Текст книги "Пена. Дамское Счастье"

Автор книги: Эмиль Золя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 55 страниц)

Муре закрыл за собой дверь кабинета и разрыдался. Он не понимал Денизу, не мог угадать ее желаний и больше не решался предлагать деньги. В голове вольнолюбивого молодого вдовца забрезжила идея предложить девушке руку и сердце. Муре чувствовал себя бессильным. Он был несчастен.

XIII

Однажды ноябрьским утром, когда Дениза отдавала первые распоряжения продавщицам своего отдела, у прилавка появилась служанка Бодю и сообщила, что у мадемуазель Женевьевы была очень плохая ночь и она хочет немедленно увидеться с кузиной. Бедняжка чувствовала себя все хуже и два дня назад слегла окончательно.

– Передайте, что я немедленно буду.

Женевьеву доконало внезапное исчезновение Коломбана. Не выдержав насмешек Клары, он сначала перестал ночевать в доме, потом им овладела болезненная, безумная страсть, свойственная многим замкнутым и целомудренным молодым людям. Он сделался игрушкой наглой девицы, и в понедельник Бодю получил от него прощальное послание, написанное продуманными фразами, какими излагает свои мысли человек, давно решивший лишить себя жизни. Не исключено, что Коломбан все хитро рассчитал с одной только целью – избежать нежеланного брака. Дела в суконной лавке были так же плохи, как и состояние его невесты, вот мерзавец и улучил момент, чтобы порвать с прежней жизнью, но выглядеть при этом в глазах окружающих жертвой роковой любви.

Госпожа Бодю была одна в «Старом Эльбёфе», когда появилась Дениза. Маленькая женщина с бескровным лицом неподвижно сидела за кассой, охраняя тишину пустой лавки. Приказчиков у Бодю не осталось, служанка, помимо привычных обязанностей, обмахивала пыль с полок. Недалек был день, когда вместо нее придется взять обычную кухарку. С темного потолка веяло холодом, ни одна покупательница не открывала двери тонувшей во мраке лавки, невостребованные рулоны тканей впитывали селитру отсыревших стен.

– В чем дело, тетя? – сдавленным голосом спросила Дениза. – Женевьеве хуже?

Пожилая женщина ответила не сразу, из ее глаз потекли слезы, и она простонала:

– Не знаю… Мне ничего не говорят… Ничего… Боюсь, все кончено… Кончено!

Несчастная обвела затравленным взглядом магазин, как будто провожала в иной мир и дочь, и свой дом. Семьдесят тысяч франков, полученные за Рамбуйе, растаяли за два года, поглощенные борьбой с заклятым конкурентом. «Дамское Счастье» начало торговать мужскими драпами, охотничьими бархатами, ливреями, и, борясь с гигантом, старый суконщик тратил больше, чем мог себе позволить. Широчайший ассортимент мольтонов и фланелей соперника окончательно его добил. Долги росли, и Бодю пошел на крайнюю меру, заложив старый дом на улице Мишодьер, где его прапрадед старик Фине основал свою компанию. Крах был вопросом времени, нет – дней, потолки готовились обратиться в прах и рухнуть на головы людей. Так ураган утаскивал прочь хижину древнего варвара.

– Отец наверху, – дребезжащим голосом произнесла госпожа Бодю. – Мы дежурим по два часа, сменяя друг друга, кто-то ведь должен караулить лавку. На всякий случай, ведь, по правде говоря…

Она не договорила – бессильно махнула рукой… Бодю закрыли бы окна ставнями, если бы не исконная гордость за свой старинный торговый дом и невозможность опозориться перед соседями по кварталу.

– Я, пожалуй, поднимусь, тетя, – сказала Дениза, всей душой сострадая тупому отчаянию, заполнившему комнаты и пропитавшему ткани на полках.

– Поторопись, девочка… Она ждет… спрашивала о тебе всю ночь… Хочет сказать что-то важное.

В этот момент появился Бодю. Его глаза налились кровью, лицо стало желто-зеленым – печень у старика шалила, – и Дениза мысленно ахнула.

