Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 55 страниц)

– Сам виноват! – кричал он. – Не нужно было торговать этой дрянью за один франк девяносто пять!.. Вот к чему приводят дурацкие новые веянья! Какая глупость – следовать примеру этих бандитов; что ж, если я разорюсь, так мне и надо!

Июль выдался необычайно жарким, и Денизе нечем было дышать в ее тесной каморке под крышей. Поэтому, едва вернувшись из магазина, девушка забирала Пепе у Бурра и, вместо того чтобы идти к себе наверх, вела его в Тюильри, где можно было наслаждаться свежим воздухом вплоть до закрытия сада. Однажды вечером они шли к каштановой аллее, и вдруг Дениза остановилась как вкопанная: им навстречу шагал мужчина, которого она приняла за Ютена. Но миг спустя у девушки заколотилось сердце: это был Муре, который поужинал на левом берегу Сены и теперь спешил к госпоже Дефорж. Дениза резко метнулась в сторону, чтобы избежать встречи, но этим и привлекла его внимание, он взглянул на нее. И узнал, хотя уже темнело.

– Это вы, мадемуазель?!

Дениза молчала, растерявшись оттого, что он снизошел до нее и остановился. А Муре с улыбкой глядел на девушку, стараясь скрыть неловкость под маской любезного покровителя.

– Вы, значит, остались в Париже?

– Да, господин Муре, – ответила девушка после паузы.

Она медленно отошла к деревьям на обочине, давая понять, что хочет попрощаться и продолжить свою прогулку. Однако Муре тоже умерил шаг, приноровляясь к ее походке; так они и шли бок о бок под темными кронами рослых каштанов.

– Это ведь ваш брат, не так ли? – спросил Муре, взглянув на Пепе.

– Да, господин Муре, – повторила девушка.

Она покраснела, вспомнив о гнусных обвинениях Маргариты и Клары, и Муре, без сомнения поняв причину ее замешательства, поспешил добавить:

– Послушайте, мадемуазель, я должен принести вам свои извинения… О, мне давно хотелось сказать вам, что я горько сожалею о допущенной ошибке. Вас несправедливо обвинили в легкомыслии… Прошлого, конечно, уже не исправить, но я хочу заверить вас, что теперь все в магазине знают, как нежно вы заботитесь о своих братьях…

И он продолжал говорить, так вежливо и почтительно, как никогда не разговаривал с продавщицами в «Дамском Счастье». Это только усилило смятение Денизы, хотя ее сердце переполняла радость. Значит, ему известно, что она никому не принадлежала! Теперь они оба молчали. Он шел рядом, приноравливая свою походку к коротким шажкам ребенка. Здесь, под темными раскидистыми кронами деревьев, отдаленный гул Парижа был почти не слышен.

– Я могу предложить вам только одно, мадемуазель, – продолжал Муре. – Если вы пожелаете вернуться к нам…

Но девушка торопливо прервала его, не дав договорить:

– Господин Муре, это невозможно… Я вам очень благодарна, но у меня есть работа в другом месте.

Муре это знал, ему недавно доложили, что она служит у Робино. И он спокойно и ласково, как с равной, заговорил с девушкой о ее теперешнем хозяине – по его мнению, умном и способном, но слишком нетерпеливом. Жаль, что он идет к разорению: Гожан вовлек его в слишком рискованную авантюру, они оба потерпят фиаско. И тут Дениза, тронутая доверительным тоном Муре, заговорила уже не стесняясь, дав понять, что она принимает сторону больших магазинов в их борьбе с мелкими предприятиями; она воодушевленно приводила примеры, обосновывала свои доводы с полным знанием сути вопроса, делилась смелыми, оригинальными соображениями. Пораженный Муре с восхищением слушал девушку, пытаясь различить ее черты в наступавшей темноте. Дениза выглядела по-прежнему – все то же простое платьице, то же кроткое лицо, – но теперь от нее исходило какое-то волшебное обаяние, которому он не мог противиться. Сомнений не было: эта девочка, надышавшись воздухом Парижа, преобразилась в женщину, притом в женщину пленительную и умную, не говоря уж о ее роскошных волосах и бесконечной нежности.

– Ну что ж, – сказал он, смеясь, – если вы на нашей стороне, то почему держитесь наших противников?.. И кстати, верно ли мне доложили, что вы живете у этого Бурра?

– Он очень достойный человек! – тихо возразила Дениза.

