Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 55 страниц)

Утром и вечером тысяча служащих выстраивалась в такой длинный хвост на площади Гайон, что зеваки останавливались взглянуть, как на проход роты почетного караула. Тротуары они занимали минут по десять, а владельцы лавок стояли в дверях, думая, не уволить ли последнего оставшегося у них приказчика. Окончательно обескуражила всех цифра годового торгового оборота в сорок миллионов, новость передавали из уст в уста, кто-то удивленно ахал, кто-то гневно рычал. Подумать только – сорок миллионов! Да, чистая прибыль составляла четыре процента, учитывая немалые расходы и введенную Муре систему скидок, но и миллион шестьсот тысяч франков – хорошие деньги, можно и четырьмя процентами удовольствоваться! Поговаривали, что стартовый капитал Муре, те первые пятьсот тысяч, которые должны были превратиться в четыре миллиона за счет общей суммы прибылей, возрос в десять раз за счет товарооборота. Робино, часто предававшийся подсчетам при Денизе, покончив с едой, понуро пялился в пустую тарелку и всякий раз признавал ее правоту: работающие деньги неустанно двигают вперед эту новую по форме торговлю. Один только Бурра отвергал факты и ничего не желал понимать, уподобясь несгибаемо-тупому дорожному столбу. «Да все они – просто воры, лгуны и шарлатаны, выбившиеся из грязи в князи!»

Бодю, не желавшие никаких перемен в «Старом Эльбёфе», все-таки пытались выдержать конкуренцию. Больше не приходят в лавку? Ничего страшного. Мы пошлем приказчиков по домам. В то время в Париже работал один маклер, обслуживавший всех знаменитых портных, он-то и спасал мелких торговцев сукном и фланелью, если брался их представлять. За этого человека боролись, он становился все более важной персоной, а Бодю совершил трагическую ошибку, начав торговаться, и тот сговорился с Матиньонами с улицы Круа-де-Пти-Шан. Двое следующих обманули его, третий оказался честным лентяем. Началось медленное незаметное умирание, Бодю покинули почти все, даже самые верные клиентки, а потом настал черный день. До сих пор семья держалась на плаву за счет накоплений, теперь пришлось влезть в долги. В декабре Бодю ужаснулся количеству выданных векселей и решился принести кровавую жертву – продал загородный дом в Рамбуйе. Чтобы привести его в порядок, пришлось потратиться, а жильцы, которых в конце концов пустил Бодю, съехали не заплатив. Расставание с домом убило единственную мечту старика, его сердце истекало кровью, он был безутешен. Дом стоил двести тысяч, а уступить его пришлось за семьдесят, да и эта сумма была чистым везением: жившие по соседству Ломмы захотели расширить земельный надел. Семьдесят тысяч могли какое-то время поддерживать магазин на плаву. В душе Бодю возродилась идея борьбы: наведем порядок и попробуем победить.

В воскресенье Ломмы должны были вручить старику деньги и изъявили желание поужинать в «Старом Эльбёфе». Первой прибыла госпожа Орели. Кассир появился с опозданием, совершенно ошалевший после музыкального вечера. Молодой Альбер обещал быть, но манкировал приглашением. Вечер не удался. Семейство Бодю, привыкшее к душной тесноте своей столовой, с трудом воспринимало свежий ветер, принесенный новыми хозяевами их собственности, жившими открыто и свободно. Женевьеву так оскорбляли величественные манеры госпожи Орели, что она за весь вечер не проронила ни слова, зато Коломбан до дрожи в руках восхищался женщиной, властвовавшей над Кларой.

Вечером, перед сном, Бодю долго ходил по комнате. На улице потеплело, снег таял, в воздухе пахло сыростью. Окна были закрыты, занавески задернуты, но шум со стройки все равно проникал в комнату.

– Вот что я скажу, Элизабет, – промолвил он наконец. – Эти Ломмы – богачи, но я бы с ними не поменялся… Да, они преуспевают. Супруга вроде сказала – я не ошибаюсь? – что заработала в этом году около двадцати тысяч франков. Вот и купила мой бедный любимый дом. А мне начхать! Дома у меня больше нет, зато я не терзаю себя музыкой, пока ты неизвестно где и с кем шляешься… Нет, я ни за что не назову их счастливыми.

