Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 55 страниц)

И вот наконец как-то вечером, когда под жарким пламенем газового рожка они сидели рядом перед стопками счетов, она задумчиво промолвила:

– Господин Октав, я поговорила с дядюшкой. Он согласен, мы купим этот магазин. Только вот…

– Стало быть, Вабры разорены!

Она улыбнулась и укоризненно прошептала:

– Стало быть, вы их ненавидите? Это нехорошо, вам меньше других следовало бы желать им зла.

Прежде она никогда не заговаривала с ним о его связи с Бертой. От этого неожиданного намека Октав сильно смутился, сам не зная почему. Он покраснел и попытался неловко объясниться с ней.

– Нет-нет, это меня не касается, – по-прежнему улыбаясь, очень спокойно продолжала она. – Простите, у меня само вырвалось, я дала себе слово никогда не расспрашивать вас об этом… Вы молоды. И если женщины неравнодушны к вам, тем хуже для них, не так ли? Это дело мужей – присматривать за своими женами, если те сами не могут удержаться.

Едва Октав понял, что она не сердится, ему сразу полегчало. Его частенько одолевали опасения, что, узнав о его прошлой связи, она к нему охладеет.

– Вы меня перебили, господин Октав, – снова серьезно заговорила госпожа Эдуэн. – Я собиралась добавить, что, коли уж я куплю соседний магазин и тем самым вдвое увеличу свою торговлю, одной мне не справиться… Я буду вынуждена снова выйти замуж.

Октав был обескуражен. Как! Она уже присмотрела мужа, а он ничего не знал! Молодой человек тотчас ощутил всю неприятность своего положения.

– Дядюшка мне так и сказал, – продолжала она. – О, пока никакой спешки нет. Я ношу траур всего восемь месяцев, надо дождаться осени. Однако в коммерческих делах следует не прислушиваться к своему сердцу, а думать о том, чего требует ситуация… В этом вопросе мужчина крайне необходим.

Она говорила об этом обстоятельно, как о деле, а он смотрел на эту красивую женщину с правильными чертами лица, на ее очень белый лоб под гладко зачесанными темными волосами. И жалел, что не сделал новой попытки стать ее любовником, когда она овдовела.

– Это очень серьезно, – пробормотал он. – Вам следует хорошенько подумать.

Она, разумеется, была того же мнения. И заговорила о своем возрасте:

– Я уже стара, господин Октав, я на пять лет старше вас…

Потрясенный, решив, что все понял, Октав не дал ей договорить. Он схватил ее за руки.

– О сударыня!.. О сударыня! – повторял он.

Но она высвободилась и поднялась. И прикрутила газ.

– Нет, на сегодня довольно… У вас прекрасные идеи, и я, разумеется, считаю, что именно вы могли бы их воплотить. Однако есть некоторые сложности, этот план требует осмысления. Я знаю вас как очень дельного человека. Рассмотрите его, и я тоже подумаю. Потому-то я и поставила вас в известность. Позже мы еще об этом поговорим.

Несколько недель они не возвращались к этому вопросу. Дела в магазине шли своим чередом. Поскольку госпожа Эдуэн была спокойна и все так же улыбалась, без малейшего намека на возможную нежность, он поначалу притворился таким же безмятежным и, подобно ей, в конце концов доверившись естественному ходу событий, впал в состояние блаженной умиротворенности. Госпожа Эдуэн с удовольствием твердила, что разумные решения приходят сами собой. А потому никогда не спешила. Начавшиеся пересуды о ее близости с молодым человеком ничуть не трогали ее. Оба выжидали.