– Она спит, – сказал он тихим голосом, словно боялся, что его услышит лежащая наверху дочь, тяжело опустился на стул, вытер пот со лба и порывисто выдохнул, как человек, отстоявший смену у станка. Повисла невыносимо долгая пауза, потом старик сказал племяннице:

– Сейчас сама все увидишь… Спящая, она кажется выздоровевшей.

Они снова замолчали. Мать с отцом смотрели друг на друга, потом Бодю продолжил вполголоса, превозмогая боль, не называя имен и ни к кому не обращаясь:

– Клянусь честью, никогда бы не поверил!.. Он последыш, я воспитывал его как сына. Скажи мне кто: «Они и его у тебя заберут, он тебя предаст…» – я бы ответил: «Раньше небо упадет на землю!» Но этот болван покинул нас!.. А ведь мог стать хорошим коммерсантом, я делился с ним всеми моими идеями! И ради кого?! Ради шлюхи, куклы из витрины сомнительной лавчонки!.. Это сводит меня с ума…

Он качал головой, вперив взгляд во влажные плиты пола, стертые подметками многих поколений покупательниц.

– И знаете что? – добавил он так же тихо. – Иногда я чувствую себя виноватым во всех бедах. Наша Женевьева не может встать с постели, у нее сильный жар – по моей вине. Я должен был забыть о гордыне и глупом упрямстве и немедленно поженить их, наплевав на честь торгового дома! Сейчас у Женевьевы был бы любимый муж, и их молодость совершила бы чудо, которое не удалось мне… Я сумасшедший старик и ничего не заметил, не понял, что из-за подобных вещей девушки заболевают… И ведь отличный был парень: прирожденный торговец, честный, аккуратный во всем, словом, мой выученик…

Бодю вскинул голову, его лицо просветлело, он забыл о предательстве Коломбана. Денизе было больно слышать, как дядя обвиняет себя. Этот человек, раньше ворчливый и властный, плакал и выглядел жалким и униженным.

– Прошу вас, не ищите ему оправданий… Он никогда не любил Женевьеву и, если бы вы решили поторопиться со свадьбой, сбежал бы в тот же момент. У нас был тяжелый разговор… он знал, как страдает кузина, и все-таки не остался. Не верите мне – спросите тетушку, она подтвердит.

Госпожа Бодю молча кивнула. Лицо суконщика помертвело, он ослеп от рыданий и пробормотал:

– Это у него от отца; тот умер прошлым летом и до последнего бегал за потаскухами.

Старик оглядел темные углы лавки, пустые прилавки, забитые товаром полки и посмотрел на жену, все еще сидевшую за кассой в тщетном ожидании испарившихся покупателей.

– Все кончено… – мертвым голосом констатировал Бодю. – Они уничтожили наше дело, а теперь одна из тамошних мерзавок убивает Женевьеву.

Разговор исчерпал себя. Грохот колес ехавших мимо экипажей проникал в душную, с низким потолком, комнату, как грохот погребальных барабанов. Угрюмую печаль старой умирающей лавки внезапно нарушил глухой стук со второго этажа. Женевьева проснулась и звала родителей, колотя палкой об пол.

– Поторопимся! – встрепенулся Бодю. – И улыбайся, чтобы она ничего не заметила.

Поднимаясь по ступеням, суконщик яростно стирал со щек следы слез, а когда открыл дверь, раздался слабый испуганный голос:

– Боже, я не хочу оставаться одна… Умоляю, не оставляйте меня одну… Мне страшно…

При виде Денизы Женевьева успокоилась и даже сумела улыбнуться.

– Вот и вы, наконец-то!.. Я жду со вчерашнего дня, думала, вы тоже меня бросили!

Зрелище, представившееся глазам Денизы, вызывало острую жалость. Окна маленькой комнатки ее кузины выходили во двор, свет был тусклый, рассеянный. Сначала родители поместили дочь в свою спальню, окнами на улицу, но вид «Дамского Счастья» огорчал больную, и пришлось об этом забыть. Девушка так исхудала, что тела под простынями как будто не было вовсе. Ее руки, иссушенные чахоткой, ни на секунду не оставались в покое, словно больная неосознанно что-то искала. Черные волосы, предмет ее гордости, казались еще гуще и словно бы высасывали жизненные соки из бескровного личика. Последняя представительница уважаемого торгового рода Парижа уходила в мир иной, и сердце Денизы обливалось кровью от жалости. Она не отводила взгляда и ничего не говорила, боясь разрыдаться, потом собралась с силами и спросила тихо и нежно:

– Я пришла сразу, как узнала… Чем вам помочь? Мне остаться?