Бодю тяжело переживал потерю и затаил злобу на людей, откупивших его мечту. Он подошел к кровати, яростно жестикулируя, склонился над женой, вдруг вернулся к окну и замер, вслушиваясь в стройку, и снова затянул старую песню, обвиняя «врага», жаловался на новые времена и попранные надежды. Где это видано, чтобы приказчики получали больше торговцев, а кассиры выкупали собственность хозяев?! Все рушится, семьи больше нет, люди живут в отеле, вместо того чтобы честно ужинать у себя дома.

– Вот увидишь, этот Альбер прокутит землю в Рамбуйе с актрисками!

Госпожа Бодю молчала, бледнела, а услышав последнюю фразу, возразила тихим голосом:

– Они тебе заплатили…

Бодю растерялся. Сделал несколько шагов, не глядя на жену, и сказал с надрывом в голосе:

– Да, заплатили, и их деньги ничуть не хуже чьих-нибудь еще… И мы могли бы спасти «Старый Эльбёф», не будь я усталым стариком!

Повисла долгая пауза. Суконщик рассеянно думал о несбыточных планах, и вдруг госпожа Бодю нарушила течение его мыслей. Она спросила, глядя в потолок:

– Ты в последнее время приглядывался к дочери?

– Нет, – ответил он.

– Жаль… Девочка немного меня беспокоит… Ее лицо утратило краски, она выглядит отчаявшейся.

– С чего бы это? – изумился Бодю. – Если заболела, пусть скажет. Завтра же позовем доктора.

Госпожа Бодю не шевельнулась, помолчала и поделилась с мужем тем, что долго и мучительно обдумывала:

– Нужно поторопиться со свадьбой… Пусть Коломбан немедленно женится на Женевьеве.

Бодю снова зашагал по комнате, мысленно перебирая факты. Возможно ли, что дочь захандрила из-за приказчика? Она так его любит, что не может ждать? Вот ведь напасть! Еще одна беда на его голову… Потрясение главы семьи было тем сильнее, что он давно принял решение касательно этой свадьбы, считал ее совершенно неуместной в сложившихся обстоятельствах, но все-таки переживал за дочь.

– Ладно, я все проясню с Коломбаном, – сказал он и продолжил свою странную прогулку.

Элизабет закрыла глаза и вскоре уснула. Ее лицо было бледным, как у покойницы. А он все ходил и ходил и не мог остановиться. Перед тем как лечь, старик отодвинул штору и бросил взгляд на другую сторону улицы: зияющие провалы окон старого особняка Дювийяра смотрели на стройку, где в слепящем свете электрических ламп суетились рабочие.

Утром следующего дня Бодю увел Коломбана вглубь узкого склада на антресолях и произнес подготовленную накануне речь:

– Тебе известно, что я продал владение в Рамбуйе, парень. Теперь мы сумеем вытащить нас из болота… Но сначала давай поговорим.

Молодой человек страшился предстоящего объяснения. Его маленькие глазки моргали, рот был приоткрыт, круглое лицо морщилось.

– Слушай очень внимательно, – приказал суконщик, – и постарайся понять. Когда папаша Ошкорн уступил мне «Старый Эльбёф», дело процветало. Сам он тоже получил его когда-то от старика Фине в прекрасном состоянии… Ты меня знаешь, я бы поступил подло, передав детям семейное достояние в урезанном виде, потому и отложил твою женитьбу на Женевьеве… Я упрямился, упирался, надеялся вернуть прежнее процветание, хотел показать тебе бухгалтерские книги и сказать: «Вот смотри, в тот год, когда магазин перешел ко мне, мы продали столько-то сукна, сегодня я выхожу из дела, заработав на десять, а то и на двадцать тысяч франков больше…» Думаю, ты понимаешь мое желание – естественное для любого хозяина – убедиться, что торговый дом ничего не утратил, пока я им управлял. В противном случае я бы счел, что обворовываю вас. – От волнения у старика сорвался голос. Он высморкался, вздохнул и спросил: – Ничего не хочешь сказать?

