, пойдете?

Дениза молча взглянула на Полину и вдруг разрыдалась, уронив голову ей на плечо.

– Успокойтесь, милая моя, нет причин так убиваться!

– Оставьте меня, оставьте, умоляю! – всхлипывала Дениза. – Ах, если бы вы знали, в какой я печали! Письмо почти убило меня… Не нужно утешений, я попла́чу, и на душе станет легче.

Полина ничего не поняла, но ужасно растрогалась и попыталась вразумить Денизу. Начать с того, что он больше не встречается с Кларой. Не доказаны и свидания с дамой на стороне. Невозможно ревновать мужчину, занимающего такое положение. Он слишком богат. Он владеет всем.

Дениза не оспаривала доводы Полины. Упоминание Клары и намек на госпожу Дефорж доставили ей такое страдание, что она больше не могла сомневаться в своей любви к Муре. Девушка словно наяву слышала голос злючки Клары, вспоминала, как госпожа Дефорж гоняла ее по магазину, всем своим видом выражая превосходство богачки.

– А вы пошли бы? – поинтересовалась она.

– Конечно! – мгновенно воскликнула Полина. – Разве можно отказаться?! – И добавила, немного подумав: – Я поступила бы так раньше, но теперь это было бы нечестно по отношению к Божэ, раз уж мы женимся.

Божэ, недавно перешедший из «Бон Марше» в «Дамское Счастье», собирался обвенчаться с Полиной в середине месяца. Бурдонклю не слишком нравились браки между сотрудниками, но разрешение все-таки дали и даже пообещали две недели отпуска.

– Ну конечно, – согласилась Дениза. – Если мужчина любит, он женится… Божэ на вас женится.

Полина весело рассмеялась:

– Божэ женится на мне, потому что это Божэ. Мы ровня… А господин Муре… Мыслимое ли дело хозяину жениться на продавщице?!

– Конечно нет! Нет, нет и нет! Это абсурд! Именно поэтому он не должен был писать мне.

Пухлое лицо Полины с маленькими нежными глазками излучало почти материнское сострадание. Она подошла к пианино, подняла крышку и сыграла одним пальцем «Короля Дагобера», надеясь отвлечь подругу от мрачных мыслей. Звуки улицы проникали в комнату с голыми стенами, казавшуюся совсем пустой из-за белизны чехлов на диване и креслах, где-то далеко заунывно кричала зеленщица, нахваливая свежий горошек. Дениза съежилась и снова горько заплакала, прикрывая лицо платком.

– Ну что вы, право, нельзя же так себя изводить! – Полина попыталась справиться с ситуацией. – И зачем только вы привели меня сюда, в вашей комнате было бы гораздо удобнее! – Она опустилась на колени и принялась отчитывать бедняжку: – Сами подумайте, сколько женщин мечтали бы оказаться на вашем месте! В конце концов, все просто: если вам что-то не нравится, скажите «нет» и не огорчайтесь! Но стоит ли рисковать всем ради удовольствия отказать патрону, ведь другой работы никто вам не предлагает!

Полина перешла на шепот, отпустила несколько шуточек на грани приличий и тут услышала шаги. Она подкралась к двери и выглянула в коридор.

– Тсс! Там мадам Орели! Я убегаю, а вам следует вытереть слезы. Ни к чему радовать сплетницу.

Оставшись одна, Дениза встала с дивана, опустила крышку пианино и постаралась успокоиться. Она не хотела, чтобы ее застали в расстроенных чувствах, и вышла из гостиной, только услышав, что госпожа Орели стучит в дверь ее комнаты.

– До чего же неразумно вы поступаете, дитя мое! – воскликнула заведующая. – Я поднялась узнать, как дела, и сообщить, что мы вполне обойдемся без вас.

Дениза заверила, что ей лучше и она будет рада чем-нибудь заняться.

– Я не стану излишне себя утомлять, сяду на стул и займусь бумажной работой.

Мадам Орели настояла, чтобы Дениза оперлась на ее руку, и они пошли вниз. Заведующая исподтишка наблюдала за девушкой, конечно же, заметила ее покрасневшие глаза и сделала выводы. Она была очень осведомленная дама.