Весь дом на улице Шуазель готов был поклясться, что этот брак – дело решенное. Октав отказался от своей комнаты и поселился поблизости от «Дамского Счастья» на улице Нёв-Сент-Огюстен. Он теперь никого не посещал, ни Кампардонов, ни Дюверье, которые были возмущены его скандальными любовными похождениями. Даже Гур, завидев молодого человека, притворялся, будто не узнает его, чтобы не раскланиваться. Только Мари и мадам Жюзер, встретив его утром в своем квартале, останавливались у ближайшей подворотни, чтобы с ним поболтать: мадам Жюзер, которая страстно расспрашивала его о госпоже Эдуэн, звала его как-нибудь заглянуть к ней, чтобы не торопясь обсудить эту тему. Мари, огорченная новой беременностью, рассказывала об отчаянии Жюля и страшном гневе своих родителей. Затем, когда слухи о его браке стали реальностью, молодой человек был поражен учтивым поклоном Гура. Еще не помирившийся с Октавом Кампардон дружески кивнул ему с противоположной стороны улицы; а Дюверье, заглянув как-то вечером в магазин, чтобы купить перчатки, выказал ему крайнюю любезность. Весь дом постепенно склонялся к тому, чтобы простить его.

Впрочем, дом вновь обрел буржуазную добропорядочность. За дверьми красного дерева разверзались бездны добродетели; господин с четвертого этажа все так же раз в неделю приходил работать; весь облик второй госпожи Кампардон свидетельствовал о самых строгих принципах нравственности; служанки выставляли напоказ ослепительно-белые фартуки; и уютную тишину лестницы нарушали только звуки фортепиано: со всех этажей, словно нездешняя религиозная музыка, доносились все те же вальсы.

И все же в доме по-прежнему царила тревожная атмосфера супружеской измены; неразвитые умы этого не ощущали, однако людям тонкой нравственной организации такая обстановка претила. Огюст упорно не желал воссоединяться с женой, так что, пока Берта будет жить у родителей, скандальная ситуация не забудется, а ее ощутимые последствия сохранятся. Впрочем, никто из жильцов вслух не описывал подлинных подробностей происшествия, которые всех смутили бы. По молчаливому согласию, даже не сговариваясь, все постановили, что разногласия между Огюстом и Бертой возникли из-за десяти тысяч франков, что это заурядная ссора из-за денег: так было гораздо удобнее. Отныне об этом можно было упоминать при барышнях. Интересно, заплатят родители или не заплатят? И трагическое событие воспринималось не в пример проще: ни один обитатель квартала не удивился и не возмутился бы при мысли о том, что из-за денег супруги могут осыпать друг друга пощечинами. Впрочем, эта высоконравственная договоренность добропорядочных буржуа не помешала событиям идти своим чередом; и, несмотря на стойкое спокойствие жильцов перед лицом беды, их чувство собственного достоинства было жестоко уязвлено.

Это незаслуженное и нескончаемое бедствие особенно угнетало Дюверье как домовладельца. Вот уже некоторое время Кларисса изводила его до такой степени, что он порой приходил плакаться к жене. Но скандал с супружеской изменой и его тоже поразил в самое сердце; он уверял, что замечает, как прохожие взглядами окидывают сверху донизу дом, который они с тестем так любовно украшали семейными добродетелями. Так не могло продолжаться. И Дюверье говорил, что для собственного душевного спокойствия ему необходимо освежить атмосферу дома. А посему ради приличия упорно склонял Огюста примириться с женой. Тот, как на беду, отказывался, и в этом его поддерживали очень довольные крахом его семьи и подогревавшие его негодование Теофиль и Валери, которые окончательно обосновались за кассой. И тут, поскольку дела в Лионе шли плохо и из-за отсутствия средств магазин шелков постепенно приходил в упадок, Дюверье осенила весьма выгодная мысль. Жоссераны наверняка страстно мечтают избавиться от дочери: надо бы предложить, чтобы обманутый муж принял ее, но только при условии, что они выплатят ему пятьдесят тысяч приданого. А что, ведь дядюшка Башляр, уступив их настойчивости, наконец может выдать эту сумму. Поначалу Огюст наотрез отказался принять участие в этой сделке; даже получив сто тысяч, он и то будет считать, что его обобрали. Однако потом, вспомнив об апрельских платежах, поддался уговорам советника, который отстаивал интересы нравственности и твердил исключительно о необходимости свершить благое дело.

