Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 55 страниц)

Этот роскошный чертог султана был обставлен креслами и диванами, обтянутыми верблюжьей кожей, с каймой из пестрых ромбов или грубо намалеванных роз. Турция, Аравия, Персия, Индия – все они представляли здесь свои сокровища. Ради этого убранства завоеватели некогда опустошали дворцы, грабили мечети и базары. В расцветке поблекших старинных ковров преобладали золотисто-рыжие оттенки – напоминание о жгучей жаре, о рдеющих углях костра, о сочных красках изделий старых мастеров. Все легенды и видения Востока таились в роскоши этого древнего искусства, в неистребимом запахе шерстяных ковров, который они принесли из своих пыльных и знойных стран.

В этот понедельник, в восемь часов утра, Дениза должна была приступить к работе; войдя в магазин, изумленная девушка застыла на пороге, не узнавая вестибюля в этом цветистом восточном мирке, напоминавшем гарем. Один из служителей проводил ее на верхний этаж и передал мадам Кабен, занимавшейся уборкой и следившей за порядком в комнатках продавщиц; та указала ей седьмой номер, куда уже принесли сундучок Денизы. Комната представляла собой тесную мансарду с подъемным слуховым оконцем, выходившим на крышу; в ней стояли узенькая кровать, шкаф орехового дерева, туалетный столик и пара стульев. Два десятка таких каморок тянулись вдоль коридора с голыми стенами, напоминавшего монастырский; здесь обитали двадцать продавщиц, не имевших родни в Париже; остальные пятнадцать жили кто где, у теток или у вымышленных кузин. Дениза торопливо сбросила свое тонкое шерстяное платьице, поношенное, заштопанное на локтях, – единственное, которое было у нее в Валони, – и надела униформу своего отдела – черное шелковое платье, ожидавшее девушку на кровати; его пришлось подгонять по ее худенькой фигурке. Тем не менее оно оказалось ей широковато, да и плечи немного свисали. Но Дениза так спешила, так волновалась, что не обратила внимания на эти огрехи, – ей было не до кокетства. Никогда в жизни девушка еще не носила шелковых платьев. И когда она, принаряженная таким образом, спускалась по лестнице, ее ужасно смущала блестящая шелковая юбка, которая, чудилось ей, нескромно шуршала на весь магазин.

А внизу, в отделе, куда входила Дениза, разгоралась ссора, и она с порога услышала пронзительный голос Клары:

– Мадам, но я же пришла раньше ее!

– Неправда! – возражала Маргарита. – Она меня оттолкнула в дверях, когда я уже стояла на пороге!

Причиной скандала была запись в журнале о времени прихода продавщиц – от этого зависела их очередность в обслуживании покупательниц. Продавщица расписывалась в нем, а после ухода клиентки переносила свою фамилию в конец списка. В конце концов мадам Орели приняла сторону Маргариты.

– Вечная несправедливость! – злобно буркнула Клара.

Однако появление Денизы моментально примирило девиц – они переглянулись и презрительно фыркнули: ну и чучело! Девушка неловко расписалась в журнале – она попала в самый конец очереди обслуживания. Тем временем мадам Орели с недовольной миной оглядела ее и наконец бросила:

– Да в вашем платье, милая моя, свободно уместились бы две таких, как вы! Придется его ушивать еще раз… И потом, такие платья нужно уметь носить. Ну-ка, идемте со мной, я вас хоть как-то приведу в божеский вид.

И она поставила девушку перед одним из высоких зеркал, висевших между шкафами, набитыми готовым платьем. Просторное помещение с этой чередой зеркал, резными дубовыми панелями и красным паласом в крупных разводах походило на заурядный гостиничный салон, по которому проходит нескончаемый поток постояльцев. Это сходство усугубляли еще и продавщицы, одетые в одинаковую шелковую униформу, с одинаковыми казенно-любезными минами, не смевшие присесть: дюжина стульев, расставленных по салону, предназначалась только покупательницам. У каждой из них на груди, между двумя верхними пуговицами корсажа, торчал грифелем кверху большой заточенный карандаш, а из кармана выглядывал белый краешек чековой книжки. Многие девицы позволяли себе носить украшения – кольца, броши, цепочки, однако главным проявлением кокетства и единственной дозволенной роскошью, хоть как-то скрашивающей унылое однообразие обязательной черной одежды, были их волосы – пышные прически, дополненные шиньонами или накладными косами, если не хватало своих, искусно уложенные, заметные издалека.