– Ах, оставьте, это просто полоумный старик, который в конце концов вынудит меня разорить его дотла, тогда как я готов отделаться от него, заплатив по-царски!.. Да и в остальном… вам не стоило бы жить в его доме, о нем идет дурная слава: старик сдает комнаты таким особам… – Но тут Муре почувствовал, что сконфузил девушку, и поспешил добавить: – Впрочем, человек может оставаться порядочным в любом месте, и чем оно хуже, тем больше его заслуга.

Несколько минут они шли молча. Пепе прислушивался к их разговору с вниманием рано повзрослевшего ребенка. Время от времени он поднимал глаза на сестру, удивляясь тому, что ее горячая рука нервно подрагивает.

– Послушайте! – весело продолжал Муре. – Не хотите ли стать посредницей между ним и мною? Я решил увеличить сумму своих отступных и как раз завтра хотел предложить Бурра восемьдесят тысяч франков… Поговорите с ним первая, объясните, что его отказ – чистое самоубийство. Может, он хоть вас послушает, раз относится так по-дружески, и вы таким образом окажете ему важную услугу.

– Хорошо! – так же весело, с улыбкой ответила Дениза. – Я готова выполнить ваше поручение, хотя сомневаюсь в результате.

И они снова примолкли, им уже нечего было сказать друг другу. Впрочем, Муре попытался заговорить о дядюшке Бодю, но тут же смолк, почувствовав, что девушке неприятна эта тема. Однако они по-прежнему шли рядом и наконец очутились на улице Риволи, где было еще довольно светло. Выйдя из ночного мрака под деревьями, оба словно внезапно очнулись. Муре понял, что девушку нельзя больше задерживать.

– Доброй ночи, мадемуазель.

– Доброй ночи, господин Муре.

И все же Муре не уходил. Подняв глаза, он увидел перед собой, на углу Алжирской улицы, освещенные окна поджидавшей его госпожи Дефорж. Потом перевел взгляд на Денизу. Теперь, в бледных сумерках, он хорошо видел ее – такую невзрачную в сравнении с Анриеттой; так отчего же ее облик так согревал ему сердце? Нет, это просто нелепый каприз…

– Я вижу, малыш устал, – сказал он, лишь бы не уходить так сразу. – Значит, не забудьте: наш магазин для вас открыт. Стоит вам вернуться, и вы получите любую компенсацию… Прощайте, мадемуазель.

– Прощайте, господин Муре.

Муре ушел, а Дениза вернулась под темную сень каштанов. И долго шла между их могучими стволами, сама не зная куда, чувствуя, как горит у нее лицо, как путаются мысли. Она и думать забыла о братике, а Пепе, держась за руку сестры, едва поспевал за ней и наконец взмолился:

– Мамочка, ты слишком быстро идешь!

Тогда девушка села на скамью, и мальчик, выбившийся из сил, тут же заснул у нее на коленях. Она нежно баюкала его, прижав к своей девственной груди и устремив невидящий взгляд во тьму аллеи. Часом позже, когда они с Пепе вернулись на улицу Мишодьер и Дениза тихонько отворила входную дверь, она уже выглядела, как всегда, спокойной и рассудительной.

– Тысяча чертей! – вскричал Бурра, едва увидев девушку. – Все кончено! Этот мерзавец Муре купил мой дом!

Старик разъяренно метался по лавке и так неистово размахивал руками, что Дениза испугалась, как бы он не разбил витрину.

– Ах, негодяй!.. Это мне хозяин написал, зеленщик. Вы даже не угадаете, за сколько он его продал, мой дом, – за сто пятьдесят тысяч франков, вчетверо дороже, чем он стоит! Вот жулик так жулик!.. И представьте себе, как он выбил из них такую цену: мол, дом только что отремонтирован!.. Да когда же они перестанут надо мной куражиться?!

Мысль о том, что деньги, выброшенные на ремонт и покраску лавки, пошли на пользу хозяину дома, привела Бурра в дикую ярость. Теперь, когда домовладельцем стал Муре, он должен будет платить аренду именно ему, а значит, отныне становится жильцом у ненавистного конкурента! И эта мысль усугубила гнев старика.

– Я слышал, как они бурят стену… теперь они здесь, как у себя, словно уже сидят за моим столом!

И он так яростно ударил кулаком по прилавку, что задрожали стены, а с полок посыпались зонты и омбрельки^[30].