Когда согласие было достигнуто, Клотильда выбрала в качестве посредника аббата Модюи. Дело было деликатного свойства, вмешаться в него, не опасаясь быть скомпрометированным, мог только священник. Аббат же действительно сильно горевал по поводу несчастий, обрушившихся на один из самых примечательных домов его прихода; он уже и сам предлагал прибегнуть к его советам, опыту и авторитету, чтобы положить конец скандальной ситуации, которая могла бы порадовать врагов церкви. Однако, когда Клотильда упомянула приданое и попросила передать Жоссеранам условия Огюста, аббат опустил голову и скорбно умолк.

– Брат требует только те деньги, что ему причитаются, – твердила молодая женщина. – Поймите, это вовсе не торг… К тому же брат будет очень на этом настаивать.

– Мне надо идти, – в конце концов пробормотал священник.

У Жоссеранов со дня на день ожидали предложений противной стороны. Валери, разумеется, проболталась, и жильцы гадали, что будет. Неужели они столь стеснены в деньгах, что оставят дочь при себе? Найдут ли они пятьдесят тысяч, чтобы избавиться от нее? С тех пор как встал этот вопрос, госпожа Жоссеран пребывала в постоянном гневе. Что вы думаете! Они столько натерпелись, выдавая Берту замуж в первый раз, а теперь изволь выдавать снова! Ничего не изменилось, опять требуют приданого, опять начнутся сложности с деньгами. Никогда еще ни одной матери не приходилось заново браться за такой труд. А все из-за этой дуры, которая настолько глупа, что забыла о долге жены! Родительский дом превращался для Берты в настоящий ад, она терпела нескончаемую пытку; даже ее сестра Ортанс, взбешенная тем, что больше не может спать одна, теперь не произносила ни единой фразы, в которой не сквозил бы какой-нибудь оскорбительный намек. Дошло до того, что Берту стали попрекать едой. Не странно ли: иметь где-то там мужа и при этом объедать и так небогатых родителей. И молодая женщина в отчаянии всхлипывала в углу и ругала себя за трусость, однако не находила в себе смелости спуститься к Огюсту, припасть к его ногам и крикнуть: «Вот она, я! Бей меня, несчастней мне уже не быть»! Один только старик Жоссеран был нежен с дочерью. Но грехи и слезы девочки убивали его, а жестокость семьи не давала житья. Взяв в конторе бессрочный отпуск, он почти не вставал с постели. Пользовавший его доктор Жюйера полагал, что у него нарушение состава крови: это была общая изношенность тела, затронувшая все органы.

– Ты добьешь отца, и он умрет от горя, этого ты хочешь? – кричала мать.

А Берта теперь не осмеливалась даже войти в спальню больного. Стоило отцу с дочерью оказаться вдвоем, они плакали и еще пуще расстраивали друг друга.

Наконец госпожа Жоссеран приняла важное решение: смирившись с тем, что вновь придется унижаться, она пригласила дядюшку Башляра. Она охотно сама выложила бы пятьдесят тысяч, если бы они у нее были, лишь бы не держать при себе взрослую замужнюю дочь, чье присутствие компрометировало ее вторники. Вдобавок ей стали известны такие чудовищные вещи о дядюшке, что, если он не проявит любезность, она наконец выскажет ему все, что о нем думает.

За столом Башляр повел себя крайне непристойно. Он явился уже сильно навеселе, потому что, лишившись Фифи, забыл о сильных страстях. К счастью, из опасений быть скомпрометированной, госпожа Жоссеран никого, кроме него, не пригласила. За десертом этот впавший в детство гуляка сбивчиво рассказывал скабрезные анекдоты и неожиданно уснул на полуслове. Пришлось разбудить его, чтобы отвести в спальню, где лежал Жоссеран. Там уже все было готово для того, чтобы разжалобить старого пьянчугу: перед ложем отца стояли два кресла: одно для матери, другое – для дядюшки. Берта и Ортанс разместятся подле них. Вот тут-то и посмотрим, осмелится ли дядюшка в присутствии умирающего, в этой печальной обстановке, при тусклом свете коптящей лампы, в очередной раз изменить своим обещаниям.