Коломбан молча покачал головой. Он ждал и, содрогаясь в душе, гадал, к чему клонит патрон. Скорая свадьба… Он не сможет отказаться. Нет, нет, немыслимо! Что ему делать с другой, той, о которой он мечтает по ночам, с женщиной, которая воспламеняет в нем такое жгучее желание, что он бросается голым на холодный плиточный пол, боясь захлебнуться страстью?!

– Сегодня появились деньги, которые могут нас спасти. Ситуация ухудшается с каждым днем, но если сделать последнее усилие… Короче, я хотел предупредить тебя: мы рискнем всем, чтобы добиться успеха. Если проиграем, это нас прикончит… Вот только свадьбу, бедный мой мальчик, придется снова отложить, потому что я не хочу бросать вас, как кутят, посреди драки. Это было бы трусостью, так ведь?

Коломбан испугался, что откажут ноги, и присел на рулоны мольтона. Он ни в коем случае не должен выдать свое ликование, нельзя смотреть в глаза патрону.

– Так и будешь молчать? – рассердился Бодю. Нет. Коломбан не находил слов, и суконщик продолжил медленно, с трудом: – Я знал, что ты расстроишься… Будь мужчиной, встряхнись… Пойми мою позицию… Ну не могу я повесить вам на шею такой камень – банкротство, крах! Так себя ведут только подлецы и мошенники… Я желаю вам счастья, но никогда не пойду против совести.

Бодю все говорил и говорил, путался в противоречиях, ждал безусловного понимания и помощи. Он обещал Коломбану дочь и лавку, значит, как порядочный человек, обязан сдержать слово и передать будущему зятю то и другое в отличном состоянии. Да, обязан, но что делать с проклятой усталостью? Груз слишком тяжел, он не справится. В голосе Бодю появились молящие нотки, он ждал от Коломбана сердечного порыва, крика души, а тот замкнулся в молчании.

– Я знаю, – пробормотал суконщик, – старикам не хватает огня… Молодые – другое дело, жар у них в крови, это естественно… Нет-нет, я не могу. Не могу, слово чести! Если уступлю, вы сами потом попрекнете меня.

Бодю умолк. Его трясло, а Коломбан так и сидел опустив голову, и старик в третий раз задал тот же вопрос:

– Ничего не скажешь?

Приказчик наконец открыл рот:

– Что тут говорить… Вы хозяин, вы умнее всех нас, вместе взятых. Вы хотите, чтобы мы еще подождали, так тому и быть! Постараемся вести себя разумно.

Дело было сделано, Бодю надеялся, что Коломбан бросится в его объятия с криком: «Отец, вам пора дать себе отдых, теперь сражаться будем мы! Передайте нам лавку, и мы совершим чудо, спасем ее!» Он взглянул на приказчика, устыдился и мысленно укорил себя за попытку облапошить детей. В нем проснулась прежняя маниакальная честность лавочника. Молодой человек прав, что проявляет осторожность: в торговле нет места чувству – только цифрам.

– Обними меня, мальчик, – сказал он, заканчивая тяжелый разговор. – Решено: через год мы вернемся к разговору о свадьбе. Сейчас будем думать о серьезных делах.

Вечером, в спальне, госпожа Бодю поинтересовалась результатом разговора, и муж стал нахваливать Коломбана, назвал его надежным, толковым, правильно воспитанным, принципиальным, не позволяющим себе хихикать с покупательницами, как это делают хлыщи из «Счастья». Парень честен, он знает, что такое ответственность за семью, и никогда не станет играть с торговлей, как какой-нибудь брокер на бирже.

– Так когда же свадьба? – спросила госпожа Бодю.

– Позже, когда я пойму, что могу сдержать обещания.

Госпожа Бодю не шевельнулась, только сказала:

– Эта новость убьет нашу дочь.

Бодю сумел сдержаться, хотя внутри все кипело. Если его не перестанут терзать, умрет он! В чем его вина? Он любит дочь, готов отдать за нее последнюю каплю крови, но не способен оживить торговлю. Женевьеве придется совладать с чувствами и подождать. Коломбан никуда не денется. Никто его не украдет!