Потрясенная Дениза не могла вставить ни слова и замерла, ожидая, когда старик придет в себя; тем временем Пепе, выбившийся из сил, заснул на стуле. Наконец Бурра слегка успокоился, и девушка решилась передать ему поручение Муре; она понимала, что ее хозяин вне себя, но как бы он ни гневался, эта безнадежная ситуация могла вынудить его принять благоприятное решение.

– Я тут как раз встретила одного человека, – начала она. – Он из «Дамского Счастья» и хорошо осведомлен… Похоже, что завтра они предложат вам восемьдесят тысяч франков…

Но старик прервал ее, яростно взревев:

– Восемьдесят тысяч франков? Ах вот как – восемьдесят тысяч!.. Да я теперь и за миллион не уступлю!

Тщетно Дениза пыталась его вразумить. Но тут дверь лавки отворилась, и она отшатнулась, вздрогнув и побледнев. Это был дядюшка Бодю, сильно постаревший, с желтым, нездоровым лицом. Его появление словно подхлестнуло Бурра – он схватил соседа за лацканы пальто и закричал ему в лицо, не давая вставить ни слова:

– Знаете, что они имели наглость предложить мне? Восемьдесят тысяч франков! Вот до чего они дошли, эти бандиты! Надеются купить меня, как продажную девку… Еще бы, получили этот дом и воображают, что я теперь у них в руках! Так вот нет же, они его не получат! Сам я, может, и уступил бы им по доброй воле, но раз уж он теперь принадлежит им, пускай попробуют выставить меня отсюда!

– Значит, все это правда? – спросил Бодю, как всегда медленно выговаривая слова. – Мне об этом сообщили, но я пришел сам, удостовериться…

– Да, восемьдесят тысяч! – повторил Бурра. – А почему бы и не все сто?! Вот что меня возмущает – эти бешеные деньги! Неужто они думают, что я пойду на мошенничество из-за такой суммы?.. Нет, тысяча чертей, не видать им моего дома! Они его не получат – слышите вы? – никогда не получат!

Но тут Дениза, несмотря на присутствие дяди, снова начала умолять старика согласиться. Борьба теперь невозможна, противник всемогущ, и отказываться от предложенного богатства – чистое безумие. Однако Бурра упорно стоял на своем. Срок аренды истекал только через девять лет, а за это время он надеялся умереть и не увидеть развязки.

– Вы слышите, господин Бодю? – кричал он. – Ваша племянница – и та приняла их сторону, вот они и подослали ее уломать меня… Она стакнулась с этими бандитами, разрази меня гром!

До сих пор Бодю делал вид, будто не замечает Денизу. Всякий раз, как племянница проходила мимо его лавки, он упрямо отводил глаза. Но теперь он медленно повернулся, взглянул на нее, и его толстые губы задрожали.

– Я знаю, – тихо промолвил он, продолжая смотреть на девушку.

Дениза, взволнованная до слез, чувствовала, как ее дядя сокрушен постигшей их всех бедой. Сейчас он, верно, думал о том, в какой нужде она жила все это время, и его мучили угрызения совести. А при виде Пепе, уснувшего на стуле, среди всего этого переполоха, он явно растрогался. И просто сказал:

– Дениза, приходи к нам завтра на обед вместе с малышом… Моя жена и Женевьева просили пригласить тебя, если мы встретимся.

Дениза залилась краской и, бросившись к дяде, обняла его. Когда он уходил, Бурра, умиленный этим примирением, крикнул вслед:

– Вразумите ее, она девушка неплохая!.. А что до меня, то пусть мой дом рухнет – я останусь под развалинами!

– Наши дома уже рушатся, сосед, – мрачно ответил Бодю. – И все мы погибнем под развалинами.

VIII

Квартал между тем гудел как растревоженный улей, все только и говорили что о будущей широкой магистрали между зданием Оперы и Биржей. Назвать ее планировали улицей Десятого Декабря. Отчуждение собственности благополучно произвели, и две бригады мастеров дружно взялись за подготовку плацдарма великой стройки. Одна рушила старые особняки на улице Луи-ле-Гран^[31], другая сносила тонкие непрочные стены театра «Водевиль»^[32]. На улицах Шуазель и Мишодьер усердно, даже азартно, били кирками по обреченным домам. Меньше чем за две недели широкий проем наполнился шумом и солнечным светом.