Дениза завоевала отдел, внезапно одержав победу, на которую не надеялась. Она десять месяцев безуспешно пыталась стать своей среди продавщиц, много и тяжело работала и неожиданно для себя справилась со злокозненностью за несколько недель. Девушки стали милыми и почтительными, чему в немалой степени поспособствовала госпожа Орели, выступив в роли примирительницы сердец. Она была невероятно нежна с Денизой: ходили слухи, что заведующая отделом оказывает Муре услуги деликатного свойства и ей настоятельно порекомендовали взять девушку под свое крылышко. Но и сама Дениза пустила в ход все свое обаяние, чтобы обезоружить врагинь, а сделать это было непросто: она понимала, что повышение ей простят не скоро. Девицы сочли это несправедливым, заявляли, что Дениза «заработала его за десертом с патроном», и добавляли чудовищно омерзительные детали, что не мешало Денизе утверждать свой авторитет. Наконец сдались даже заклятые противницы, удивляясь и даже восхищаясь ее упорством, они присоединились к сонму почитателей и упоенно льстили новой заместительнице, чья мягкость и застенчивость довершили дело. Маргарита примкнула к большинству. Только Клара продолжала злобствовать, а иногда даже осмеливалась называть соперницу «растрепой», но никто больше не подхихикивал. Клара была тщеславна, ленива и во время короткого приключения с Муре вовсю манкировала работой, а когда он устал от нее (отметим, случилось это быстро), почти не расстроилась, не умея ревновать в силу бесшабашности натуры. Однако Клара считала, что Дениза «украла» у нее место госпожи Фредерик, от которого она в любом случае отказалась бы – слишком хлопотно! Лентяйка полагала, что имеет равные с Денизой права на повышение и ее обошли несправедливо.

– Глядите-ка, роженицу привели, – прошипела она, завидев госпожу Орели и Денизу.

Маргарита в ответ только плечами пожала:

– Не смешно!

В девять утра солнце согрело улицы, ослепительно-голубое небо радовало глаз, фиакры направлялись к вокзалам, а принарядившиеся горожане торопились на прогулку в парки, скверы, сады и окрестные рощи. Окна «Дамского Счастья» распахнули настежь, наполнив золотым светом залы, и учет начался. Двери заперли изнутри, прохожие заглядывали через стекла витрин и спрашивали себя, почему в залах царит деловая суета, а покупателей никто не приглашает. На всех этажах по галереям бегали продавщицы и приказчики, все кричали, бросали друг другу свертки поверх голов, и никто ничего не слышал в этом вселенском тарараме. Каждый из тридцати девяти отделов трудился, не обращая внимания на соседей, но до товаров на полках дело пока не дошло, и на полу лежало всего несколько рулонов тканей. Чтобы закончить к вечеру, следовало поднапрячься.

– Зачем вы здесь? – озабоченным тоном спросила Маргарита. – Вы навредите себе, Дениза, если не отдохнете, а за нас не волнуйтесь, мы справимся.

– Совершенно с вами согласна, – кивнула мадам Орели, – но она настояла!

Продавщицы, бросив работу, окружили Денизу, она рассказала, как подвернула ногу, все ахали и охали, пока мадам Орели не призвала их к порядку. Она усадила Денизу за стол, и девушка приготовилась записывать. В воскресенье под знамена призвали всех, кто мог держать в пальцах перо, даже посыльных, инспекторов, кассиров и конторщиков. Дениза оказалась рядом с Ломмом и посыльным Жозефом, которые писали на больших листах бумаги.

– Пять манто, драп, меховая отделка, третий размер, двести сорок франков! – выкрикивала Маргарита. – Еще четыре таких же, первый размер, по двести двадцать.

Работа возобновилась. Три продавщицы освобождали шкафы, сортировали вещи и передавали их Маргарите, она громко и четко произносила наименования и сваливала их на столы. Ломм записывал, Жозеф составлял еще один список, контрольный, мадам Орели и три ее помощницы занималась шелковыми изделиями, а Дениза записывала. Клара должна была следить, чтобы одежда занимала на столах как можно меньше места, но трудилась с ленцой, и кучи разваливались.

– Вам повышают жалованье, детка? – спросила она у девушки, поступившей на работу зимой. – Говорят, заместительница будет получать две тысячи франков, а с процентами на круг выйдет семь.