– Невероятно! Немыслимо! – твердил он. – Мы ведь хорошо ее воспитали. Так какого черта!

Госпожа Бодю не отвечала. Она, конечно же, догадалась, как сильно мучит Женевьеву ревность, но не решилась рассказать мужу. Просто не смогла: странная женская стыдливость всегда мешала ей обсуждать с Бодю деликатные любовные темы.

Не дождавшись реакции жены, суконщик обратил свой гнев на «этих людей напротив». Он потрясал кулаками, грозя стройке, где этой ночью забивали в землю металлические сваи, грохоча молотами.

Дениза решила вернуться в «Дамское Счастье». Она поняла, что Робино, вынужденные проредить персонал, мучаются, не зная, как ее уволить. Чтобы продержаться еще хоть чуть-чуть, они должны были все делать сами. Ослепленный ненавистью к «Счастью», Гожан объявил им кредитные каникулы и обещал изыскать еще одну ссуду, но Робино овладел страх, они хотели выправить ситуацию, экономя на всем. Две недели Дениза мучилась неловкостью, потом не выдержала и сообщила, что ей предложили место. Все почувствовали облегчение, госпожа Робино обнимала девушку, клялась всю жизнь сожалеть о расставании, но ее муж, услышав, что Дениза возвращается к Муре, смертельно побледнел и крикнул, срываясь на визг:

– И правильно делаете!

Гораздо труднее оказалось сообщить новость Бурра. Дениза была очень благодарна старику и боялась причинить ему боль. Бурра владела ярость на «варваров со стройки» – тачки перегораживали подходы к его лавке, зонты и трости подпрыгивали в такт стуку молотков. Но злейшим злом была затея архитектора соединить работающие отделы магазина с новыми, для чего планировалось прорыть туннель под его, Бурра, домиком! Ныне он принадлежал «Муре и компании», и в договоре аренды указывалось, что съемщик обязан соглашаться на ремонтные работы. Однажды утром к Бурра явились рабочие, и со стариком едва не случился удар. Разве не достаточно, что его душат, теснят со всех сторон, слева, справа, сзади? Теперь они решили съесть землю у него под ногами! Он прогнал землекопов и каменщиков и подал иск в суд. Ремонтные работы? Пожалуйста! Но это никакой не ремонт. Квартал надеялся на победу старика, но ни за что нельзя было поручиться. Процесс обещал быть долгим, дуэль – нескончаемой.

В тот день, когда Дениза решилась проститься с Бурра, он как раз вернулся от своего адвоката.

– Вы только послушайте! – обратился он к окружившим его соседям. – Теперь они говорят, что дом непрочный, и хотят поменять фундамент… Дьявольщина! Негодяям надоело трясти его своими чертовыми машинами. Я не удивлюсь, если мое жилье рухнет!

Когда Дениза сообщила, что уходит, возвращается в «Дамское Счастье», где ей положили тысячу франков жалованья, он только и смог, что воздеть к небу старческие дрожащие руки.

– Вы! Вы! – лепетал он. – Теперь я один, все отреклись. – Помолчав, он спросил: – А как же Пепе?

– Он вернется к госпоже Гра, – ответила Дениза. – Она очень его любит.

Больше ничего не было сказано. Дениза подумала: «Уж лучше бы злился, ругался, стучал кулаком по столу…» Вид задыхающегося, раздавленного предательством старика терзал ей душу. Впрочем, Бурра постепенно ожил и, конечно же, ударился в крик:

– От тысячи франков не отказываются… Все вы там окажетесь. Ну и ладно. Оставьте меня одного. Да, именно так, одного! Есть на свете человек, не склонивший головы… И скажите им, что я выиграю процесс, даже если придется продать последнюю рубашку!

Дениза должна была уйти от Робино только в конце месяца. Она повидалась с Муре, и они обо всем условились. Однажды вечером она возвращалась домой и увидела, что под аркой ее поджидает Делош. Он радовался великой новости, сказал, что весь магазин только о том и говорит, и весело перечислил все слухи и толки.

– Жеманницы из отдела готового платья негодуют!