Еще больше слухов ходило о работах, затеянных в «Дамском Счастье». Толковали о значительном расширении, об огромном магазине, выходящем фасадами на три улицы: Мишодьер, Нёв-Сент-Огюстен и Монсиньи. Знающие люди утверждали, что Муре нашел общий язык с председателем «Ипотечного кредита» бароном Хартманом и владельцу «Дамского Счастья» достанутся все дома, кроме здания, выходящего фасадом на улицу Десятого Декабря, где сам банкир решил открыть гостиницу и составить конкуренцию «Гранд-отелю». Муре скупал арендные договоры, лавки закрывались, съемщики съезжали. Опустевшие дома мгновенно заполняли усердные, как муравьи, рабочие и тут же приступали к переустройству, поднимая тучи белой пыли.

В общем сумбуре неколебимой пребывала лишь жалкая лачуга старого Бурра, упрямо цеплявшаяся за жизнь между высокими стенами, над которыми трудились каменщики.

Назавтра Дениза и Пепе отправились к дядюшке Бодю. Они застали его на пороге лавки, он с угрюмым видом наблюдал за разгрузкой множества тачек с кирпичом, перегородивших улицу у особняка Дювийяра (теперь уже бывшего). «Дамское Счастье» расширялось, а «Старый Эльбёф» словно бы съеживался. Девушке показалось, что витрины потемнели и еще сильнее прогнулись под низкой антресолью с «тюремными» бойницами окон. Старая зеленая вывеска выцвела от дождей и снега, фасад будто скорчился, сник, стал свинцовым и источал неизбывную тоску.

– Ну наконец-то, – сказал Бодю. – Будьте осторожны, а то наедут на вас колесом!

Они вошли в лавку, и у Денизы снова защемило сердце. Здесь было сонно и сумрачно, как в развалинах, в пустых углах клубилась тьма, пыль покрывала прилавки и стеллажи, от рулонов сукна, которые больше никто не переворачивал, пахло тленом. Госпожа Бодю и Женевьева сидели на кассе, неподвижные, молчаливые, внутренне отгородившиеся от всех и вся. Мать подрубала салфетки. Дочь смотрела в пустоту, уронив руки на колени.

– Добрый вечер, тетя, – поздоровалась Дениза. – Как же хорошо снова видеть вас! Умоляю, простите, если я вас огорчила.

Растроганная госпожа Бодю обняла девушку:

– Ты ни в чем не виновата, милая моя бедняжка. Я была бы куда веселее, не навались на нас все эти беды.

– Добрый вечер, кузина, – поздоровалась Дениза, целуя Женевьеву в обе щеки.

Та вдруг очнулась и молча обняла ее, после чего мать и дочь приласкали Пепе, тянувшего к ним ручки. Примирение было полным и окончательным.

– Уже шесть, пора за стол, – объявил Бодю. – Почему ты не привела Жана?

– Он должен быть – я виделась с ним утром, и он пообещал, что придет обязательно… Но боюсь, ждать не стоит, его наверняка задержал патрон.

Дениза, похоже, заранее искала оправданий для брата.

– Садимся, садимся, – повторил глава семьи и добавил, обращаясь в темноту магазинной пещеры: – Коломбан, вы тоже можете поесть. Вряд ли кто-нибудь придет.

Дениза удивилась – она не заметила приказчика, и тетка сочла нужным пояснить, что пришлось уволить обоих продавцов. Дела шли так плохо, что хватало одного Коломбана, да и у того работы почти не было, он часами дремал с открытыми глазами, осоловев от безделья.

В столовой горели газовые рожки, что было странно в длинные летние дни. Войдя, Дениза невольно поежилась: от стен веяло холодом и сыростью. На старом круглом столе, покрытом клеенкой, были расставлены тарелки. Через приоткрытое окно, выходившее в узкий зловонный дворик, с трудом проникал тусклый свет, вся обстановка, как и в лавке, навевала горькую печаль.

– Папа, может, закроем окно? – спросила Женевьева, смущаясь перед Денизой из-за дурного запаха.

Бодю удивился – он ничего не чувствовал.

– Поступай как хочешь, – ответил он, – но нам будет нечем дышать.

Хозяин дома оказался прав, в столовой мгновенно стало очень душно.

Семейная трапеза была совсем простой. После супа подали вареное мясо, и Бодю, конечно же, завел разговор о «людях напротив». Для начала он проявил снисходительность, допустив, что племянница может иметь на этот счет собственное мнение.