Женевьева дышала коротко и поверхностно, тонкие пальцы судорожно обирали складки покрывала, но смотрела она на Денизу не отрываясь.

– Спасибо, кузина, я ни в чем не нуждаюсь. Мне просто хочется обнять вас.

Глаза бедняжки опухли от пролитых слез. Дениза порывисто наклонилась и расцеловала Женевьеву в обе щеки, внутренне содрогнувшись от болезненного жара, исходившего от тела страдалицы. Девушка обвила ее шею руками и не отпускала, ища помощи и сочувствия, потом взглянула на отца.

– Если у вас есть дела, дядя, я останусь здесь, – сказала Дениза.

– Нет-нет, зачем же…

Женевьева все так же пристально смотрела на Бодю, который не мог стронуться с места, но в конце концов понял, чего хочет дочь, и молча покинул комнату. На лестнице раздались его тяжелые шаги.

– Скажите мне, он и эта женщина… они вместе? – спросила Женевьева, схватив кузину за руку и притягивая ее на свою кровать. – Да, я просила вас прийти, потому что никто другой не скажет мне правды… Они теперь живут вместе?

Дениза сдалась под градом вопросов и пересказала кузине ходившие по магазину слухи. Коломбан быстро надоел Кларе, и она указала ему на дверь. Он был в отчаянии, повсюду ее преследовал, вымаливая свидание, и выглядел совсем жалко. Поговаривали, что его берут на работу в «Лувр».

– Если вы так сильно любите Коломбана, можете получить его обратно, – продолжила она, надеясь утешить умирающую последней надеждой. – Выздоравливайте поскорее, он повинится, и вы поженитесь.

Женевьева впитывала эти слова с такой страстью, что едва не села на кровати, но ей не хватило сил. Голова упала на подушку, она беспомощно всплеснула руками.

– Перестаньте, я знаю – со мной покончено… Папа все время плачет, и я молчу, чтобы маме не стало хуже, а вас позвала, потому что боялась не пережить эту ночь… Всемилостивый Боже, он ведь даже не обрел счастья!

Дениза принялась жарко убеждать Женевьеву, что ее состояние не безнадежно, но та вдруг отбросила одеяло жестом непорочной девы, которая не боится смерти и потому ничего не скрывает.

– Взгляните на меня… – прошептала она. – Разве я не права?

Дениза отпрянула, как будто вдруг испугалась осквернить мощи. Невеста износилась за время тщетного ожидания и стала похожа на хрупкого ребенка. Женевьева с трудом прикрылась и сказала:

– Сами видите, я больше не женщина… Было бы нечестно желать его.

Они смотрели друг на друга и молчали, не в силах нарушить тишину. Наконец Женевьева произнесла:

– У вас много дел, ни к чему тратить на меня время. Спасибо, что объяснили все без утайки, я довольна. Если увидите Коломбана, передайте, что я больше не держу на него зла… Прощайте, милая кузина. Обнимите меня покрепче в последний раз.

Дениза подчинилась и сделала еще одну попытку утешить Женевьеву:

– Не преувеличивайте, вам нужен хороший уход, только и всего.

Умирающая упрямо покачала головой, улыбнулась без печали и попросила:

– Возьмите палку и постучите в пол, чтобы папа вернулся… Мне страшно, когда я одна…

Бодю сразу же поднялся, и Женевьева почти весело крикнула в спину Денизе:

– Не приходите завтра! Увидимся в воскресенье и сможем побыть вместе до вечера.