Продавщица, передавая ротонды^[35], ответила, что, если ей не дадут восемьсот франков, она уволится. По традиции прибавки объявляли на следующий после учетного день. Обнародовались цифры годового оборота, и заведующие отделами получали свой процент, если итог был выше прошлогоднего. Несмотря на шум и напряженный ритм работы, служащие увлеченно обсуждали денежный вопрос. Госпоже Орели будто бы светили двадцать пять тысяч франков, что не могло не возбуждать продавщиц. Маргарита, лучшая после Денизы, заработала четыре с половиной тысячи франков, сложившиеся из полутора тысяч жалованья и трех тысяч франков процентов. А вот Клара едва дотянула до двух с половиной тысяч за все про все.

– Мне и дела нет до прибавок! – заявила она, обращаясь к самой молоденькой из товарок. – Как только папаша отдаст Богу душу, я все здесь брошу, но меня выводит из себя то, что этой пигалице достанутся семь тысяч франков! Согласна?

Мадам Орели решила положить конец злобным выпадам Клары. Она посмотрела на нее с великолепным презрением и скомандовала:

– Хватит болтать, девушки! Здесь и без того достаточно шумно! – Она снова взялась за дело и начала выкрикивать: – Семь длинных накидок в сицилийском стиле, первый размер, по сто тридцать!.. Три шубы из сюра́, второй размер, по сто пятьдесят!.. Успеваете, мадемуазель Бодю?

– Да, мадам.

Клара сдвинула охапки одежды, освободив место для очередной партии, но вскоре бросила свое занятие ради общения с перчаточником Миньо. Он улизнул из своего отдела, чтобы занять у нее двадцать франков. Молодой человек уже был должен Кларе тридцать, которые она дала ему на следующий после скачек день, где он проиграл недельный заработок. На сей раз он профукал полученные накануне премиальные и остался с десятью су на воскресенье. У Клары при себе оказалось всего десять франков, и она охотно с ними рассталась, после чего они с Миньо поболтали о прошлой вечеринке на шестерых в одном из ресторанов в Буживале. Женщины тогда сами за себя платили, так было проще, и никто никому не был обязан. Потом Миньо пошептался с Ломмом, тот изумился беспардонности приятеля сына, но отказать не посмел и достал из кошелька десять франков. В этот самый момент госпожа Орели осознала, что больше не слышит Маргариту, огляделась, увидела Миньо и все поняла. Заведующая резким тоном приказала молодому человеку не отвлекать от работы ее сотрудников и вернуться в свой отдел. Миньо приятельствовал с ее сыном Альбером, поддерживал молодого Ломма во всех его негодяйских проделках, и госпожа Орели ужасно боялась, что однажды это плохо закончится. Получив вожделенные десять франков, пройдоха испарился, а она не удержалась от упрека в адрес мужа:

– Почему ты поддаешься на уговоры этого бесстыдника?

– Не мог же я отказать ему…

Госпожа Орели раздраженно повела могучими плечами, и кассир обреченно умолк; она же, перехватив усмешки подчиненных, строго призвала всех заняться делом.

– Пошевеливайтесь, мадемуазель Вадон, работа ждать не будет.

– Двадцать пальто, двойной кашемир, четвертый размер, по восемнадцать пятьдесят! – певучим голосом произнесла Маргарита.

Ломм снова писал, низко опустив голову. Ему стали платить девять тысяч франков жалованья, но бедняга все так же робел перед супругой, чей вклад в бюджет семьи был втрое больше.

Работа вошла в нужный ритм. Выкрикивались цифры, одежда перекидывалась на столы, но неуемная Клара придумала новую забаву: она дразнила посыльного Жозефа, расспрашивая о его пассии – продавщице из отдела образцов, бледной худой стареющей барышне двадцати восьми лет, которой покровительствовала госпожа Дефорж. Она поведала Муре трогательную историю, чтобы тот взял ее на место продавщицы: сирота, последняя из старой дворянской семьи Фонтене из Пуату, лишилась дома, оказалась на улице с отцом-пьянчужкой, сохранила свою честь, но, увы, не имеет достаточного образования, чтобы пойти в учительницы или давать уроки игры на фортепиано. Обычно Муре сразу выходил из себя, если его просили пристроить кого-нибудь из «благородных». Он считал их самыми бездарными и фальшивыми существами на свете и утверждал, что продавщицами не рождаются и этому трудному и деликатному ремеслу нужно долго учиться. Он все-таки принял на работу подопечную госпожи Дефорж, но поместил ее в отдел образцов. Ранее, желая потрафить друзьям, он дал работу двум графиням и одной баронессе: дамы паковали бандероли и клеили конверты в рекламном отделе. Мадемуазель де Фонтене получала три франка в день, что позволяло ей оплачивать комнатушку на улице д’Аржантёй. Ее печальный вид и поношенная одежда тронули нежное сердце старого солдата Жозефа, молчаливого и с виду сурового человека. Он краснел и стоически молчал, но не отрицал своих чувств, поскольку ехидные девицы собственными глазами видели его у дверей ее зала.