– Господь свидетель, ты вольна поддерживать эти громадины… В конце концов, у каждого голова варит по-своему, детка… Они совершили подлость, выкинув тебя за дверь, но ты не стала бы по-прежнему питать к ним теплые чувства без веских на то причин. Даже если вернешься туда, я не обижусь, даю слово… Я прав, девочки? Никто из нас не рассердится.

– Конечно нет, – едва слышно подтвердила госпожа Бодю.

Дениза не спеша поделилась с родными своими доводами, как уже сделала это у Робино: логическая эволюция, неотвратимые перемены в торговле, требования современности, величие новых предприятий и растущее благосостояние публики. Бодю изумленно таращился на нее, чуть отвесив толстую нижнюю губу, напряженно вслушивался, силясь понять, а когда племянница замолчала, лишь покачал головой:

– Все это глупые мечтания. Торговля – она торговля и есть, и нечего вокруг нее горы городить… Признаю: они преуспевают, но не более того. Я долго верил, что у них не получится. Ждал, терпеливо ждал и надеялся, помнишь? Ну так вот – я ошибся! Они из тех воров, что наживают состояния, пока честные люди мрут в нищете… Подумать только, до чего дошло: я принужден склониться перед фактами. И склоняюсь, черт побери, склоняюсь… – Бодю мало-помалу поддавался гневу. Он взмахнул зажатой в руке вилкой. – Но «Старый Эльбёф» никогда не уступит!.. Я сказал Бурра: «Сосед, вы идете на сговор с шарлатанами, ваша мазня – это просто стыд и позор!»

– Поешь, пока горячее… – Госпожа Бодю перебила мужа, испугавшись, что он совсем разойдется.

– Да погоди ты! Пусть племянница узнает мой девиз… Слушай внимательно, девочка: я – как этот тяжелый графин, меня с места не сдвинешь. Они преуспевают – тем хуже для них! А я протестую!

Служанка подала телячье жаркое, и Бодю начал дрожащей неверной рукой резать мясо. Он сознавал, что проиграл, и лишился привычной уверенности в себе, свойственной любому уважаемому коммерсанту. Пепе подумал, что дядюшка сердится, и расстроился. Пришлось утешить его поданными на десерт бисквитами. Бодю кое-как совладал с гневом, понизил голос и перевел разговор на другую тему, похвалил улицу Десятого Декабря, сказав, что снос обветшавших домов и новая магистраль пойдут на пользу торговле в квартале. Потом болезненная одержимость «Дамским Счастьем» снова взяла верх над голосом рассудка, и владелец «Старого Эльбёфа» стал жаловаться на повозки со строительными материалами, которые то и дело перегораживают улицу, торговля почти встала, товары портятся под слоями пыли, а люди дышат вредной известью. В этом несуразно огромном, как Центральный рынок, здании покупательницы будут блуждать часами в поисках нужной мелочи. Госпожа Бодю бросала на мужа умоляющие взгляды, но он закусил удила, не удержался и заговорил про оборот ненавистного магазина.

– Ну разве это мыслимо, скажите на милость?! Они за четыре года стали в пять раз богаче! Вместо восьми миллионов годовых – сорок, если верить результатам аудита. Безумие, с которым невозможно бороться. Хозяева жиреют, у них уже тысяча служащих, ходят слухи о двадцати восьми отделах! – Цифра 28 бесила Бодю, как и вновь открываемые направления – торговля мебелью и парижскими товарами. – Можете себе представить? Парижские товары! Да они напрочь лишены гордости, все кончится тем, что у них и рыбой будут торговать!

Дядя только делал вид, что уважает идеи Денизы, а сам без устали поучал племянницу:

– Нет, ты не должна их защищать! Можешь вообразить, чтобы я, почтенный торговец тканями, вдруг среди тюков и рулонов расставил кастрюли и стал ими торговать в «Старом Эльбёфе»? Случись такое, ты назвала бы меня сумасшедшим… ну хоть признай, что не уважаешь их.

Девушка смущенно улыбнулась, понимая всю бессмысленность разумных доводов.

– Значит, ты за них… – продолжил Бодю. – Довольно разговоров об этих людях, не хватало нам рассориться из-за мерзавцев. Они не встанут между мной и моими родными!.. Возвращайся к ним, если хочешь, но меня больше не донимай их историями!