Назавтра в шесть утра Женевьева скончалась после ужасной четырехчасовой агонии. Хоронили ее в субботу, над озябшим городом висело неопрятное серое небо, воздух был влажным и густым. Затянутый белым полотном «Старый Эльбёф» оставался единственным светлым пятном на улице, зажженные свечи походили на вечерние звезды. Гроб украсили венком из мелких жемчужин и большим букетом белых роз. Этот узкий, почти детский гробик стоял на ведущей к дому дорожке, на уровне тротуара, так близко от сточной канавы, что колеса проезжавших мимо экипажей успели забрызгать обивку. Весь старый квартал пропитался сыростью и пророс плесенью. По грязному тротуару, расталкивая друг друга, торопливо шли парижане.

Дениза с девяти утра была с теткой, выплакавшей все глаза, – та попросила племянницу приглядеть на церемонии за дядей. Бодю был совершенно подавлен и заторможен, что очень напугало родных. Улицу заполнили люди. Все мелкие торговцы квартала решили выказать уважение и сочувствие семье. Это была демонстрация против «Дамского Счастья», ведь именно его они считали виновником мучений Женевьевы. Собрались все жертвы «чудовища»: Бедоре с сестрой, трикотажники с улицы Гайон, меховщики братья Ванпуй, игрушечник Делиньер, мебельщики Пио и Ривуар. Мадемуазель Татен, потерявшая бельевой магазин, и перчаточник Кине тоже сочли своим долгом приехать, она – из Батиньоля, он – с площади Бастилии (оба теперь работали продавцами). Похоронные дроги опаздывали из-за оплошности кучера, и одетые в траур люди месили грязь, с ненавистью глядя на «Счастье». Ярко сверкавшие витрины будто бросали вызов «Старому Эльбёфу» своей красотой и веселостью. За стеклами время от времени мелькали лица любопытствующих приказчиков, но сам колосс хранил безразличие разогнавшейся до предела машины, не осознающей, что она может ненароком кого-нибудь покалечить, а то и лишить жизни. Дениза поискала глазами брата. Жан нашелся перед лавкой Бурра, девушка подошла и сказала, что ему придется поддержать дядю, если тот устанет или у него вдруг откажут ноги. Юноша с некоторых пор выглядел озабоченным, даже мрачным, словно его что-то мучило. Он был в черном сюртуке, держался очень достойно, но его глаза были печальны, чему Дениза очень удивилась: она не думала, что брат был так сильно привязан к кузине. Пепе остался у госпожи Гра – девушка не хотела огорчать малыша, но пообещала забрать его после обеда, чтобы вместе навестить дядю и тетю.

Время шло, а катафалка все не было, и Дениза начала нервничать. Она смотрела на горящие свечи и вдруг услышала за спиной знакомый голос. Бурра махнул рукой торговцу каштанами, чья будка примостилась у винного магазина, на противоположной стороне улицы, и сказал:

– Мне нужна ваша помощь, Вигуру… Я запираю лавку, так что, если кто вдруг явится, попросите заглянуть в другой раз, хотя я почти уверен, что никто не придет!

Он остался ждать гробовщиков у бровки тротуара, вместе со всеми остальными. Огорченная Дениза бросила взгляд на его магазинчик, выглядевший заброшенным. Линялые зонты и почерневшие от копоти трости остались единственным украшением витрины. Бурра сделал попытку улучшить интерьер, покрасил стены в светло-зеленый цвет, повесил зеркала, позолотил вывеску, но вся эта фальшивая роскошь на развалинах быстро запачкалась, потрескалась и выглядела жалко. Старые трещины проступили, как морщины на загримированном лице, влага разъела позолоту, но упрямый магазинчик все еще держался, прилепившись к боку «Дамского Счастья», как уродливая бородавка, которую никак не удается свести.

– Жалкие мерзавцы! – проворчал Бурра. – Даже похоронить девочку спокойно не дают!

Появившийся катафалк задел лакированный борт фургона «Дамского Счастья», запряженного парой великолепных рысаков. Старик взглянул на Денизу из-под насупленных бровей, и она увидела в его глазах гнев и ненависть.

Процессия тронулась в путь по глубоким лужам среди внезапно установившейся тишины – фиакры и омнибусы как по команде замерли на месте. На площади Гайон взгляды провожающих обратились на окна огромного магазина. К чести персонала будь сказано, всего две легкомысленные продавщицы глазели на катафалк с белым гробом, радуясь развлечению. Бодю шагал тяжело, словно бы машинально передвигая ноги, но отказался взять под руку Жана. В конце процессии двигались три траурных экипажа. На углу улицы Нёв-де-Пти-Шан к кортежу присоединился бледный и как-то вдруг ужасно постаревший Робино.