– Ну-ка, затяните пояс потуже! – командовала мадам Орели. – Так у вас платье хотя бы не будет собираться горбом на спине… А ваши волосы – да можно ли так измываться над ними?! Они выглядели бы великолепно, захоти вы привести их в порядок.

И в самом деле, пепельно-белокурые волосы Денизы были единственным ее украшением. Когда она их распускала, они спадали до щиколоток, но причесывать их было истинным мучением – девушка безжалостно скручивала пряди в жгуты и скалывала на голове длиннозубым роговым гребнем. Клара, завидуя этой буйной гриве, подняла ее на смех: вы только гляньте – ни дать ни взять стог сена, да еще и кривобокий! Она подозвала продавщицу из бельевого отдела, девушку с широким добрым лицом. Эти секции вечно враждовали между собой и заключали перемирие лишь в тех случаях, когда можно было кого-нибудь высмеять.

– Мадемуазель Кюньо, вы только посмотрите на эту копну! – приговаривала Клара, которую Маргарита подталкивала локтем, притворяясь, будто давится от смеха.

Но девушка вовсе не желала потешаться над новенькой. Взглянув на Денизу, она припомнила, как ей самой доставалось в первые месяцы работы.

– Ну и что тут смешного? Такой «копной» у нас мало кто может похвастаться, – сказала она и вернулась в свой отдел, оставив девиц ни с чем.

Дениза, услыхавшая их разговор, с благодарностью посмотрела ей вслед. Напоследок мадам Орели вручила девушке чековую книжку с ее фамилией, добавив:

– Ну ладно, надеюсь, завтра вы будете выглядеть приличнее… А сейчас усваивайте порядки нашего отдела, ждите своей очереди заняться с клиенткой. Сегодня нам предстоит трудный день, вот и увидим, на что вы способны.

Однако пока отдел пустовал – сюда мало кто наведывался в такой ранний утренний час. Продавщицы бродили без дела, готовясь к утомительному послеполуденному наплыву покупательниц. Дениза, не зная, чем заняться, и боясь, что ее обвинят в безделье, очинила карандаш и засунула его, по примеру остальных, между пуговицами лифа. Она мысленно подбадривала себя: ведь ей непременно нужно было добиться этого места. Накануне девушке объявили, что жалованье ей пока не полагается: она будет работать только за стол и жилье, получая на руки лишь процент со стоимости проданных ею вещей. Дениза надеялась зарабатывать до тысячи двухсот франков в год; она слышала, что опытные продавщицы получали даже две тысячи, если очень усердствовали. Ее бюджет был заранее строго расписан: сто франков в месяц позволили бы оплачивать пансион Пепе, и, кроме того, нужно было содержать Жана, которому хозяин пока не платил ни гроша; а если очень уж повезет, она и себе могла бы прикупить что-нибудь из одежды и белья. Однако, чтобы заработать такие большие деньги, нужно было показать себя усердной и выносливой, не обращать внимания на злые выпады товарок и, если потребуется, с боем вырывать у них свою долю прибыли. Дениза уже мысленно готовилась к этой борьбе, как вдруг увидела высокого молодого человека, который улыбнулся ей, проходя через их комнату; это был Делош, которого накануне взяли на работу в отдел кружева. Дениза улыбнулась ему в ответ, радуясь этой дружеской встрече, – она сочла ее добрым предзнаменованием.