Наступила тишина. Возбуждение Бодю сменилось каким-то лихорадочным смирением. Служанка открыла окно, подала на стол печеные яблоки, и все молча принялись за еду.

– Давай поинтересуйся у этой парочки, – воззвал к Денизе Бодю, указав ножом на Женевьеву и Коломбана, – нравится им это твое «Дамское Счастье» или нет!

Вот уже двенадцать лет молодые люди дважды в день садились рядом за стол. Они не откликнулись, не произнесли ни слова в ответ. Он словно бы заслонился добродушным выражением лица, спрятал за полуопущенными веками пожиравший его душу внутренний огонь. Ее голова клонилась под тяжестью прически, собранной из густых волос; казалось, что девушка пытается скрыть от родных тайную душевную муку.

– Прошлый год почти добил нас, – продолжил глава семьи. – Вот и пришлось отложить свадьбу… Ну же, девочка, задай им вопрос, пусть скажут, что думают о твоих друзьях.

Дениза подчинилась, надеясь успокоить дядю. Ответила Женевьева:

– Мне их любить не за что, кузина, но не огорчайтесь: многие относятся к ним иначе.

Девушка посмотрела на Коломбана, задумчиво катавшего по столу шарик из хлебного мякиша. Он почувствовал ее взгляд и произнес несколько резких фраз:

– Гнусная лавчонка!.. Сплошь мошенники и мерзавцы, один хуже другого!.. Чертова напасть на наш квартал!

– Вы слышали? – пришел в восторг Бодю. – Его они никогда не заполучат!.. Жаль, что ты такой один, мой мальчик! Других не будет!

Женевьева не разделяла восторгов отца. Ее лицо хранило строгое и скорбное выражение. Она не сводила глаз с Коломбана, разгадав тайну мужского сердца и тем отягощая его вину. Госпожа Бодю с молчаливой печалью и тревогой следила за дочерью и будущим зятем, как будто успела угадать новое несчастье. Печаль Женевьевы ужасала материнское сердце, чуявшее смерть.

– Мы оставили магазин без присмотра, – сказала она и резко встала, желая положить конец мучительной сцене. – Кажется, я слышала колокольчик. Коломбан, сходите и проверьте.

Обед был окончен. Бодю и Коломбан отправились поговорить с комиссионером и дать ему указания. Госпожа Бодю увела Пепе, пообещав показать книжку с картинками. Прислуга быстро и ловко убирала со стола, Дениза стояла у окна, разглядывая дворик. А когда обернулась, увидела, что Женевьева все еще сидит за столом, уставившись на влажную от губки клеенку.

– Вам дурно? – участливо спросила ее Дениза.

Женевьева не отвечала, погруженная в невеселые мысли, потом с трудом подняла голову и только тут заметила встревоженное лицо родственницы. А где все остальные? Почему она здесь одна? Слезы хлынули внезапно. Женевьева бесшумно рыдала, уткнувшись лбом в руку, и рукав ее платья очень скоро промок.

– Господь милосердный, что стряслось?! – вскричала потрясенная Дениза. – Позвать кого-нибудь?

Женевьева вцепилась в руку кузины и пролепетала, всхлипывая и заикаясь:

– Нет-нет, останьтесь… Мама ничего не должна знать!.. Вас я не стыжусь, но другие, другие… Клянусь, это нервы… Просто… тяжело очнуться вот так… Видите, мне лучше, я уже не плачу.

Хрупкое тело девушки содрогалось от рыданий, она мотала головой, из прически вылетела шпилька, и водопад волос укрыл ее плечи и спину. Дениза осторожно, почти бесшумно, пыталась утешать кузину. Она расстегнула ворот ее платья и ужаснулась болезненной худобе тела, съедаемого анемией, и по-детски впалой груди. Роскошные волосы Женевьевы вдруг показались Денизе живым существом, вытягивающим из бедняжки последние силы, и она скрутила их в тугой пучок, чтобы дать доступ воздуху.

– Спасибо за вашу доброту, дорогая, – едва слышно произнесла Женевьева. – Упитанной меня не назовешь, верно? Раньше я была крепче и сильнее, но теперь все куда-то ушло… Застегните платье, иначе мама увидит мои плечи и испугается. Я стараюсь их прятать… Боже, боже, я нездорова, совсем нездорова.