– Жозеф витает в облаках, – шепнула Клара, – его так и тянет к белью.

Мадемуазель де Фонтене тоже мобилизовали, она помогала в отделе приданого, и Жозеф то и дело посматривал в ее сторону. Девушки захихикали, он совсем смутился и уткнулся в бумаги, а Маргарита выкрикнула, давясь смехом:

– Четырнадцать жакетов, английское сукно, второй размер, пятнадцать франков!

Госпожа Орели в этот момент объявляла ротонды, голос Клары почти заглушил ее собственный, и она произнесла с видом оскорбленного величия, намеренно растягивая слова:

– Не так громко, мадемуазель. Здесь вам не рынок… Довольно ребячиться, не тратьте время на пустяки.

Клара отвлеклась, и катастрофа оказалась неминуемой: все манто свалились на пол, образовав на ковре живописный развал.

Мадам Орели взорвалась:

– Вы невыносимы, мадемуазель Прюнер! Неужели нельзя быть внимательнее? Соберитесь наконец!

Появление Муре и Бурдонкля произвело должный эффект: голоса зазвучали четче, перья заскрипели, а Клара принялась торопливо собирать одежду. Патрон несколько минут молча, с улыбкой наблюдал за процессом, только губы чуть подрагивали, а лицо было победительно-веселым, как всегда в дни большого учета. Он вдруг заметил Денизу и не без труда сдержал удивленный возглас. Зачем она покинула свою комнату? Он встретился взглядом с госпожой Орели, что-то для себя решил и направился в отдел приданого.

Дениза оторвалась от работы, подняла голову, увидела Муре и, не сказав ни слова, снова склонилась над бумагами. Она вслушивалась в цифры, механически делала запись и постепенно успокаивалась. Девушка справилась с подступившими слезами и взяла себя в руки, к ней вернулись спокойная отвага и мягкая, но необоримая сила воли. Дениза побледнела, но глаза смотрели ясно, руки не дрожали, а сердце подчинилось голосу рассудка.

Стрелки часов показывали десять вечера, работа в отделах не прекращалась ни на минуту, шум усиливался, но даже в этой сумятице аврала все обсуждали одну и ту же новость, которая вмиг облетела магазин: каждому продавцу стало известно, что утром Муре написал Денизе и пригласил ее на ужин. Разгласила тайну Полина. Расставшись с подругой, она пошла вниз, в кружевах встретила Делоша и, не заметив Льенара, все ему выложила:

– Готово дело, дорогой мой. Она получила письмо. Он позвал ее на ужин сегодня вечером.

Лицо Делоша стало белее мела: он все понял. Каждый день они с Полиной обсуждали ситуацию Денизы, чувства Муре и неизбежную развязку – то самое, особенное приглашение. Полина иногда сердилась на Делоша за тайное чувство к Денизе, утверждала, что та никогда не ответит на его любовь, и только плечами пожимала, когда он начинал восхвалять предмет своей страсти за сопротивление патрону.

– Нога почти не болит, она решила спуститься в отдел, так что будьте уж так любезны, уберите с лица похоронное выражение… Денизе очень повезло!

Полина удалилась, а Льенар пробормотал себе под нос, потирая руки:

– Так-так-так, все понятно… Девушка, которая растянула ногу… Значит, те, кто вчера так горячо защищал ее за кофе, были правы!

По пути в свой отдел молодой человек успел рассказать о письме четырем или пяти продавцам, после чего за десять минут об этом узнали все.