В половине десятого колокол созвал на завтрак первую смену продавцов. Через некоторое время он возвестил начало второй смены. А клиентки все не шли. Мадам Фредерик, помощница заведующей, унылая, чопорная вдова, любившая предсказывать всякие несчастья, уже сулила всем пропащий день: никто не придет, можно запирать шкафы и расходиться; это пророчество омрачило бесцветное лицо Маргариты, падкой на деньги, зато Клара, с ее вольным нравом непокорной кобылы, уже мечтала о прогулке в Верьерском лесу, если распродажу постигнет крах. Что касается мадам Орели, то она молча расхаживала по пустому отделу с величественным видом Цезаря, готового нести ответственность и за победу, и за поражение своих легионов.

К одиннадцати часам в отдел заглянули несколько дам. Наконец появилась еще одна клиентка – настала как раз очередь Денизы.

– Толстуха из провинции, та самая, – шепнула Маргарита.

Это была женщина лет сорока пяти, время от времени приезжавшая в Париж из какой-то глуши, где она долго откладывала деньги, а прибыв в столицу, прямо с вокзала отправлялась в «Дамское Счастье», чтобы потратить там свои сбережения. Она очень редко заказывала товары почтой – ей нравилось их видеть, ощупывать, она закупала все, что могла, вплоть до иголок, которые, по ее словам, стоили бешеных денег в их городишке. Эту клиентку знал весь магазин; говорили, что ее зовут мадам Бутарель и живет она в Альби^[21], но все остальное – ее положение в обществе, ее жизнь – никого не интересовало.

– Как поживаете, сударыня? – ласково спросила мадам Орели, устремившись к покупательнице. – Чего вы желаете? Вас сейчас же обслужат. – И, обернувшись, позвала: – Барышни!

Дениза уже было направилась к даме, но Клара оказалась проворнее. Обычно она работала с ленцой – жалованье ее не интересовало, ей удавалось получать куда больше на стороне, притом без всяких усилий. Но сейчас ей не терпелось перехватить клиентку у новенькой.

– Простите, но это моя очередь, – возмутилась Дениза.

Однако мадам Орели остановила ее строгим взглядом, бросив:

– Что это еще за очереди?! Здесь я начальница. А вы смотрите и учитесь, как нужно обращаться с постоянными клиентками!

Дениза отступила назад, глотая подступившие слезы; она отвернулась к окну, чтобы скрыть отчаяние, и стала смотреть на улицу. Почему они мешают ей работать? Неужели все они сговорились отбивать у нее выгодных клиенток? Девушку мучил страх перед будущим, она чувствовала себя беспомощной перед царившей здесь низкой корыстью. В горестном сознании своего бессилия она приникла лбом к холодному стеклу, глядя на «Старый Эльбёф» и думая: не лучше ли было бы уговорить дядю взять ее к себе? Может, он и сам этого хотел – недаром же вчера, накануне, он выглядел таким подавленным. А теперь она, безнадежно одинокая, очутилась здесь, в этом гигантском магазине, где никто ее не любил, где она чувствовала себя оскорбленной и потерянной; Пепе и Жан, которые никогда не расставались с сестрой, жили у чужих людей, и эта разлука усугубляла ее горе; сквозь две крупных слезы, которые она едва сдерживала, улица расплывалась перед ней в каком-то тумане.

Тем временем у нее за спиной бубнили голоса.

– В этом манто я выгляжу горбуньей, – недовольно ворчала госпожа Бутарель.

– Мадам ошибается, – возражала Клара, – оно сидит прекрасно… Разве что мадам предпочитает не манто, а шубу…

Дениза вздрогнула от чьего-то прикосновения и оглянулась: это была мадам Орели, строго смотревшая на нее.

– Так-так, вам что, нечего делать? Почему вы пялитесь в окно? Нет, это никуда не годится!

– Но ведь мне помешали заняться этой покупательницей, мадам!

– Ну, раз у вас нет другой работы, займитесь для начала укладкой вещей.