Делош расхохотался, сделал загадочное лицо и поделился с Денизой самой потрясающей сплетней:

– Вы, конечно же, помните Клару Прюнер. Ну так вот, кажется, патрон с ней… Понимаете?

Он стал пунцовым от возбуждения, смутился, а девушка воскликнула, ужасно побледнев:

– Господин Муре!

– Странный выбор, согласны? Женщина, похожая на лошадь… Та молоденькая прачка, которую он в прошлом году дважды приглашал на свидание, хотя бы была миловидной. А, ладно, не мое дело.

Дениза слишком быстро поднялась по лестнице и совсем запыхалась, постояла у окна, чтобы передохнуть, и почему-то вдруг вспомнила Валонь, пустынную улицу с замшелой булыжной мостовой. Этот вид открывался из детской, и ей остро захотелось оказаться сейчас там, спрятаться в безвестности и мирном воздухе провинции. Париж раздражал девушку, она ненавидела «Дамское Счастье» и не понимала, зачем согласилась вернуться. Ей там будет плохо, ей уже плохо – после того, что наболтал Делош. Она разрыдалась, отошла от окна и долго плакала, потом утешилась и снова обрела мужество жить.

На следующее утро Робино послал ее с поручением, и по пути Дениза забежала в «Старый Эльбёф», но застала в лавке только Коломбана. Бодю завтракали – из маленькой комнаты доносилось звяканье вилок.

– Входите, входите, они за столом, – сказал приказчик, но Дениза покачала головой, потянула его за собой в дальний угол и начала, понизив голос:

– Я пришла к вам… У вас что, разве совсем нет сердца? Вы не видите, как сильно вас любит Женевьева? Решили уморить невесту?

Ее снова кинуло в жар, она не могла справиться с дрожью, а Коломбан молчал, изумленный внезапным наскоком.

– Женевьева знает, что вы любите другую. Она сама мне это сказала, рыдая от горя… Бедная девочка так исхудала, что руки стали совсем тонкие, точно у ребенка! Глядеть больно… Вы не должны так поступать, не становитесь убийцей!

– Она не больна, – забормотал потрясенный Коломбан, – вы преувеличиваете… Ничего я не вижу… И вообще… свадьбу откладывает ее отец.

Дениза едва не подавилась от возмущения. Она чувствовала: будь молодой человек чуточку настойчивее, дядя с радостью уступил бы, однако Коломбан не притворялся: он действительно не замечал медленной агонии Женевьевы, а если не знаешь, ни в чем себя не упрекаешь…

– И ради кого? Ради пустышки, ради ничтожества!.. – возмущалась Дениза. – Вам известно, кого вы любите? До сего дня я не хотела вас расстраивать, потому и не отвечала на вопросы… Но теперь… Да она крутит со всеми, она над вами смеется, вы никогда ее не добьетесь. А если и получите, то в очередь с другими, по́ходя, один раз.

Коломбан молча слушал Денизу, каждая брошенная в лицо жестокая фраза заставляла его губы вздрагивать, а она в приступе обличительного гнева невольно поддалась жестокости и могла уничтожить его словом.

– А сейчас, – выкрикнула она напоследок, – ею занялся господин Муре, вот так-то!

У Денизы перехватило дыхание, и она словно впервые увидела Коломбана.

– Я ее люблю, – едва слышно произнес приказчик.

Девушке стало стыдно. С какой стати она отчитывает этого парня? Признание Коломбана звучало в голове, как далекий колокольный звон, оглушая и тревожа сердце. «Я ее люблю, я ее люблю…» Молодой человек прав – он не может жениться на другой.

Дениза повернулась и увидела стоявшую в дверях Женевьеву. Кровь отхлынула от ее лица – она все слышала. В лавку вошла госпожа Бурделе, одна из последних верных покупательниц «Старого Эльбёфа», где ей всегда предлагали ткани высокого качества. Госпожа де Бов давно последовала моде и ушла в «Счастье». Госпожа Марти больше не появлялась, покоренная соблазнами большого магазина.

Женевьева сделала шаг навстречу госпоже Бурделе и спросила бесцветным голосом:

– Что желает мадам?

