Текст книги "Корона войны и тени (СИ)"
Автор книги: Дж. Уорд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 36 страниц)
Дж. Р. Уорд
Корона войны и тени
***
Эта книга посвящается Дженнифер Л. Арментроут, которая является предводителем для меня и многих других
(Ну а ещё ты мне, правда, нравишься).
Только вперед, никогда назад!
ЧАСТЬ 1
ДЕРЕВНЯ ГРИНСВАРД
НАЧАЛО ВСЕГО
Один
Демоны и Побег
– Соррель, куда это ты собралась?
Когда мистер Льюис загородил мне дорогу своим пухлым телом, я съежилась под плащом. Владелец таверны «Перчатка» – это гора с лысой вершиной, его не обойти и не перепрыгнуть, и мимо пройти невозможно, особенно официантке вроде меня. Уставившись на его потертые ботинки, я прячу сумку с лекарствами под складками ткани, что укрывает меня от ноющей головы до подошв изношенной обуви.
– Я должна передать сообщение мельнику…
Взрыв похабного смеха и глухой стук кулаков по столам прерывают мою ложь. В свете фонарей главная дверь таверны всего в двадцати шагах от меня, но лабиринт столов, сколоченных из грубых досок, представляет собой переполненный пейзаж потных, пьяных клиентов и увядших продажных женщин. С работодателем, блокирующим мой выход, я даже не могу добраться до этих препятствий.
– Я убрала почасовые комнаты, – предлагаю я в качестве платы за проход. – И помыла кружки для бармена, мешки с мукой уже занесли…
– А что насчет лестницы? – Он подтягивает пояс своих мешковатых штанов с усилием, как будто выкорчевывает пень. – И простыней.
– Я сняла простыни с веревок и сложила их.
– Тогда лестница. – Когда очередной взрыв хохота раздается в пространстве, мистер Льюис указывает пухлым пальцем за моё плечо. – Ты должна отрабатывать своё жилье и еду. Я не раздаю милостыню.
Он напоминает мне об этом на каждом шагу, и если я лишусь своей работы, у меня нет семьи, нет денег и никаких перспектив.
– Вы очень щедры, мистер Льюис…
– Я слишком щедр. – Он вздыхает, словно недовольный собой. – Ступай за метлой. Не положено быть на улице при полной посадке.
– Но мельнику нужно передать заказ на завтрашнюю муку. Это не займет много времени…
– Он всегда приходит к нам после того, как жена накормит его своей отвратительной жрачкой. Без моего эля его добьёт подагра. Тогда и скажешь.
– Одна нога здесь, другая там…
– Почему ты всё ещё говоришь? И за баром тоже подмети.
Я бросаю взгляд на бармена, вечно сердитого мужчину, который не захочет видеть меня на своей территории.
Под складками плаща я сжимаю сумку в руке.
– Да, мистер Льюис.
Повернувшись, я возвращаюсь в заднюю часть таверны через арку и говорю себе, что у меня останется время добраться до Мар, если быстро справлюсь с обязанностями. Пожилая женщина страдает без того, что я ей даю, особенно в холод и сырость этой бесконечной осени, а сегодня утром у меня не получилось выбраться. Представляя её в гнезде одеял, которое я для неё соорудила, хрупкую, как птичка, я молюсь, чтобы ей было достаточно тепло.
Обходя место под лестницей, где я сплю, я направляюсь к следующему чулану. Засунув сумку в карман, я хватаю за ручку первый попавшийся предмет и поднимаюсь по протёртым ступеням, начиная с самого верха…
Молодой мужчина, что живет у нас, с шумом спускается вниз, натягивая на ходу свой серый жилет. Концы не заправленной рубахи колышутся, а он насвистывает себе под нос, явно пресыщенный плотскими утехами.
– Ты пропустила вот здесь, – насмехается парень, отталкивая меня в сторону.
Он у нас всего неделю, приехал из Просперитуса, Восточного Королевства. Его городские манеры стали предметом провинциального восхищения, и видно, что ему это нравится. Дамы определенно оценили его монеты.
Я задаюсь вопросом, когда он отчалит, чтобы мне не пришлось стирать его простыни.
Поднимаясь наверх, я понимаю, что мистер Льюис жаждет застукать меня за бездельем, и пока я веду метлу от балюстрады к голой стене, не встречается ни пылинки, которую можно было смахнуть на нижнюю ступеньку. Зато достаточно звуков совокуплений. Сдавленные стоны и театральные вздохи доносятся из-за закрытых дверей женских комнат, с каждой ступенью звуки звучат всё тише, от чего мне становится легче.
Саллае Мэй, неофициальная мамка продажных женщин, появляется внизу с клиентом. У неё светлые волосы, которые падают на спину, но за тридцать лет и четыре года тяжелой жизни на лице появились морщины и циничная усмешка на губах и в голосе. Мужчина идет первым, и когда он поднимается, я останавливаюсь и пытаюсь освободить для него место. Хотя я опускаю глаза, я узнаю сапоги. Очень хорошие, с полированными шпорами, сверкают серебром. Это один из сыновей мэра…
– Уберись с дороги, – бросает он в мой адрес.