– Нарсис, – молвила госпожа Жоссеран, – положение серьезное…

И принялась спокойным торжественным голосом описывать это положение: прискорбное происшествие, приключившееся с дочерью; возмутительная продажность зятя; принятое ею решение выплатить тому пятьдесят тысяч франков, чтобы покончить со скандалом, покрывающим позором всю семью…

– Вспомни, что ты обещал, Нарсис, – внезапно посуровев, продолжила она. – В тот вечер, когда был подписан брачный контракт, ты бил себя в грудь и клялся, что Берта может рассчитывать на сердечное отношение своего дядюшки. И что же? Где это отношение? Настал момент проявить его… Сударь, поддержите меня, – обратилась она к мужу. – Если позволит ваше болезненное состояние, напомните ему, в чем его долг.

Из любви к дочери и вопреки глубокому отвращению Жоссеран пробормотал:

– Это правда, Башляр. Вы обещали. Прошу вас, прежде чем я отойду в мир иной, доставьте мне удовольствие, поступите, как пристало порядочному человеку.

Однако в надежде растрогать дядюшку Берта и Ортанс слишком часто подливали в его бокал. И теперь он пребывал в таком состоянии, что от него уже ничего невозможно было добиться.

– А? Что? – бормотал он заплетающимся языком, и ему даже не приходилось преувеличивать свое опьянение. – Никогда не обещал… Не понимаю ничего… Повтори-ка, что ты сказала, Элеонора…

Та начала заново, заставила плачущую Берту поцеловать дядюшку, заклинала его здоровьем мужа, доказывала, что, дав пятьдесят тысяч франков, он исполнит свой священный долг. Но когда тот опять заснул, нимало не растрогавшись видом больного и этой скорбной комнаты, госпожа Жоссеран вдруг разразилась бранью:

– Знаешь ли, Нарсис, все это слишком затянулось, ты прохвост!.. Мне известно все твое свинство… Ты только что выдал свою любовницу за Гелена и подарил им пятьдесят тысяч франков, ту самую сумму, которую пообещал нам… Ах, как мило, хорош же малыш Гелен в новой роли! А ты – ты еще гаже, ты лишаешь нас куска хлеба, ты позоришь свое состояние! Да, ты позоришь его, воруя у нас деньги, которые принадлежали нам, для этой шлюхи!

Она еще никогда так не отводила душу. Ортанс в смятении принялась готовить отцу питье, чтобы прийти в себя. От этой сцены больного бросило в жар, он заметался в постели.

– Умоляю тебя, Элеонора, замолчи, он ничего не даст… Если ты хочешь ругать его, уйдите отсюда, чтобы я вас не слышал, – дрожащим голосом повторял Жоссеран.

К просьбе отца присоединилась Берта, которая расплакалась еще пуще:

– Довольно, мама, сделай папе приятное… Господи! Как же я несчастна, что стала причиной всех этих ссор! Уж лучше мне уйти и умереть где-нибудь.

Тогда госпожа Жоссеран напрямик спросила дядюшку:

– Так согласен ты или нет дать пятьдесят тысяч франков, чтобы твоя племянница могла смотреть людям в глаза?

Тот, растерявшись, путался в объяснениях:

– Да пойми ты, я застал Гелена и Фифи. Что делать? Пришлось их поженить… Я ни при чем.

– Согласен ты дать ей приданое, которое обещал?! – в ярости повторила госпожа Жоссеран.

Башляр покачивался, его опьянение так усилилось, что он уже не находил слов.

– Не могу, слово чести! Совершенно разорен. Иначе бы тотчас… Положа руку на сердце, ты же знаешь…

Угрожающе взмахнув рукой, госпожа Жоссеран прервала его:

– Ну что же, я соберу семейный совет и отправлю тебя под опеку. Когда родственники впадают в детство, из помещают в больницу.

Дядюшка вдруг крайне разволновался. Он огляделся: тускло освещенная спальня показалась ему зловещей; он посмотрел на умирающего, который приподнялся при помощи дочерей и пил с ложечки какую-то темную жидкость. И тут сердце Башляра оборвалось, он разрыдался и принялся обвинять сестру в том, что та никогда его не понимала.