В церкви Святого Роха было много женщин, торговок из квартала, побоявшихся давки и потому не побывавших у дома покойницы. После отпевания все отправились на Монмартрское кладбище, хотя путь туда был неблизким и пришлось снова пройти мимо «Дамского Счастья». Это могло показаться наваждением: тело бедняжки обнесли вокруг торгового дома, как обносили вокруг баррикады первую жертву, застреленную в дни революционного бунта. У входа в «Дамское Счастье» хлопали флагами на ветру полотнища красной фланели, ковры цвели, как огромный кровоточащий букет из роз и пышных пионов. У Денизы страшно устали ноги, горе теснило грудь, она мучилась сомнениями. На улице Десятого Декабря пришлось сделать еще одну остановку – леса на новом фасаде мешали движению. Дениза заметила старика Бурра, хромавшего рядом с колесом, и подумала: «Он ни за что не доберется до кладбища!» – помахала рукой, и он после секундной паузы забрался в экипаж.

– Проклятые колени, – пробормотал он. – Чего отодвигаетесь? Ненавидят не вас…

Он был гневлив и одновременно дружелюбен, как в лучшие времена, ворчал, что «этот дьявол Бодю еще куда как крепок, раз даже несчастье с дочкой не свалило его с ног». Процессия медленно двинулась вперед, и Дениза, высунув голову в окошко, разглядела дядю. Он не сдавался – шел за катафалком и вроде бы задавал темп траурному шествию. Девушка откинулась на спинку сиденья и приготовилась слушать бесконечный монолог торговца зонтами, сопровождаемый мерным стуком колес.

– Вот ты скажи, разве полицейские не обязаны освобождать дорогу?! Полтора года проклятые строители не дают нам ни пройти, ни проехать по-человечески! Вчера там убился еще один человек, а хозяевам и дела нет! Захотят расширить свои владения, будут перекидывать мосты через улицы, иначе ничего не выйдет. Говорят, у вас теперь две тысячи семьсот служащих, а оборот – сто миллионов в год… Сто миллионов! Иисус милосердный! Сто миллионов!

Денизе нечего было ответить. На улице Шоссе-д’Антен их снова задержало скопление экипажей. Бурра вещал, забыв о присутствии девушки и глядя в пустоту. Он не понимал, почему компания Муре взяла верх, но признавал, что старая торговля проиграла.

– Наш несчастный Робино разорился и стал похож на утопленника… Бедоре и Ванпуям тоже недолго осталось, всем нам переломали ноги. Делиньер сдохнет от апоплексии, у Пио и Ривуара желтуха. Хорошенькая компания живых мертвецов провожает бедняжку в последний путь! Прохожие потешаются, глядя на проигравших… И похоже, это еще не конец, зачистка продолжится… Подлецы открывают отделы цветов, модных изделий, парфюмерии, обуви и еще черт знает чего. Гронье, парфюмер с улицы Граммон, может закрываться уже сегодня, а за обувщика Нода с улицы д’Антен я и десяти франков не дам. Крах вползает и на улицу Сент-Анн: не пройдет и двух лет, как с насиженных мест выкинут Лакассаня, он торгует перьями и цветами, и такую известную сегодня шляпницу, как госпожа Шадёй… Потом настанет черед остальных! Все в квартале пострадают. Раз приказчики из «Счастья» собираются торговать мылом и галошами, им остался один шаг до жареной картошки. Клянусь честью, мир сошел с ума!

Кортеж пересекал площадь Трините. Дениза видела в окошко, что катафалк уже поднимается по улице Бланш. Ей чудился топот ведомого на бойню стада – это шагал обанкротившийся квартал. Стоптанные башмаки торговцев, чавкая по черной грязи парижской мостовой, издавали дробный звук. А голос Бурра звучал глухо, старик говорил медленно, будто пытался пешком одолеть крутой подъем.