Стараясь угодить нескольким заглянувшим сюда покупательницам, для них опустошили чуть ли не все шкафы, и теперь на двух длинных дубовых столах, один у правой, другой у левой стены, громоздились кучи одежды – манто, шубы, ротонды, платья всех размеров и расцветок. Дениза покорно начала разбирать их, аккуратно складывать или развешивать в шкафах. Такую несложную, но трудоемкую работу обычно поручали начинающим. Но Дениза не протестовала, зная, что здесь требуют беспрекословного подчинения, и надеясь, что начальница все-таки соблаговолит позволить ей продажу, как, видимо, и хотела вначале. Она все еще занималась укладкой вещей, как вдруг появился Муре. Дениза вздрогнула и покраснела; при мысли о том, что он может с ней заговорить, бедняжку снова охватил непонятный страх. Но Муре даже не взглянул на нее, он давно забыл об этой тщедушной девушке, которую поддержал под влиянием минутной симпатии.

– Мадам Орели! – коротко позвал он.

Он был бледен, однако его светлые глаза все еще горели решимостью. Обходя магазин, Муре всюду видел пустые отделы и пытался побороть страх поражения, грозивший разрушить его упрямую веру в удачу. Правда, часы едва отзвонили одиннадцать, а он знал по опыту, что наплыва покупателей следует ожидать не ранее полудня. И тем не менее его мучила тревога: на других распродажах оживленная торговля начиналась уже с утра, а он сейчас не видел даже обычных клиенток из этого квартала – небогатых женщин, которые часто по-соседски захаживали в его магазин. И Муре, несмотря на свою кипучую энергию делового человека, уподоблялся сейчас тем великим полководцам, коих перед самой битвой вдруг охватывал суеверный страх. Все кончено, поражение неизбежно, думал он, сам не зная почему; ему чудилось, что оно написано даже на лицах женщин, проходивших мимо «Дамского Счастья».

И как раз в этот момент мадам Бутарель, которая всегда что-нибудь да покупала, направилась к двери со словами:

– Нет-нет, мне здесь ничего не нравится… Я посмотрю… подумаю…

Муре проводил ее взглядом и отвел в сторонку мадам Орели, подошедшую на его зов. Они обменялись несколькими словами, и она огорченно всплеснула руками, видимо посетовав, что торговля никак не идет. С минуту они постояли, скорбно глядя друг на друга, подавленные такими же сомнениями, какие генералы скрывают от своих солдат. Потом Муре, встряхнувшись, громко сказал:

– Если вам не хватит продавщиц, возьмите девушку из мастерской… Все-таки какая-никакая помощь…

И он в отчаянии продолжил обход магазина. С самого утра он избегал встреч с Бурдонклем, чье паническое настроение бесконечно раздражало его. Но, выйдя из бельевого отдела, где продажи шли совсем скверно, Муре столкнулся с помощником, и тот начал изливать на него все свои страхи. Муре взорвался и послал его к черту в ярости, которую обрушивал в черные часы даже на своих заместителей:

– Оставьте меня в покое! У нас все хорошо! А паникеров я просто вышвырну вон!

Муре вышел на лестничную площадку и остановился. Отсюда, сверху, он видел весь магазин – и отделы второго этажа, и секции первого. Безлюдные помещения второго опять повергли его в уныние: какая-то старая дама, перерыв все коробки с кружевами, так ничего и не купила; а в бельевом отделе три голодранки бесконечно долго выбирали воротнички по восемнадцать су. Однако внизу, в крытых галереях, где полутьму разгонял дневной свет, лившийся в окна, народу как будто прибавилось. Правда, пока это была жиденькая вереница людей, которая медленно тянулась вдоль прилавков, то и дело прерываясь; в секциях галантереи и трикотажа уже теснились женщины, хотя в основном из простонародья; зато секции полотняных и шерстяных тканей практически пустовали. Служители в своих зеленых ливреях с большими медными пуговицами переминались с ноги на ногу в ожидании покупателей. Временами то тут, то там проходил с церемонным видом инспектор в тугом белом галстуке. У Муре сжималось сердце при виде безлюдного холла: свет проникал туда через витраж с матовыми стеклами, которые размывали его, дробили, уподобляя мелкой белой пыли, висящей в воздухе, – казалось, от этого отдел шелков погрузился в заколдованный сон, в гулкое безмолвие часовни. Единственными звуками, чуть слышными, тающими в волнах тепла, исходящего от калориферов, были только шаги служителей, перешептывание, шорох юбок какой-нибудь покупательницы. Тем временем экипажи стали подъезжать все чаще: цокот копыт внезапно стихал, громко хлопали дверцы. С улицы доносился нарастающий гул, у витрин собирались зеваки, площадь Гайон была уже забита фиакрами, толпа снаружи росла. Но Октаву Муре, хоть он и корил себя за страх при виде кассиров, сидевших без дела в своих будках, и пустующих столов с мотками бечевки и оберточной бумагой для упаковки товаров, все-таки чудилось, что огромная, пущенная им в ход машина вот-вот даст сбой и начнет остывать.