А ведь он и так уже несчастен из-за предательства Гелена. Они же знают, какой он чувствительный, зря они пригласили его на ужин – только еще больше расстроили. И наконец, вместо пятидесяти тысяч дядюшка предложил отдать всю свою кровь.

Обессилев, госпожа Жоссеран не стала ему отвечать; тут служанка сообщила о приходе доктора Жюйера и аббата Модюи. Они встретились на лестничной площадке и вместе вошли в квартиру. Доктор счел, что состояние Жоссерана заметно ухудшилось из-за тягостной сцены, в которой тому пришлось участвовать. Когда же аббат, со своей стороны, хотел увести госпожу Жоссеран в гостиную, ибо имеет к ней поручение, та тотчас догадалась, от чьего имени он явился, и величаво возразила, что она среди своих близких и при них можно говорить все. Даже доктор не будет лишним, поскольку врач – тот же исповедник.

– Сударыня, – кротко ответил ей несколько растерявшийся священник, – прошу вас усмотреть в моих действиях лишь горячее желание примирить оба семейства…

Аббат заговорил о милосердии Божием, особо остановился на той радости, которую испытает, когда покончит с этим невыносимым вопросом и успокоит души порядочных людей. Он называл Берту «бедное дитя», отчего у той снова и снова лились слезы; и все это – таким отеческим тоном, в столь продуманных выражениях, что Ортанс даже не пришлось покидать комнату. Однако аббат был вынужден коснуться пятидесяти тысяч франков, – казалось, супругам остается только броситься друг другу в объятья, когда он поставил выплату приданого непременным условием примирения.

– Господин аббат, – сказала госпожа Жоссеран, – позвольте мне прервать вас. Мы крайне тронуты вашими усилиями. Но никогда! Вы слышите, никогда мы не станем торговать честью дочери… Те люди уже примирились за счет этого ребенка. О, я все знаю! Они были на ножах, а теперь не расстаются и только и делают, что разоряют нас… Нет, господин аббат, торг был бы позором…

– Однако мне представляется, сударыня… – отважился было возразить аббат.

Не дав ему договорить, госпожа Жоссеран высокомерно продолжала:

– Здесь мой брат. Можете спросить его… он только что твердил мне: «Элеонора, я принесу тебе эти пятьдесят тысяч, исправь это досадное недоразумение». Так вот, господин аббат, спросите его, каков был мой ответ. Встань, Нарсис. Скажи правду.

Сидевший в кресле в глубине комнаты дядюшка уже снова уснул. Он зашевелился, забормотал какие-то бессвязные слова. Однако сестра настаивала, так что он приложил руку к сердцу и заплетающимся языком промямлил:

– Коли речь идет о долге, надо выполнять… Семья прежде всего.

– Вы слышали! – торжествующе воскликнула госпожа Жоссеран. – Никаких денег, это низко!.. Передайте этим людям, что уж мы-то не умрем, подобно некоторым, не расплатившись. Приданое здесь, мы бы его отдали, однако, если его требуют как выкуп за нашу дочь, это чересчур низко… Пусть сперва Огюст заберет Берту, а там посмотрим.

Она повысила голос, и доктору, который осматривал больного, пришлось попросить ее замолчать.

– Тише, сударыня, – сказал он. – Вашему мужу очень плохо.

Тут аббат Модюи, смущение которого все возрастало, приблизился к постели умирающего и нашел для него несколько слов утешения. После чего удалился, больше не возвращаясь к делу и любезно улыбаясь, чтобы скрыть вызванное неудачей замешательство, хотя складка у его губ свидетельствовала о смятении и скорби. Когда доктор тоже собрался уходить, он напрямик объявил госпоже Жоссеран, что больному осталось недолго: он требует крайне бережного обращения, ибо малейшее волнение может его убить. Госпожа Жоссеран была потрясена, она прошла в столовую, куда уже воротились обе ее дочери и их дядюшка, чтобы дать отдохнуть больному, который как будто хотел спать.

– Берта, – прошептала она, – ты доконала отца. Так сказал доктор.

Все три сокрушенно уселись возле стола, а Башляр, которого тоже настигли слезы, взялся готовить себе грог.