Покупательница пришла взглянуть на фланель. Коломбан достал с полки рулон, и Женевьева стала показывать ткань, их холодные руки соприкоснулись под прилавком. Появился Бодю, следовавшая за ним жена заняла место за кассой. Сначала старик не вмешивался в работу Коломбана и Женевьевы. Он улыбнулся Денизе, садиться не стал и продолжил наблюдение.

– Эта не слишком хороша, – решила госпожа Бурделе. – Покажите мне что-нибудь попрочнее.

Коломбан взялся за другой рулон, она начала щупать материю, потом спросила:

– Сколько за метр?

– Шесть франков, – ответила Женевьева.

– Шесть?! – возмутилась женщина. – Напротив точно такую же предлагают за пять франков метр!

Легкая судорога исказила лицо Бодю, и он вмешался в разговор, правда очень вежливо:

– Мадам, конечно же, ошибается, эта ткань должна идти по шесть франков пятьдесят, ее не могут предлагать за пять франков, речь наверняка шла о другом артикуле…

– Нет, ну как же, – упрямилась мещанка, считавшая, что разбирается в тканях. – Фланель та же самая. А может, даже плотнее.

Спор обострился. Бодю из последних сил пытался удержать на лице улыбку, боясь подавиться желчью и отдать концы от злости.

– Вам бы следовало обращаться со мной полюбезнее, – заявила госпожа Бурделе, – иначе я тоже перейду на другую сторону улицы.

После этих слов Бодю сорвался и завопил, содрогаясь от ярости:

– Ну так идите, отправляйтесь в «Счастье»!

Оскорбленная в лучших чувствах покупательница вскочила и направилась к двери, бросив через плечо:

– Именно так я и поступлю.

Грубость хозяина изумила всех, и в первую очередь самого Бодю. Слова вырвались вместе с долго копившейся злостью, и теперь семейство Бодю, Дениза и Коломбан, обреченно уронив руки, смотрели вслед госпоже Бурделе. Казалось, что она уносит с собой их удачу, и они вышли из ступора, только когда женщина исчезла за высокими дверьми «Дамского Счастья».

– Эти люди отняли у нас еще одну! – пробормотал суконщик, повернулся к Денизе и продолжил: – Тебя тоже забрали… Ладно, я не обижаюсь. У них деньги, а значит, и сила.

Девушка надеялась, что Женевьева не слышала признания Коломбана, и шепнула кузине на ухо:

– Не грустите, он вас любит.

Та ответила – очень тихо и с таким отчаянием, что у Денизы едва не разорвалось сердце:

– Зачем вы лжете?.. Ну вот же, вот, убедитесь сами! Он все время смотрит наверх, не может удержаться… Я точно знаю: они его украли, как забирают все подряд.

Она сидела на банкетке рядом с матерью, и та, догадываясь, что дочь получила очередной удар в сердце, переводила взгляд исплаканных глаз с нее на Коломбана, потом на «Счастье», отнявшее воистину все: у отца – состояние, у матери – умирающего ребенка, у дочери – мужа, выстраданного десятью годами покорного ожидания. Дениза так сильно сочувствовала этой семье, что на мгновение испугалась за себя. Неужели она такой дурной человек, раз возвращается к чудовищу, безжалостно уничтожающему слабых мира сего? Поделать Дениза ничего не могла, ее подхватила и увлекла за собой неведомая сила, но она чувствовала, что не творит зла.

– Ну-ну! – воскликнул Бодю. – Ничего страшного не случилось, одна покупательница ушла – появятся две новые… – Старик утешал не свое семейство – хотел взбодриться сам. – Ты еще не знаешь, Дениза, что я получил семьдесят тысяч франков, которые будут стоить твоему Муре бессонных ночей… Эй, вы, там, улыбнитесь, мы не на похоронах!

Развеселить Бодю никого не смог, на него навалилась смертная тоска, семейство по-прежнему не отрываясь смотрело на чудовище, питающееся их бедой. Работы подходили к концу, леса с фасада убрали, явив глазам парижан огромную часть здания с белыми стенами и проемами широких светлых витрин. У возвращенного пешеходам тротуара стояли восемь экипажей, куда посыльные отдела доставки бережно складывали покупки. Солнечный луч, ударяя в зелено-красно-желтые бока фургонов, посылал слепящий отсверк в пещеру «Старого Эльбёфа». Одетые во все черное кучера натягивали вожжи, лошади в богатой упряжи нетерпеливо переступали и звякали удилами. Отъезжая с грузом, фургон грохотал по мостовой, и находившиеся по соседству магазинчики испуганно вздрагивали.