Последняя фраза относилась к сцене, которая накануне имела место в кафе «Сен-Рок». Льенар и Делош сдружились. Последний занял комнату Ютена в гостинице «Смирна», когда того повысили в должности и он снял небольшую трехкомнатную квартиру. По утрам приказчики вместе являлись на работу в «Дамское Счастье», а вечером тот, кто освобождался первым, ждал приятеля, чтобы вместе пойти домой. Их номера, расположенные по соседству, выходили окнами в темный двор-колодец, отравлявший вонью все здание. Льенар и Делош были разными людьми, но прекрасно общались. Один беспечно тратил отцовские деньги, другой экономил на всем, а объединяла их профессиональная неумелость, вследствие которой они прозябали, каждый в своем отделе, без надежды получить прибавку к жалованью. Свободное время молодые люди проводили в кафе «Сен-Рок», куда к половине девятого вечера сходились продавцы из «Счастья». Табачный дым поднимался к потолку, стучали костяшки домино, звучал смех, все говорили разом и очень громко. Пиво и кофе текли рекой. В левом углу Льенар заказывал дорогие кушанья, Делош растягивал кружку пива на четыре часа.

Делош услышал, как сидевший за соседним столиком Фавье говорит о Денизе гадости, объясняя, что она «заарканила» хозяина, высоко задирая юбки на лестнице. Делошу хотелось надавать ему оплеух, но он сдерживался, пока подлец не добавил, что «малышка каждую ночь бегает к любовнику». Тут он не стерпел.

– Грязный мерзавец!.. Он врет, слышите, он все наврал! – Голос Делоша дрожал и срывался на крик, выплескивая на окружающих всю его душевную муку. – Я ее знаю, очень хорошо знаю… Ей всегда нравился только господин Ютен, хоть он этого и не замечает и никогда даже мизинцем до нее не дотрагивался!

Сильно дополненный и переиначенный пересказ этого происшествия здорово повеселил магазин перед тем, как стало известно о записке Муре. Первым посвященным оказался продавец из отдела шелков, где учет шел своим чередом. Фавье и два других приказчика освобождали полки, стоя на табуретах, и передавали рулоны Ютену, тот, проверив этикетки, выкрикивал цифры, после чего бросал ткань на пол, так что очень скоро у него под ногами образовались волны цвета осенней листвы. Другие служащие записывали, Альбер Ломм, бледный после бессонной ночи в кабачке близ Ла-Шапель, был на подхвате. Солнце заглядывало в зал через стеклянную крышу, и Бутмон крикнул, не отрываясь от работы:

– Пусть кто-нибудь задернет шторы, не то мы все тут расплавимся!

Фавье, пытавшийся в этот момент добраться до дальнего рулона, сердито буркнул в ответ:

– Еще бы не расплавиться, в такую-то погоду! В те дни, когда мы проводим учет, дождя не бывает!.. Мы сидим взаперти, как рабы на галерах, а весь Париж дышит свежим воздухом!

Он передал рулон Ютену. На ярлык после каждой продажи заносили оставшийся метраж, что значительно упрощало работу. Заместитель заведующего выкрикнул:

– Пестрый шелк, мелкая клетка, двадцать один метр, по шесть пятьдесят!

Шелк отправился в общую кучу, и Ютен продолжил разговор с Фавье, задав волновавший его вопрос:

– Значит, он собирался наподдать вам?

– Именно так. Я спокойно пил пиво, а он вдруг стал орать… Не стоило ему так горячиться, малышка сегодня получила приглашение на ужин… Все только о том и говорят.

– Неужели у них пока ничего не было?!

Фавье протянул ему очередной рулон:

– Невероятно, не правда ли? А все вокруг готовы были руку дать на отсечение, что они давным-давно столковались!

– Тот же артикул, двадцать пять метров! – сообщил Ютен.

Раздался глухой звук падения, и он добавил, понизив голос:

– Вам ведь известно, какую жизнь она вела у старого безумца Бурра?

Теперь, не прерывая работы, веселился весь отдел, каждый произносил имя девушки, тянул шею, пытался заглянуть к соседям и только что не облизывался от вожделения. Записной любитель пикантных историй Бутмон тоже не удержался от остроты весьма гадкого свойства. Взбодрившийся Альбер заявил, что видел новоиспеченную заместительницу с двумя военными в Гро-Кайу. Появился Миньо, раздобывший двадцать франков, отдал десять Альберу и уговорился с ним о встрече на вечер – деньги невеликие, но пирушку устроить можно. Красавчик Миньо выразился так грубо, услышав о письме Муре, что даже Бутмон счел нужным вмешаться:

– Не забывайте о приличиях, господа. Не наше дело судить да рядить. За работу, Ютен.