Когда Огюсту передали ответ Жоссеранов, его снова охватил гнев на жену, и он поклялся, что в тот день, когда та придет просить пощады, вышвырнет ее пинком сапога. По правде говоря, Огюст скучал по ней, его тяготила пустота в квартире, он чувствовал себя не в своей тарелке, одиночество принесло ему новые неприятности, не менее суровые, нежели семейные. Рашель, которую он оставил при себе, чтобы досадить Берте, обворовывала хозяина и теперь с уверенной наглостью законной жены устраивала ему скандалы. Так что в конце концов он стал сожалеть о маленьких радостях супружеской жизни, о вечерах, когда они скучали вдвоем, о дорого обходившихся ему примирениях в теплой постели. Но главное, ему надоели Теофиль и Валери, которые по-хозяйски обосновались внизу и стали распоряжаться в магазине. Он даже подозревал, что время от времени они бесцеремонно присваивают мелочь. Валери была совсем не похожа на Берту, ей нравилось восседать за кассой; только вот ему показалось, что сноха приманивает мужчин прямо под носом своего болвана-мужа, у которого от вечного насморка постоянно текут слезы. Тогда уж лучше Берта. При ней в магазине хотя бы не торчали рассыльные из соседних лавок. И еще одно обстоятельство не давало ему покоя: «Дамское Счастье» процветало и становилось угрозой для его торговли, выручка которой падала день ото дня. Разумеется, он не сожалел об этом мерзавце Октаве, однако следует признать: у молодого человека незаурядные коммерческие способности. Как бы все было ладно, если бы между ними установилось взаимопонимание! Огюста посещало горькое раскаяние; бывало, он буквально заболевал от одиночества и чувствовал, что жизнь его рушится, – в такие моменты он готов был подняться к Жоссеранам и забрать у них Берту даром.

Впрочем, и Дюверье не отчаивался и по-прежнему подталкивал его к примирению; его все больше удручало, что подобная история бросает тень на нравственность принадлежащего ему дома. Он даже делал вид, будто верит переданным ему священником словам госпожи Жоссеран: если Огюст заберет жену без всяких условий, ему непременно назавтра же отсчитают приданое. Но когда тот от подобных увещеваний снова впадал в ярость, советник обращался к его душе. Отправляясь во Дворец правосудия, он увлекал его за собой по набережным и растроганным голосом умолял простить обиды, забивал ему голову мрачными и трусливыми философскими измышлениями, смысл которых сводился к тому, что терпеть возле себя женщину – это единственное возможное счастье, коли уж обойтись без нее никак нельзя.

Дюверье слабел, тревожа улицу Шуазель тоскливым видом и бледностью лица, на котором еще больше расплылись воспаленные красные пятна. Казалось, на него обрушилось какое-то невыразимое горе. Причина была в Клариссе, которая продолжала толстеть и немилосердно изводила его. По мере того как она раздавалась, приобретая мещанскую дородность, он с растущим раздражением воспринимал ее претензии на благородные манеры и строгие нравственные устои. Теперь в присутствии своей семейки она запрещала ему называть ее на «ты»; она, не стесняясь, вешалась при нем на шею учителю музыки и позволяла себе такие вольности, что Дюверье чуть не плакал. Дважды он заставал ее с Теодором, горячился, а потом на коленях молил о прощении и мирился с необходимостью делить ее с другими. Вдобавок, чтобы постоянно поддерживать в нем смирение и покорность, она то и дело с отвращением заговаривала о его прыщах; Кларисса даже надумала передать его одной своей кухарке, толстой девке, привыкшей к грязной работе; но и та отвергла советника. Так что с каждым днем жизнь рядом с этой любовницей, где он находил тот же ад, что в собственном доме, становилась для Дюверье все невыносимее. Вся шатия уличных торговцев: мамаша, долговязый проходимец-братец, две сестрички и даже слабоумная тетка – бессовестно обворовывала его, открыто жила за его счет; дошло до того, что по ночам, когда он спал, они обшаривали его карманы. Положение советника ухудшалось и с другой стороны: средства заканчивались, он боялся поставить под угрозу свое место в суде; разумеется, отстранить от должности его не могли; однако молодые адвокаты посматривали на него с нагловатым видом, что мешало ему отправлять правосудие. А когда, чтобы избавиться от грязи и шума, испытывая отвращение к самому себе, он сбегал с улицы Асса на улицу Шуазель, ледяная неприязнь жены окончательно добивала его. Он терял голову и, направляясь в суд, частенько поглядывал на Сену, раздумывая, не броситься ли туда однажды вечером, когда последняя мука придаст ему смелости совершить этот шаг.