Сердца несчастных Бодю, вынужденных дважды в день наблюдать проезд триумфаторов, рвались на части. Отец изводился, не в силах понять, куда направляется весь этот поток товаров, а мать так страдала за дочь, что ничего вокруг не замечала.

IX

В понедельник, четырнадцатого марта, «Дамское Счастье» праздновало открытие новых отделов, представив публике коллекцию летних товаров. Торжества были рассчитаны на три дня. Дул порывистый ветер, и не ожидавшие возвращения зимы прохожие плотнее запахивали пальто и быстро шагали мимо витрин. В соседних лавках царило нервное волнение, бледные лица мелких торговцев маячили в окнах; люди считали первые экипажи, подъезжавшие к новому главному входу на улице Нёв-Сент-Огюстен. Подъезд, высокий и глубокий, как церковный портал, венчала скульптурная группа: взявшиеся за руки Промышленность и Торговля со всеми положенными атрибутами. Свежая позолота широкой маркизы над дверью освещала тротуары, как солнечные лучи. Здания с белоснежными, еще не тронутыми капризной парижской погодой фасадами тянулись слева и справа, занимая все пространство между улицами Монсиньи и Мишодьер, кроме той стороны улицы Десятого Декабря, где «Ипотечный кредит» предполагал строить отель. Вытянутое трехэтажное здание с зеркальными окнами было в буквальном смысле слова набито разнообразными товарами, вид которых ужасал и оскорблял взгляд мелких торговцев. Этот монстр – то ли казарма, то ли огромный базар – застил небо и выглядел виновником странного похолодания, грозившего заморозить соседей «Счастья» прямо за прилавками.

Выкрутасы природы не помешали Октаву Муре уже в шесть утра быть на месте, чтобы отдать последние распоряжения. По центру зала, прямо от парадного входа, тянулась широкая галерея. Справа и слева ее окаймляли более узкие галереи Монсиньи и Мишодьер. Внутренние дворы застеклили и превратили в залы, этажи соединяла железная лестница, а галереи второго и третьего уровня – железные мостики, перекинутые с одной стороны на другую. Архитектор, влюбленный в новые времена, да, к счастью, еще и умный молодой человек, использовал камень лишь для отделки складов в подвале и угловых свай, после чего выстроил железный остов, укрепив перекрытия колоннами. Своды этажей и внутренние перегородки были кирпичными. Везде и всюду было выиграно пространство, воздух и свет имели свободный доступ в помещения, посетители не теснились, двигаясь в разных направлениях под смелым разлетом прочных ферм. Этот надежный и легкий храм современной торговли сотворили для покупателей и ради них. Внизу, в центральной галерее, сразу за уцененными товарами, продавали галстуки, перчатки и шелковые изделия. Галерею Монсиньи отдали под ситцы и полотно, Мишодьер приютила галантерею, трикотаж, сукно и шерсть. На втором этаже покупательниц ждали готовое платье, белье, платки и шали, кружева и еще несколько новых отделов. На третий этаж переместили постельное белье, ковры, обивочные ткани – все громоздкие и крупногабаритные товары. Отделов было тридцать девять, в них трудились тысяча восемьсот человек, в том числе двести женщин. Целый особенный мир жил, развивался и звенел в высоких металлических нефах.