– Со мной все ясно… Но в него я вцепился крепко и уж не выпущу. Он снова проиграл апелляцию. Мне это дорого стоило! Процесс тянется два года, пришлось платить поверенным и адвокатам! Но под моей лавкой ему не пройти – судьи постановили, что подобная работа – не текущий ремонт. А этот хотел оборудовать там гостиную с ярким газовым светом и точнее оценивать цвета тканей, ему, видите ли, понадобилось соединить отдел трикотажа с отделом сукна! Он не успокоится, не допустит, чтобы старая развалина вроде меня встала ему поперек пути. И это притом, что все молятся на его богатство… Никогда! Я никогда не уступлю давлению, хотя негодяй скупает мои векселя и наверняка учинит какую-нибудь каверзу. Мы не договоримся, на его «да» я отвечаю «нет» и буду повторять это снова и снова. Даже из гроба…

От бульвара Клиши процессия начала двигаться быстрее, всем неосознанно хотелось как можно скорее попасть на кладбище и зарыть в землю бедняжку Женевьеву. Бурра умолчал лишь о том, что стал беден как церковная мышь, затеяв тяжбу с Муре, что держится, несмотря на опротестованные векселя, но скоро пойдет на дно. Дениза все знала и очень жалела старика.

– Полно возмущаться, господин Бурра, – шепнула она. – Я могу все уладить…

Он гневно отмахнулся:

– Прекратите, это никого не касается… Вы хорошая девочка и задали жару человеку, который полагал, будто сможет купить вас, как поступил с моим домом. Но что бы вы сказали, посоветуй я вам сказать «да»? Ну, чего молчите? Уверен, вы бы меня послали куда подальше… Если я говорю «нет», то и вы не суйте нос в мои дела!

Экипаж остановился на подъездной дорожке, старик и девушка вышли. Семейный склеп Бодю находился на первой аллее, с левой стороны. Церемония продлилась несколько минут. Жан оттеснил дядю от края ямы, когда тот зачем-то попытался заглянуть туда. Люди, шедшие за катафалком, стояли у соседних могил и выглядели больными уродами под небом цвета дорожной грязи. Когда гроб осторожно соскользнул в могилу, багровые щеки побледнели, заострившиеся от недоедания носы опустились, веки, пожелтевшие от дурной работы печени, дрогнули.

– Лучше бы нам всем прямо сейчас укрыться в этой яме, – сказал Бурра Денизе, не отходившей от него ни на шаг. – Вместе с малышкой мы хороним весь квартал… Я совершенно уверен, что нашей торговлишке самое место на крышке гроба, рядом с белыми розами.

Дениза посадила дядю и брата в экипаж и повезла их домой. Девушку одолевали мрачные мысли. Она спросила Жана, почему он так бледен, не заболел ли, часом, а поняв, что дело снова в женщине, сделала ему знак молчать и достала кошелек. Молодой человек отказался, с печальным видом покачав головой: на сей раз все серьезно, племянница богатого кондитера отвергает его, даже букетик фиалок отказывается принять. Во второй половине дня неприятности продолжились: забирая Пепе от госпожи Гра, она услышала от почтенной женщины, что мальчик не может дольше оставаться у нее, он слишком большой. Они отправились к Бодю, и Дениза едва не расплакалась, увидев, как мрачно выглядит «Старый Эльбёф». Лавка была закрыта, чета Бодю сидела в глубине маленькой комнаты, где даже забыли зажечь газ, а ведь в этот зимний день рано стемнело. Дом, где остались одинокие старики, медленно разрушался. Смерть дочери, несчастье, заполнившее все темные углы, грозило обрушить старые, подгнившие от сырости балки. Бодю как заведенный ходил вокруг стола, напоминая слепую лошадь на молотилке. Его жена сидела на стуле в позе тяжелораненого солдата, истекающего кровью. Оба не заплакали, когда Пепе целовал их в холодные щеки, а Денизу душили тяжелые рыдания.