– Вы только гляньте наверх, Фавье, – шепнул Ютен, – там наш патрон… И вид у него какой-то унылый.

– Еще бы, черт побери! – ответил Фавье. – Вы представляете: я с утра ничего не продал!

Оба приказчика в ожидании клиентов перекидывались короткими фразами шепотом, не глядя друг на друга. Остальные продавцы отдела по приказу Робино занимались тем, что выкладывали на прилавки отрезы «Парижского счастья»; тем временем Бутмон вел длительную беседу с какой-то худощавой женщиной, делая вид, будто принимает от нее выгодный заказ. Вокруг них на изящных этажерках были разложены кипы шелка, каждая в кремовой оберточной бумаге, что придавало им сходство с брошюрами огромного формата. Соседние прилавки были завалены переливчатыми материями – шелком, муаром, атласом, бархатом, – и эта симфония нежных и сочных красок придавала им сходство с газоном, усыпанным скошенными цветами. Это был самый изысканный отдел, подлинный храм искусства, где все эти невесомые, воздушные ткани создавали атмосферу утонченной роскоши.

– Я обязательно должен раздобыть сотню франков на будущее воскресенье, – объявил Ютен. – Если я не буду зарабатывать двенадцать франков в день, мне конец… Вся моя надежда была на эту их распродажу!.. Будь я проклят, если не выставлю первую же клиентку на двадцать метров «Парижского счастья»!

– Сто франков?! Ничего себе! – воскликнул Фавье. – Мне хватило бы пятидесяти или шестидесяти… Вы что же, содержите шикарных женщин?

– Да нет, старина. Представьте себе: я заключил пари и проиграл… И теперь должен угостить пятерых знакомых – двух мужчин и трех женщин.

Они еще немного поболтали о том, чем занимались вчера и что собираются делать в будущее воскресенье. Фавье играл на скачках, а Ютен увлекался греблей и оплачивал услуги кафешантанных певичек. Оба одинаково нуждались в деньгах, думали только о них и всю неделю старались отбить проценты с продаж у товарищей, с тем чтобы спустить все заработанное в воскресенье. Эта беспощадная борьба за проценты занимала все их мысли. Взять хоть этого наглеца Бутмона – подумать только: перехватил у них мастерицу от мадам Совер, ту самую худосочную бабенку, с которой он только что болтал: выгодное дельце, две-три дюжины отрезов, никак не меньше, ведь эта великая портниха обшивает самых богатых дам Парижа!.. Да и Фавье не повезло – Ютен только что увел у него покупательницу.

– Ну и наглец! Ладно, я ему это припомню, – проворчал Ютен, который метил на место Робино и пользовался любым случаем, чтобы восстановить против него всех подчиненных. – С каких это пор начальник и его заместители самолично занимаются продажами?! Попомните мои слова, старина: если я когда-нибудь стану помощником главного, вы увидите, как я буду обходителен с приказчиками!

Этот низенький толстый нормандец, услужливый и любезный, усиленно разыгрывал из себя добряка. Фавье недоверчиво покосился на него, но сохранил свое флегматичное, желчное спокойствие и коротко ответил:

– Знаю… Мне лучшего и не надо. – Но тут он приметил входившую женщину и добавил полушепотом: – Внимание! Она к вам!