– Пестрый шелк, мелкая клетка, тридцать два метра, по шесть пятьдесят! – выкрикнул тот.

Запись возобновилась, ткани прибывали, как речная вода в разлив, без конца звучало слово «шелк». Фавье бросил, понизив голос:

– То-то дирекция обрадуется, когда узнает, сколько осталось шелка! Жирдяй Бутмон, может, и бьет все рекорды по закупкам среди парижских собратьев, но продавец он никакой.

Ютен довольно улыбнулся и молча дружелюбно кивнул. Когда-то он сам пристроил Бутмона в «Дамское Счастье», чтобы сместить Робино. А теперь интриговал, чтобы получить его должность. Новых приемов не использовал – наушничал начальству, распространял мерзкие слухи, выставлялся, демонстрируя излишнее усердие, одним словом, строил козни под маской любезного плута. Тощий, холодный и злобный Фавье не обманывался насчет благосклонности Ютена и смотрел исподлобья, словно решал, как уничтожить коренастого коротышку после того, как тот съест Бутмона. Он рассчитывал получить место заместителя, если Ютен возглавит отдел, а дальше будет видно. Они прикидывали возможную прибавку к жалованью: Бутмон надеялся получить тридцать тысяч, Ютен – десять, а Фавье – пять с половиной. Оборот отдела увеличивался с каждым сезоном, новая должность означала вдвое больше денег, совсем как у офицеров в период военной кампании.

Бутмон вдруг вышел из себя и воскликнул:

– Мы что, так и будем до бесконечности возиться с легкими шелками? Весны все равно нет, вода все льет и льет с небес! Кажется, спрос был исключительно на черный цвет.

Пухлое улыбчивое лицо Бутмона омрачилось при взгляде на шелковую груду на полу, а Ютен звонко, тоном триумфатора повторял:

– Пестрый шелк, мелкая клетка, двадцать восемь метров, по шесть пятьдесят!

У Фавье так устали руки, что последнюю полку он освобождал медленно, но все-таки не преминул спросить у Ютена:

– Совсем забыл… Вы знали, что заместительница госпожи Орели неровно к вам дышала?

– Не может быть! – изумился молодой человек.

– Все выболтал глупец Делош… Впрочем, я припоминаю, какие томные взгляды она на вас бросала.

Ютен, получив повышение, отказался от кафешантанных певичек в пользу учительниц. Сообщение Фавье ему безусловно польстило, но ответ он дал презрительным тоном:

– Мне нравятся девушки попышнее, дружище, и я не так всеяден, как наш патрон.

– Плотная тафта, белая, тридцать пять метров, по восемь семьдесят пять! – крикнул он.

– Ну слава богу! – облегченно выдохнул Бутмон.

Зазвонил колокол – вторую смену звали на обед. Фавье слез с табурета и не без труда перешагнул через лежавшие на полу ткани, его место занял другой продавец. Так было во всех отделах: коробки, полки и шкафы постепенно освобождались, а все пространство – под ногами, на столах и между столами – занимали товары. В отделе белья тяжело плюхались на пол стопки коленкора, из галантереи доносился глухой стук картонных коробок, а в мебельном двигали столы, стулья, диваны и комоды. Пронзительные голоса сливались воедино, в воздухе летали цифры, огромное здание напоминало сейчас январский лес, где ветер мечется в обледенелых ветках.

Фавье добрался до лестницы, ведущей к столовым: после расширения их переместили в новые здания. Поднявшись на пятый этаж, он догнал Делоша и Льенара, обернулся к шедшему следом Миньо и высказался насчет меню, написанного мелом на черной доске:

– Дьявольщина, вот что значит день учета! Пируем, господа! Цыпленок или рагу из баранины плюс артишоки в масле!.. Ну, баранина вряд ли пойдет на ура!

Миньо усмехнулся и спросил:

– Предпочитаешь курочку?

Делош и Льенар получили свои порции и отошли, а Фавье наклонился к окошку и громко произнес:

– Цыпленок.