Вечером этого бесконечного печального дня Муре вызвал девушку в свой кабинет, чтобы обсудить детский костюмчик, который он собирался запустить в производство, этакий полушотландский-полузуавский наряд. Она не сумела сдержать чувства – чужие страдания камнем легли ей на сердце – и завела речь о Бурра, который уже потерял все, что имел, а его готовятся добить. Как только прозвучала фамилия торговца зонтами, Муре дал волю гневу. Старый безумец (так он называл Бурра) омрачал ему жизнь, портил его триумф идиотским упрямством, не желал продавать дом, нет – жалкую лачугу! – единственный кусочек территории, уже принадлежащий ему по праву! Ситуация грозила обернуться кошмаром: любую девушку, посмевшую вступиться за бедолагу, немедленно выставили бы за дверь, ибо в данный момент Муре испытывал одно-единственное зверское желание – растоптать хибару Бурра. Чего от него хотят, в конце-то концов?! Разве можно оставить эту безобразную нашлепку на торце «Счастья»? Нет, она должна испариться как по волшебству и не заступать дорогу магазину. Старик упорствует? Тем хуже для него! Предложение дошло до ста тысяч франков. Разве это не справедливые отступные? Он, Муре, между прочим, платит не торгуясь; будь у Бурра хоть капля сообразительности, он не стал бы мешать ему закончить строительство! Никто не бросается наперерез локомотиву, чтобы остановить прокладку железных дорог. Дениза слушала, опустив глаза, и не возражала: у нее имелись только доводы сердца. Бурра так стар, банкротство его убьет – что, если дождаться естественного конца? Муре заявил, что бессилен, что совет акционеров решил «положить конец безобразию» и поручил действовать Бурдонклю. На это Денизе было нечего возразить, как бы сильно она ни жалела милых ее сердцу людей.

После затянувшейся мучительной паузы Муре заговорил о Бодю; он очень сочувствовал их потере.

– Ужасно, что на хороших честных людей ополчилась судьба… но по большому счету они сами виноваты. Старый трухлявый дом убил дочь и может стать общей могилой для стариков. Я раз двадцать предсказывал такой исход, вы не откажетесь подтвердить, что имели поручение предупредить вашего дядюшку о несчастье, если он не откажется от старческих капризов. Катастрофу не остановить, я не стану спасать квартал ценой собственного разорения. Закрой я «Счастье», рядом тут же вырастет другой большой магазин. Идеи витают в воздухе, за промышленными городами будущее, нынешний век сметет с лица земли все, что осталось от прошлого.

Муре разгорячился, стал пылко красноречив, защищаясь от нападок тех, кто по воле рока попал в жернова прогресса. Он руководствовался принципом «хороните ваших мертвецов…» и одним движением руки отправлял в общую могилу труп древней торговли, чьи зловонные, с прозеленью, останки позорили солнечные улицы нового Парижа. Муре не испытывал стыда за то, что следовал велению времени, и считал, что Денизе известны побудительные причины его поведения, ведь она любит жизнь, и ее увлекают дела, задуманные с размахом, когда двери настежь и все широко рекламируется.

Дениза выслушала страстный монолог молча и удалилась в смятении.

Ночью она мучилась кошмарами, вертелась с боку на бок под одеялом. Ей чудилось, что она вернулась в детство, очутилась в Валони, в любимом саду, и горько плачет, видя, что славки поедают пауков, а те, прежде чем попасть в клюв, заманивают в паутину бедных мух. Получается, смерть нужна, ее заботами земля становится тучной, а люди, зная, что умрут, ожесточенно борются за жизнь и вечно уничтожают друг друга. Она вдруг оказалась на кладбище, где опускали в жидкую грязь Женевьеву, а потом будто бы сидела в мрачной столовой с дядей и тетей. И тут вязкую тишину нарушил глухой шум: обрушился дом Бурра, подмытый грунтовыми водами. На несколько мгновений все успокоилось, потом новый обвал… один, другой, третий. Робино, Бедоре с сестрой, Ванпуи, вся мелкая торговля квартала Сен-Рок исчезла, сокрушенная киркой прогресса. Казалось, рядом разгружают телеги с гравием или щебнем. Волна печали затопила сознание и разбудила девушку. Господь милосердный, сколько бед, какие мучения! Рыдающие семьи, бездомные старики… Душераздирающие трагедии банкротств! Она никого не могла спасти и, к ужасу своему, понимала, что так и должно быть, здоровье завтрашнего Парижа обеспечат отбросы старой цивилизации. Небо за окном посветлело, и Денизе стало легче. Она лежала с открытыми глазами в плену ночной печали и осознавала закономерность происходящего. Кровавая жатва свершилась, любой революции нужны жертвоприношения, движение вперед возможно только по трупам, страх оказаться злым гением для близких обернулся горькой жалостью и тоской перед лицом неизбежных бедствий, тяжелых, как муки появления на свет нового поколения. Она искала выход, думала, как поступить, чтобы спасти от уничтожения хотя бы самых близких.