Приступ отчаяния постепенно затихал, мадемуазель Бодю пристально посмотрела на кузину и наконец решилась задать терзавший ее вопрос:

– Скажите мне правду, он ее любит?

Лицо Денизы залилось краской – она сразу поняла, что девушку интересуют чувства Коломбана к Кларе, но притворилась удивленной:

– Кто «он», дорогая?

Женевьева укоризненно покачала головой:

– Умоляю, не лгите, будьте милосердны, мне нужна определенность… Я чувствую, что вам все известно. Вы были в дружеских отношениях с этой женщиной, Коломбан однажды догнал вас, чтобы о чем-то попросить. Ему потребовалось связаться с Кларой и он решил сделать это через вас? Не отрицайте и не бойтесь причинить мне боль, хуже уже не будет.

Дениза никогда еще не оказывалась в таком затруднительном положении. Она не решалась взглянуть на несчастную родственницу, которая молча ждала приговора, но нашла в себе силы еще раз солгать:

– Милая моя, что за глупые подозрения! Коломбан любит вас.

– Я понимаю, вы не хотите говорить, да это и не важно… Я их видела. Он то и дело выходит на тротуар и смотрит на нее, а она хохочет в окне как безумная… Они встречаются, в этом не может быть сомнений.

– Да нет же, нет, клянусь вам! – воскликнула Дениза, забыв об осторожности.

Девушка судорожно вздохнула, попыталась улыбнуться и произнесла слабым голосом:

– Простите, что докучаю вам, кузина, не нальете мне воды?.. Графин на буфете.

Женевьева залпом осушила стакан, жестом отстранив Денизу, попытавшуюся остановить ее.

– Жажда меня замучила… Даже ночью встаю, чтобы попить.

Они помолчали, потом Женевьева продолжила:

– Знаете, за десять лет я привыкла к мысли о нашем браке. Я еще носила короткие платьица, а Коломбан уже был моим женихом… Не помню, не знаю, как вышло, что я прежде времени стала считать себя его женой… Наверное, дело в том, что мы всегда жили вместе, находились в замкнутом пространстве. Не уверена даже, что любила Коломбана, просто была его женой… А теперь он хочет меня бросить, уйти к другой! Господи, как тяжело на сердце! Я не знала подобной боли – колет в груди, теснит виски, отзывается во всем теле. Это меня убивает.

Глаза Женевьевы наполнились слезами, и Дениза спросила, чувствуя, что и сама сейчас расплачется:

– Тетя догадывается?

– Думаю, да… А у папы и без того слишком много забот, он не понимает, какую боль мне причиняет, откладывая свадьбу… Мама видит, как я терзаюсь, она беспокоится, наседает с вопросами, потому что Господь и ее не наделил отменным здоровьем. Она часто повторяет: «Ах, доченька, быть бы тебе покрепче…» Знаете, если все время проводишь в лавке, свежий цвет лица не приобретешь, за последнее время я слишком исхудала, только взгляните на мои руки! Мыслимое ли это дело?

Женевьева дрожащими пальцами взялась за графин, Дениза хотела ей помешать, но девушка заупрямилась:

– Ах нет, оставьте, я хочу пить!

Из магазина донесся громкий голос Бодю, и Дениза поддалась сердечному порыву – опустилась на колени и обняла сестру. Она целовала ее, уговаривала, что все будет хорошо и они с Коломбаном поженятся.

– Ты поправишься и узнаешь счастье.

– Дениза, иди сюда, – позвал Бодю. – Жан пришел.

Дениза встрепенулась, вскочила на ноги и побежала в лавку.

Жан искренне изумился, услышав, что пропустил обед:

– Сейчас восемь вечера? Как же так? Я сюда прямиком от патрона!

Дядя покачал головой, спросил, усмехнувшись:

– Ты что, через Венсенский лес добирался?

Жан шепнул сестре на ухо:

– Дай мне сто су, пожалуйста… Нужно заплатить извозчику… Я встретил хорошенькую прачку, она несла белье заказчице, ну и…

Жан выбежал и сразу вернулся, чтобы съесть тарелку супа: госпожа Бодю заявила, что иначе не отпустит его. Появилась Женевьева. Она вошла тихо, стараясь держаться как можно незаметнее, и, как обычно, не произнесла ни слова. Коломбан дремал за прилавком.