Обслужили его не сразу. Один из поваров порезал палец, вот и пришлось ждать. Фавье разглядывал огромное помещение: в самом центре находилась плита, над ней по крепившимся к потолку рельсам двигались на блоках и цепях гигантские котлы, такие и четверо здоровых мужчин не подняли бы, даже объединив усилия. На железных лесенках стояли одетые в белое повара и шумовками на длинных ручках снимали пену с вечернего бульона в чугунных котлах. Вдоль стен располагались решетки для жарки, напоминавшие орудия пытки средневекового палача, кастрюли, куда вполне могла поместиться баранья туша, приспособления для подогрева посуды и мраморная чаша, в которую тонкой непрерывной струйкой текла вода. Слева находилась мойка с каменными корытами размером с бассейн. Справа – кладовая, где на стальных крюках висели красные говяжьи туши. Щелкала, как мельница, картофелечистка, подручные тянули за собой две тележки с листовым салатом, чтобы поставить туда, где попрохладнее.

– Цыпленок, – нетерпеливо повторил Фавье, обернулся и сообщил стоявшим сзади: – Один из поваров порезался… Отвратительное зрелище, кровь попадает на еду.

Миньо захотел взглянуть, приказчики смеялись, толкали друг друга, а двое друзей, прильнув к окошку, делились впечатлениями о кухне, где даже вертелы и шпиговальная игла были великанских размеров. Здесь каждый день готовили и подавали две тысячи завтраков, столько же обедов, и число служащих неуклонно увеличивалось. Это коллективное чрево ежедневно поглощало больше полутора тонн картошки, сто двадцать литров масла, шестьсот килограммов мяса, три бочки пива и порядка семисот литров вина, его разливали у стойки.

– Вот и дождались, – буркнул Фавье, когда дежуривший на раздаче повар достал из миски ножку и положил ее на тарелку.

– Цыпленок, – повторил Миньо.

Им налили вина, и они пошли к столу, а у окошка выдачи звучало: «Цыпленок! Цыпленок! Цыпленок!» И повар накалывал вилкой куски и клал на тарелки.

Столовая для приказчиков располагалась теперь в просторном зале, где на длинных столах красного дерева расставляли, параллельно друг другу, пятьсот приборов для каждой из трех смен. В торцах зала стояли столы инспекторов и заведующих отделами, а в центре возвышался прилавок с гарнирами и добавочными порциями. Большие окна на правой и левой стене освещали галерею, потолок четырех метров в высоту выглядел низким в сравнении с остальными размерами. Стены были выкрашены в светло-желтый, единственным украшением столовой были салфетницы. В следующем зале кормили посыльных и кучеров, не по расписанию, а по мере необходимости.

– Эй, Миньо, вам тоже досталась ножка! – удивился Фавье, устраиваясь напротив приятеля.

Вокруг них рассаживались другие приказчики. Скатерти были не в заводе, и донца тарелок весело постукивали о столешницу. Слышались возгласы и смех – куриных ножек и впрямь оказалось слишком много.

– А мы и не знали, что вывели новую породу птичек из одних только ножек! – пошутил Миньо.

Неудачники, которым достались куски спинки, злились, хотя кормить с недавних пор стали значительно лучше. Муре перестал привлекать стороннего подрядчика, он сам управлял кухней, как одним из отделов магазина; здесь были шеф, заместители и инспектор, средств уходило больше, но персонал, получавший вкусное и обильное питание, заботу оценил. Подобный расчет опирался на человеколюбивый практицизм и долго приводил в уныние Бурдонкля.

– Вообще-то, цыпленок очень неплох, – высказался Миньо и спросил: – Я сегодня дождусь хлеба или нет?

Сделав круг, краюха дошла до Миньо, он отрезал себе кусок и воткнул нож в корку. В зале то и дело появлялись опоздавшие: все работали без отдыха и сильно проголодались. Звякали вилки, булькало вино. Стучали по столешницам стаканы, пятьсот едоков жевали, энергично двигая челюстями, и звучно глотали.

Делош сидел между Божэ и Льенаром, лицом к лицу с Фавье. Они обменялись неласковыми взглядами, и соседи начали перешептываться, обсуждая их давешнюю ссору. Общий смех вызвала очередная злая шутка судьбы. Вечно голодный Делош, которому за столом всегда доставался худший кусок, на сей раз получил шею цыпленка и кусок хребта, но и не подумал протестовать, только откусывал большие куски хлеба и мастерски обгладывал шею, как человек, имеющий уважение к еде.