Клотильда, разумеется, обратила внимание на приступы чувствительности у мужа; она встревожилась и рассердилась: что это за любовница, которая в своем беспутстве не может даже составить счастье мужчины! Но помимо этого, она была крайне недовольна неприятным происшествием, последствия которого взбудоражили весь дом. Поднявшись утром к себе за носовым платком, Клеманс застала Ипполита с этой соплячкой Луизой в своей собственной постели. С тех пор, стоило ему сказать хоть слово, она хлестала его по щекам, что вредило повседневной работе по дому. И хуже всего было то, что хозяйка больше не могла закрывать глаза на беззаконную связь своей горничной и лакея: другие служанки хихикали, о скандале прознали лавочники, парочку необходимо было непременно поженить, если Клотильда хочет сохранить их при себе. А поскольку она по-прежнему не имела других претензий к своей горничной, то ни о чем, кроме этого брака, не могла и думать. Однако переговоры с частенько поколачивающими друг друга любовниками представлялись ей делом столь деликатным, что она решила поручить его аббату Модюи, чьи назидательные проповеди как нельзя лучше подошли бы в этом случае. Тем более что вот уже некоторое время прислуга причиняла ей немало тревог. На даче Клотильда заметила интрижку своего проказника Гюстава с Жюли; поначалу она не без сожаления, потому что ей нравилось, как та готовит, хотела выставить кухарку вон. Затем по здравом размышлении оставила ее при себе, решив, что пусть лучше проказник имеет любовницу дома, да к тому же чистенькую, которая никогда не станет обузой. Как знать, что молодой человек, да еще из ранних, может подхватить на стороне. И Клотильда просто молча наблюдала за ними; а теперь еще и эта парочка морочила ее своими скандалами!

И как раз в то утро, когда госпожа Дюверье собралась нанести визит аббату Модюи, Клеманс сообщила ей, что священник идет соборовать господина Жоссерана. Повстречав на лестнице аббата со Святыми Дарами, горничная воротилась в кухню и воскликнула:

– Говорила же я, что он снова воротится с ними еще в этом году! – И, намекая на обрушившиеся на дом напасти, добавила: – Это навлекло беду на всех нас.

На сей раз Святые Дары появились вовремя: это было добрым предзнаменованием. Госпожа Дюверье поспешила в церковь Святого Роха и там дождалась возвращения аббата. Он выслушал ее, печально помолчал, но все же не смог отказать в просьбе просветить горничную и лакея относительно безнравственности их положения. Впрочем, ему все равно в ближайшее время придется возвращаться на улицу Шуазель, потому что бедный Жоссеран до утра не протянет. И аббат дал понять, что видит в этом прискорбное и вместе с тем счастливое стечение обстоятельств, которое могло бы способствовать примирению Огюста и Берты. Стоит постараться уладить сразу оба дела. Небу давно уже пора вознаградить их с госпожой Дюверье усилия.

– Я помолился, сударыня, – сказал священник. – Воля Господня восторжествует.

И верно, в семь вечера у Жоссерана началась агония. Возле него собралось все семейство, кроме дядюшки Башляра, которого безуспешно разыскивали по всем кафе, и Сатюрнена, по-прежнему находившегося в приюте для умалишенных в Мулино. Леон, чья свадьба откладывалась из-за болезни отца, с достоинством терпел досадное положение. Госпожа Жоссеран и Ортанс проявляли стойкость. Одна только Берта рыдала так безудержно, что для того, чтобы не тревожить больного, укрылась в кухне, где Адель, пользуясь суматохой, пила подогретое вино. Впрочем, Жоссеран умер тихо. Собственная порядочность доконала его. Он прожил жизнь без пользы и уходил как честный человек, уставший от мерзостей существования и убитый жестоким безразличием единственных людей, которых любил. В восемь часов он пробормотал имя Сатюрнена, отвернулся к стене и тихо отошел.