Вечер тянулся медленно и печально, оживляемый только звуком шагов Бодю, расхаживавшего из угла в угол лавки. Горел один газовый рожок, низкий потолок отбрасывал густую тень, похожую на черную могильную землю.

Шли месяцы. Дениза почти каждый день забегала к Бодю и пыталась отвлечь кузину от тяжелых мыслей, но атмосфера в доме становилась все тягостнее. Строительные работы на противоположной стороне улицы день и ночь растравляли их раны. Редкий час надежды или нежданная радость меркли от грохота груженной кирпичом тачки, визга пилы камнереза и даже от переклички рабочих. Весь квартал был взбудоражен. От пространства трех улиц, отгороженного дощатым забором, исходил импульс авральной работы. Архитектор использовал существующие строения, открывая их с разных сторон, чтобы внести улучшения. Посередине, в проходе, образованном дворами, он возводил просторную, как храм, центральную галерею. Ее парадный вход должен был смотреть на улицу Нёв-Сент-Огюстен. Серьезные трудности возникли при оборудовании подвальных этажей: мешали просачивавшиеся нечистоты, а грунт был буквально нафарширован человеческими костями. Бурение колодца стометровой глубины с подачей пятисот литров воды в минуту доставило неприятности жителям соседних домов. Уже поднялись стены первого этажа, леса кружевом оплели весь квартал. Надсадно скрежетали лебедки подъемников, тащивших наверх огромные тесаные камни, гремел металл подмостков и выгружаемые железные балки, кричали мастера, стучали молотки и кирки. Более всего жителям квартала досаждали рев, грохот и пронзительные свистки паровых машин, бьющие по барабанным перепонкам. Стоило подуть ветру, тучи извести грязным снегом облепляли все окрестные крыши. Бодю с тупым отчаянием смотрели, как безжалостная вездесущая пыль забивает все щели, пачкает рулоны тканей, проникает в постель и в легкие, медленно, но верно убивая их.

Ситуация только ухудшалась. В сентябре архитектор, боясь не успеть к сроку, решился на ночные смены. Установили мощные электрические лампы, и работа закипела: бригады сменяли друг друга, не переставая свистели машины, били молотки, от немолчного гвалта взлетала в воздух и оседала штукатурка. Доведенные до предела Бодю совсем перестали спать: стоило лечь, как на них набрасывались комары, и даже усталость не давала несчастным сомкнуть глаз. Они вскакивали, плелись босиком к окну в надежде освежиться, отдергивали занавески и в ужасе застывали: «Дамское Счастье» смотрело на них из темноты, подобное гигантской кузнице, ковавшей их разорение. В наполовину возведенных стенах с пустыми оконными проемами горели лампы, пронзая ночь широкими слепящими голубыми лучами. Стрелки часов в домах показывали два, три, четыре часа ночи, квартал забывался тяжелым сном, а стройка, под светом, напоминавшим лунный, походила на огромный фантастический театр теней, кишащий гомонящими рабочими.

Предсказание дядюшки Бодю сбылось: мелкие торговцы с соседних улиц получили еще один ужасный удар. Лавочники разорялись, как только в «чудовище» открывались новые отделы, трещали по швам даже самые старые и уважаемые заведения. Мадемуазель Татен, хозяйка магазина белья из пассажа Шуазель, обанкротилась. Перчаточник Кине знал, что продержится от силы полгода. Меховщикам Ванпуям пришлось сдать в субаренду часть помещений в своих магазинах. Чулочники брат и сестра Бедоре с улицы Гайон еще держались, проедая скопленные за много лет деньги. Все понимали, что новый отдел дешевых парижских безделушек напрямую угрожает благополучию Делиньера, торговца сувенирами и игрушками с улицы Сен-Рок. Соседи боялись, что у темпераментного толстяка случится апоплексический удар: он приходил в бешенство, глядя на бумажники, выставленные «Дамским Счастьем» на продажу с тридцатипроцентной скидкой. Мебельный отдел грозил убить Пио и Ривуара, чьи магазины дремали в тени пассажа Сент-Анн. Хозяева мебельного дела, люди более спокойные по натуре, не теряли чувства юмора и подшучивали над «этими приказчиками», которые взялись торговать столами вперемешку со шкафами. К несчастью, их клиентки массово дезертировали, «перебежав» в «Дамское Счастье». Все было кончено, оставалось склониться перед обстоятельствами, понимая, что жестокая судьба никого не пощадит и весь квартал станет собственностью Муре.