В отделе появилась багроволицая дама в желтой шляпке и красном платье. Ютен с первого взгляда определил: эта ничего не купит. Он проворно нагнулся, якобы желая завязать распустившийся шнурок ботинка, и прошептал снизу, из-под прилавка:

– Ну нет, благодарю покорно, пускай достается кому угодно, только не мне! Лучше я встану в конец очереди!

Но тут его окликнул Робино:

– Чья очередь? Кажется, Ютена?.. Куда он подевался, этот Ютен?

И поскольку тот упорно не отзывался, багроволицей дамой пришлось заняться следующему по очереди приказчику. Она и впрямь хотела только посмотреть образчики материи да узнать цены, однако задержала продавца более чем на десять минут, донимая его вопросами. И тут помощник заведующего увидел Ютена, вставшего из-за прилавка. Как раз в эту минуту появилась еще одна покупательница, и молодой человек кинулся к ней, однако Робино остановил его, строго сказав:

– Нет, сударь мой, ваша очередь прошла… Я вас звал, а вы спрятались…

– Но я просто не слышал…

– Не спорьте, записывайтесь в конец… Фавье, сейчас ваша очередь.

Фавье, в душе очень довольный таким оборотом, взглядом попросил прощения у приятеля. Однако Ютен отвернулся, побледнев от злости. Он злился главным образом потому, что хорошо знал эту покупательницу – очаровательную блондинку, часто посещавшую их отдел; продавцы звали ее между собой «красоткой», но больше о ней никому ничего не было известно. Она всегда покупала много тканей, просила снести пакеты в свой экипаж и исчезала… Высокая, элегантная, обладавшая каким-то особым шармом, она выглядела очень богатой женщиной-аристократкой.

– Ну как там ваша кокотка? – спросил Ютен у Фавье, когда тот вернулся из кассы, куда сопровождал даму.

– Да какая же она кокотка?! – возразил тот. – Нет, эта, по всему видно, приличная женщина… Скорее всего, супруга какого-нибудь биржевика или врача… ну, не знаю, что-нибудь в этом роде.

– Э-э-э, бросьте – просто кокотка… Они нынче держатся как порядочные женщины, поди разбери, кто она на самом деле!

Тем временем Фавье произвел подсчет в своей чековой книжке и заключил:

– Ну, кто бы она ни была, а я ей втюхал товару аж на двести девяносто три франка – значит мне причитается почти три франка премии.

Ютен обиженно поджал губы и выместил свою зависть на чековой книжке, скомкав ее в кулаке, – еще одна дурацкая выдумка начальства, только карман занимает! Между ним и Фавье шла скрытая, но упорная борьба: обычно Фавье делал вид, будто признает первенство Ютена, хотя на самом деле готов был сожрать его с потрохами. Однако сейчас Ютену не давали покоя эти три франка, так легко заработанные сослуживцем, который, по его мнению, в подметки ему не годился. Ничего себе денек выдался! Если так дело пойдет и дальше, ему не хватит даже на сельтерскую воду для своих гостей! И в этой разгоравшейся битве за выручку он ходил взад-вперед мимо прилавков, жаждая своей доли добычи и смертельно завидуя всем подряд, вплоть до заведующего, который сейчас провожал молодую худощавую женщину, приговаривая:

– Хорошо, мадам, положитесь на меня. Передайте там, что я постараюсь уговорить господина Муре сделать эту скидку!

А Муре давно уже не стоял на втором этаже, у перил. Неожиданно для всех он появился на верхних ступенях широкой лестницы, ведущей на первый этаж; отсюда он мог свободно обозревать все свое царство. При виде людского потока, постепенно заполнявшего магазин, его бледность сменялась румянцем, а в душе возрождалась вера в себя. Наконец-то наступил момент долгожданного наплыва публики, послеполуденной давки, миг торжества, на которое он уже не надеялся в лихорадке сомнений; все продавцы находились на своих местах; колокол только что возвестил конец третьей смены в столовой; зловещее утреннее безлюдье, объясняемое, конечно, проливным дождем, зарядившим около девяти утра, могло еще быть компенсировано, ибо небосвод вновь засиял победной синевой. Теперь оживились и секции второго этажа: Муре пришлось посторониться, чтобы пропустить женщин, которые целыми группами поднимались в отделы белья и готового платья; он уже слышал позади, в секциях кружев и шалей, голоса продавцов, называвших высокие цены.