Перед мысленным взором Денизы возникло вдохновенное лицо Муре с ласковыми глазами. Он ни разу ни в чем ей не отказал, значит пойдет и на возмещение убытков – конечно, в разумных размерах. Мысли Денизы путались, она пыталась понять его побуждения. Девушка знала, как он жил до встречи с ней. Октав был расчетлив, использовал женщин, заводил любовниц, чтобы пробиться наверх, завел роман с госпожой Дефорж, желая ближе сойтись с бароном Хартманом. У него были интрижки с девушками вроде Клары, он покупал ласки и тут же забывал тех, кто доставил ему удовольствие. Муре начинал как искатель любовных приключений, над ним подшучивал весь магазин, а потом соблазнитель превратился в гения торговли, прирожденного победителя. Дениза не забыла, что когда-то он часто лгал, был расчетлив в отношениях, а холодность скрывал за нарочитой предупредительностью. Теперь он мучился по ее вине, и страдание его облагородило. Октав жестоко наказан за то, что был высокомерен с женщинами, но грехи уже искупил.

Этим утром хозяин «Дамского Счастья» пообещал, что, как только чета Бодю и старик Бурра сдадутся, он выплатит им компенсацию, размер которой она сочтет разумным. Время шло, девушка почти каждый день после обеда забегала к родственникам, оживляя их дом смехом и жизнерадостностью. Больше всего ее беспокоило состояние тетки, которая после смерти Женевьевы так и не пришла в себя окончательно, жизнь медленно утекала из нее. На вопрос о самочувствии она удивленно отвечала, что ничуть не страдает, только все время хочет спать. Соседи сокрушенно качали головами: несчастная ненадолго разлучилась с дочерью!

Как-то раз Дениза возвращалась домой, свернула к площади Гайон и вдруг услышала душераздирающий крик. Началась паника, люди побежали, гонимые страхом, любопытством и сочувствием. Коричневый омнибус, курсирующий между площадью Бастилии и кварталом Батиньоль, свернул на улицу Нёв-Сент-Огюстен и у фонтана переехал мужчину. Кучер вскочил на козлах и резко натянул поводья, пытаясь осадить вороных, лошади упирались, вставали на дыбы, а он кричал и ругался, как пьяный матрос:

– Черт возьми! Дьявольщина! Куда ты смотрел, идиот проклятый?!

Омнибус остановился. Зеваки окружили раненого, случайно оказавшийся рядом полицейский опрашивал пассажиров империала, свесившихся вниз, чтобы разглядеть место происшествия, кучер яростно жестикулировал, задыхаясь от негодования.

– Надо же мне было встретить такого недотепу! Я кричал ему: «Убирайся!» – а он возьми да кинься под колеса!

Какой-то рабочий, маляр, красивший вывеску магазина напротив, прибежал с кистью в руке и гаркнул, перекрывая всеобщий гвалт:

– Успокойся, друг! Я все видел, он сам бросился!.. Головой вперед… Еще одному жить стало невмоготу!

Раздались другие голоса, все сошлись на том, что несчастный хотел покончить с собой. Сержант писал протокол, перепуганные дамы спускались на землю и торопились прочь, унося в душе пережитый ужас момента, когда омнибус тряхнуло и колеса наехали на что-то мягкое. Дениза, напротив, подошла совсем близко. Она жалела всех бедолаг и несчастных – раздавленных собак на дороге, лошадей, исхлестанных кнутом, кровельщиков, упавших с крыши. Все оказалось просто ужасно: она узнала жертву.