Никто и не подумал, что он мертв, все опасались ужасной агонии. Некоторое время семья терпеливо ждала, полагая, что он уснул. Когда же обнаружилось, что он уже коченеет, госпожа Жоссеран в слезах накинулась на Ортанс, которой поручила сходить за Огюстом; она рассчитывала, воспользовавшись этим скорбным моментом, заодно освободиться от Берты и сбыть ее мужу.

– Стало быть, ты ни о чем не думаешь! – распекала она дочь, вытирая глаза.

– Но, маменька, – заливаясь слезами, отвечала молодая женщина, – разве мы могли подумать, что папенька так скоро скончается!.. Ты мне велела сходить за Огюстом только в девять часов, чтобы наверняка задержать его здесь до конца.

Их перебранка отвлекла опечаленное семейство. Снова у них не получилось, им никогда ничего не добиться. К счастью, для примирения оставались еще вынос тела и погребальная процессия.

Похороны прошли пристойно, хотя и классом ниже, чем у господина Вабра. Правда, они не вызвали особого возбуждения ни в доме, ни в квартале, ведь речь шла не о домовладельце. Покойный был человек тихий, который даже не потревожил сон госпожи Жюзер. Разве что Мари, со вчерашнего дня ожидавшая начала родов, посетовала, что не может помочь дамам обрядить бедного господина Жоссерана. Внизу госпожа Гур ограничилась тем, что, когда гроб проносили мимо квартиры консьержа, приподнялась из своего кресла привратницкой и поклонилась, но к двери не подошла. Впрочем, на кладбище двинулись все жильцы: Дюверье, Кампардоны, Вабры, Гур. Говорили о весне, о том, что дожди повредят будущему урожаю. Кампардон удивился болезненному виду Дюверье; когда опускали гроб, советник побледнел и едва не лишился чувств. Архитектор пробормотал:

– Он ощутил запах земли… Упаси Господь наш дом от новых утрат!

До экипажа госпожу Жоссеран и ее дочерей пришлось вести под руки. Вокруг них суетился Леон, дядюшка Башляр ему помогал, а испытывавший неловкость Огюст отстал и сел в другой экипаж, вместе с Дюверье и Теофилем. Клотильда не отпускала аббата Модюи, который не совершал богослужения, однако прибыл на кладбище, чтобы выразить сочувствие семье. Лошади пошли веселее, и госпожа Жоссеран тотчас попросила священника зайти к ним, поскольку момент показался ей благоприятным. Тот согласился.

На улице Шуазель семейство в молчании покинуло экипажи. Теофиль тотчас пошел к Валери, которая осталась проследить за генеральной уборкой, устроенной по случаю закрытия магазина.

– Можешь отправляться вон, – в ярости крикнул он ей. – Они все на него давят. Держу пари, он вот-вот попросит у нее прощения!

И в самом деле, все испытывали настоятельную потребность покончить с этим делом. Пусть несчастье хоть кому-то принесет пользу. Оказавшийся в окружении родственников жены, лишенный сил и оставшийся в одиночестве, Огюст прекрасно понимал, чего они хотят. Он был в смятении. Семейство медленно проследовало под задрапированную черным сукном арку. Все молчали. На лестнице тоже никто не проронил ни слова, в этой тишине угадывалась смутная работа ума; только слышалось печальное шуршание траурных креповых юбок по ступеням. В последнем порыве возмущения Огюст обогнал всех, намереваясь поскорее запереться у себя; он уже открывал дверь, когда его остановили поднявшиеся следом за ним Клотильда и аббат. Позади них на площадке в сопровождении матери и сестры появилась Берта в глубоком трауре. Глаза у всех трех покраснели; особенно тягостное зрелище представляла госпожа Жоссеран.