Но особенно успокаивало его то, что происходило в галереях первого этажа: покупатели толпились перед отделами галантереи, белья и шерстяных изделий, поток женщин становился все гуще, и теперь почти все они были в шляпках, если не считать немногих припозднившихся домохозяек в чепцах. В отделе шелков, под ярким золотистым светом ламп, дамы снимали перчатки и осторожно щупали края отрезов «Парижского счастья», вполголоса обсуждая его достоинства. Муре уже не обманывался, слыша уличный шум: это подъезжали фиакры, хлопали дверцы экипажей, гомонила толпа, осаждавшая магазин. Он чувствовал, как внизу, у него под ногами, вздрогнула, ожила и заработала вся эта огромная машина: в кассах звенело золото, приказчики торопливо заворачивали товары, в подвалах росла гора покупок для доставки на дом, – все здание содрогалось от гула этого мощного механизма. А посреди этой вакханалии важно расхаживал инспектор Жув, выискивая взглядом воровок.

– А, вот и ты! – воскликнул Муре, узнав Поля де Валаньоска в посетителе, которого подвел к нему служащий. – Нет-нет, ты мне совсем не помешаешь… Просто сегодня у меня решающее сражение, так что, если хочешь все увидеть, следуй за мной!

Он пока еще сомневался в успехе. Да, покупателей много, но приведет ли это к желанному триумфу? И все же он весело смеялся и болтал с Полем, увлекая его за собой.

– Ну что ж, дела как будто пошли на лад, – сказал Ютен Фавье. – Вот только мне что-то не везет, бывают же такие неудачные дни!.. Показывал этой дуре руанский ситец, а она так его и не купила.

И он кивком указал на даму, которая выходила из отдела, брезгливо оглядывая выставленные ткани. Если он сегодня ничего не продаст, плакала его премия, а на тысячу франков годового жалованья не разгуляешься; обычно он получал семь-восемь франков с продаж, что составляло в среднем, вместе с основным жалованьем, десять франков в день. Фавье – тот никогда больше восьми не выколачивал, а вот сегодня увел у него прямо из-под носа отрез на платье. И добро бы кто-нибудь другой, так нет – именно этот тупица, не способный даже полюбезничать с клиенткой! Вот незадача!

– Трикотажникам и галантерейщикам, похоже, везет больше всех, – шепнул Фавье.

Но Ютен, оглядывавший магазин, вдруг прервал его:

– А вы знаете мадам Дефорж, любовницу патрона? Вон она там, брюнетка, которой Миньо помогает примерять перчатки! – Он умолк, потом заговорил полушепотом, словно обращаясь к Миньо, за которым пристально следил: – Давай-давай, красавец, поглаживай ей пальчики, да понежнее, – авось и тебе что-нибудь перепадет! Знаем мы их, твои победы!

Между ним и смазливым перчаточником шла непрерывная борьба за первенство в обольщении клиенток, хотя ни тот ни другой не мог похвастаться каким-то реальным успехом. Миньо бахвалился тем, что в него по уши влюбилась жена некоего комиссара полиции; Ютен действительно соблазнил у себя в отделе девушку-позументщицу^[22], которой надоело таскаться по сомнительным отелям; при этом оба приказчика беззастенчиво лгали, расписывая слушателям свои таинственные похождения и графинь, якобы назначавших им свидания между двумя покупками.

– Отчего бы вам не отбить ее у хозяина? – спросил Фавье с наигранным простодушием.

– Прекрасная мысль! – вскричал Ютен. – Пусть только заглянет сюда, я возьму ее в оборот. Мне позарез нужны сто су.