Муре имел в жизни одно, но страстное желание – покорять женщину. Он видел ее королевой своего дома и выстроил этот храм, чтобы повелевать возлюбленной. Тактику выбрал нехитрую, решил, что будет оказывать галантные знаки внимания, манипулировать женскими желаниями, делая их предметом торга. Днем и ночью мысли Муре были заняты поиском новых решений, озарений и наитий. Чтобы утонченные дамы не утомляли себя, поднимаясь по лестницам, он решил установить два обитых бархатом лифта, потом открыл буфет, где бесплатно поили водой с разными сиропами и угощали печеньем, следующим стал читальный салон в пространстве помпезно-монументальной галереи, где даже отважился устроить выставку. Муре понимал, что женщины, став матерями, утрачивают часть присущего им кокетства, и его осенила гениальная мысль: завоевать мать через дитя. Он пускал в ход все средства, спекулировал на всех чувствах, устроил отделы для маленьких девочек и мальчиков, раскланивался при встрече с мамашами, дарил малышам картинки и шарики. Творческая фантазия и деловая хватка подсказали ему идею вручать каждой покупательнице красный воздушный шар с написанным крупными буквами названием магазина. Плывущие по парижским улицам шары превращались в живую рекламу!

Реклама стала могучим движителем дела. Муре каждый год тратил на каталоги, анонсы и рекламные плакаты триста тысяч франков. К началу продаж летнего ассортимента выпустили двести тысяч каталогов, из них пятьдесят тысяч на различных языках были разосланы за границу. Теперь он затеял иллюстрировать каталоги гравюрами и даже образцами тканей, приклеивая их к страницам. «Дамское Счастье» навязывало себя миру, взывая к нему со стен, газетных страниц и даже театральных занавесов.

Муре утверждал, что женщина не способна сопротивляться рекламе, всегда «идет на шум» и попадает в западню. Он расставлял хитрые ловушки, анализировал покупательниц с позиций убежденного моралиста и тонкого психолога и обнаружил, что женщины питают слабость к дешевым товарам и купят ненужное, если сочтут, что это выгодно. Опираясь на свои наблюдения, он выстроил систему снижения цен, в том числе на залежавшиеся товары. Адепт принципа быстрого оборота, Муре предпочитал продавать в убыток, чем не продавать вовсе. Венцом иезуитского соблазнения стало изобретение «возвратов». «Купите эту вещь, мадам, если она вам разонравится, вернете ее нам». Возможность исправить собственный безумный поступок ломала любое, самое стойкое сопротивление: женщина-хозяйка покупала со спокойной совестью. Возвраты и скидки вошли в функциональный обиход новой торговли.

Муре не было равных во внутреннем обустройстве магазинов. Он постановил, что ни один угол и даже уголок «Дамского Счастья» не будет пустовать. Ему хотелось повсюду слышать шум, видеть толпу, чувствовать жизнь. «Жизнь, – говорил он, – притягивает к себе жизнь, воспроизводит и множит ее». Из этого закона Муре выводил несколько практических решений. На входе всегда должна быть давка. С улицы должно казаться, что в магазине вспыхнули беспорядки. Он добивался столпотворения, помещая прямо у входа уцененные товары, ящики и корзины с изделиями по бросовым ценам, и простой люд толпился на пороге, создавая впечатление, что магазины переполнены покупателями, хотя зачастую их было вполовину меньше. В галереях искусно спрятали отделы, где торговля шла вяло: шалями – в летний сезон и ситцами – в зимний. Их окружали популярные отделы, где у прилавков царило шумное оживление. Только Муре могло прийти в голову переместить ковры и мебель на третий этаж. Покупатели бывали там редко, и на первом этаже их отсутствие сразу бросилось бы в глаза. Найди он способ повернуть улицу и пустить ее через свой магазин, не задумываясь сделал бы и это.

У Муре случился прилив вдохновения. В субботу вечером он последний раз инспектировал магазин перед большой понедельничной распродажей, к которой готовились целый месяц, и внезапно осознал, что неверно расположил отделы. Казалось бы, все совершенно логично – ткани с одной стороны, готовое платье с другой, – покупательницы могут сами выбирать направление. Когда-то в тесной лавке госпожи Эдуэн Муре мечтал о подобном умном порядке и вот теперь, воплотив план в жизнь, засомневался. «Придется все переменить!» – воскликнул он, решив за двое суток перевести часть отделов на новые места. Загнанные, ничего не понимающие служащие провели две ночи и весь день воскресенья среди чудовищного развала, но в понедельник утром, за час до открытия, еще не все товары были разложены. «Патрон сошел с ума!» Эту фразу бормотали себе под нос все и каждый.