В отделе перчаток дамы сидели перед узеньким прилавком, обитым зеленым бархатом, с никелированной окантовкой, и улыбающиеся приказчики раскладывали перед ними плоские ярко-розовые коробки, слегка напоминавшие конторские ящички с этикетками. Миньо угодливо склонял к покупательницам смазливое личико, давая им пояснения своим воркующим парижским выговором. Он уже продал госпоже Дефорж дюжину пар лайковых перчаток под названием «Счастье» – фирменный товар магазина. Затем она попросила три пары шведских перчаток, а теперь примеряла саксонские, боясь, что они не подойдут ей по размеру.

– Да что вы, сидят как влитые, мадам! – восклицал Миньо. – Шесть и три четверти для такой ручки, как ваша, будут великоваты.

Лежа грудью на прилавке, он держал ее руку и перебирал пальчик за пальчиком, натягивая перчатку долгим, ласковым и настойчивым движением, одновременно заглядывая ей в глаза, словно ожидал уловить в них признаки чувственного удовольствия. Но госпожа Дефорж, опиравшаяся локтем на бархатный прилавок, доверяла ему руку так же равнодушно, как позволяла горничной застегнуть ей ботинок. Она не считала продавца мужчиной и пользовалась его услугами с привычным безразличием госпожи к лакею, которого даже не удостаивают взглядом.

– Я вас не беспокою, мадам? – вкрадчиво спросил Миньо.

Она молча покачала головой. Обычно запах кожи саксонских перчаток, их звериный, слегка сладковатый аромат с мускусным оттенком волновал, даже возбуждал ее; иногда она со смехом признавалась в своем пристрастии к этому запаху, в котором таилось нечто двусмысленное, почти непристойное, – так иногда пахнет рисовая пудра в пудренице проститутки. Но сейчас, сидя за этим банальным прилавком, она его не ощущала, и от этих перчаток не исходили никакие флюиды, способные возбудить в ней интерес к ничтожному продавцу, выполнявшему свою работу.

– Мадам угодно еще что-нибудь?

– Нет, благодарю… Будьте любезны, отнесите это в кассу номер десять, на имя госпожи Дефорж.

Будучи постоянной клиенткой этого магазина, она просто называла свое имя и отсылала покупки в кассу, избавляя приказчиков от обязанности сопровождать ее туда. Когда она удалилась, Миньо многозначительно подмигнул другому продавцу, давая понять, что его связывают с этой дамой особые отношения.

– Видал? – бросил он с циничной ухмылкой. – Я бы на нее не только перчатки натянул!

Тем временем госпожа Дефорж отправилась дальше. Повернув налево, она зашла в бельевую секцию, где купила полотенца для кухни, затем, обойдя несколько других отделов, прошла вглубь галереи, где торговали шерстяными материями: она была довольна своей кухаркой и решила подарить ей отрез на платье. Отдел был забит покупательницами, в основном из простонародья, – они щупали ткани, мысленно прикидывая, сколько могут потратить; госпожа Дефорж решила присесть и передохнуть. Ячейки полок были забиты большими рулонами: продавцы рывком стаскивали их оттуда один за другим и бросали на прилавки; в отделе царила такая неразбериха, что они совсем потеряли голову. Рулоны разматывались, перемешивались, падали на пол, образуя целое море оттенков шерсти – нейтральных, глухих, холодных серых, желтовато-серых, голубовато-серых; кое-где мелькала клетчатая шотландка или кроваво-красная фланель. Белые ценники, падавшие на пол, походили на редкие снежные хлопья, спустившиеся на черную декабрьскую землю.

Спрятавшись за стопкой поплина, Льенар любезничал с рослой простоволосой девицей, которую хозяйка послала обменять одну мериносовую ткань на другую. Он ненавидел дни больших распродаж, после которых у него «руки отваливались», и всеми силами старался увильнуть от работы; в премиях он не нуждался, так как отец щедро снабжал его деньгами, и делал ровно столько, сколько требовалось, чтобы не быть уволенным.

– Послушайте, мамзель Фанни, – говорил он, – ну отчего вы вечно торопитесь? Скажите, вы довольны той рубчатой вигонью, что я подобрал вам в прошлый раз? Знаете, мне ведь положена за нее премия, я приду за ней к вам.