Я стараюсь прижаться к стене, вспоминая, как в прошлом месяце помогала его жене при родах. Сын, которым он так гордится, жив только благодаря мне, и это значит, что у нас с ним есть опасный, противозаконный секрет.
Я твержу себе, что именно поэтому он меня ненавидит… именно поэтому так много деревенских жителей испытывают ко мне неприязнь.
За ним проходит Саллае Мэй, окутанная облаком духов. Хотя я тайком помогаю ей и другим с лечением различных недугов, никто этого никогда не признает. Но лучше так, чем открытое пренебрежение.
Одиночество – нечто большее, чем просто уединение.
Возобновляя свою бесполезную работу, я веду жесткую соломенную голову метлы по доскам, отшлифованным бесчисленными шагами, как речные камни. «Перчатка» была неотъемлемой частью моей деревни ещё до Великого Сдерживания, так говорят, значит, таверне должно быть уже несколько веков. Мне кажется, что я здесь застряла навсегда, дни и ночи одинаковы, а бесконечная рутина создает ложное ощущение вечности.
С каждым шагом вниз время, которое меня заставляют тратить впустую, ощущается так, словно кто-то кричит мне в лицо. Лекарства в сумке – мои последние запасы корня, который я заготовила, и обезболивающее ценнее моей безопасности. Я твержу себе, что мистер Льюис вскоре займется другими односельчанами, и тогда я смогу…
Резкий хлопок разрывает гул в таверне, и я поднимаю голову.
На входе, стоя под ливнем, молочник мистер Кэвениш держит в руках коровий колокол, покрытый кровью. В другой руке он сжимает потроха животного, с которых по его штанине на высокие сапоги стекает зловещий сироп.
– Демоны! – кричит он, заходя внутрь. – Фулкрум рушится, они идут за нами!
Люди пригибаются, когда он размахивает кровавыми потрохами и спотыкается по пути к столу. В желтом свете масляных ламп его лицо выглядит гротескной маской… но ещё хуже то, что он говорит, наши общие невысказанные страхи становятся явными.
– Рыщут в сумерках, преследуют нас по ночам! Её вырвали из стада, вспороли живот…
Деревенские жители с оханьем дергаются назад, когда он орошает кровью их лица, и молочник поворачивается к другой группе, которая уже сменила радость на чистый ужас, который все тайно испытывали в последнее время.
– Демоны вырвались из Фулкрума, они охотятся на нас… Тёмный Король возвращается! Это его звезда загорелась на небе!
Я спотыкаюсь на ступенях, услышав подтверждение тому, о чём мы все беспокоились с тех пор, как убили первую корову из его стада. Но я стараюсь держаться на периферии, пока тревожная тишина не прерывается чьим-то голосом.
– В лесу есть дикие животные. Многое может напасть на…
– Труп нашли на юге, – выплевывает мистер Кэвениш. – Какое животное убивает коров на севере, востоке… и теперь на юге! Я предупреждал вас, когда это началось две недели назад! Я всем вам говорил! Стена, что окружает нас, не устоит…
– Хватит! – грубо перебивает его мистер Льюис.
В тишине догадки связываются в реальность, которая, безусловно, погубит нас – убитые коровы, странные следы… мрак, окутавший нашу деревню. Остальные думают о том же, я вижу это по сгорбленным плечам и опущенным головам.
Наверное, это единственное, в чём я могу с ними согласиться, хотя им нет дела до того, что я тоже напугана. Наверняка больше, чем они.
– Магия в ходу, – заявляет мистер Кэвениш. – Из-за этого ослабел Фулкрум, демоны – предвестники грядущего! Тёмный Король восстанет!
Сжимаясь под своим плащом, я выхожу из света фонаря. Не то чтобы кто-то заметил меня.
Не то чтобы кто-то из них мог указать на меня пальцем, не подставив себя под удар.
– Выведите его отсюда, – устало говорит мистер Льюис.
Когда он машет рукой в сторону двери, двое мужчин вскакивают из оцепенения, а мистер Кэвениш продолжает свой бред, когда его берут за локти и тащат обратно под холодный дождь.
– Магия была использована с нарушением закона, из-за этого погибнет весь Анатос! Вы это знаете…
Сам мистер Льюис закрывает дверь, прижимаясь к полотну огромным телом. Хотя я стараюсь держаться вне поля зрения, ясно, что он что-то ищет. Я молю, чтобы сия ночь не стала той, которую я всегда боялась, ночью, когда меня наконец изгонят.
– Мы могли бы пойти к Провидицам, – предлагает кто-то. – Они знают…
– Я уже ходил, – перебивает другой. – Они не говорят о…
– Давайте, – прерывает мистер Льюис. – Допивайте свой эль. Следующий заказ – за счет заведения.
Заявление немного поднимает настроение, но ему нужно сохранить посетителей, иначе он потеряет прибыль на остаток вечера… если они рванут домой к женам и детям, запирая окна и двери. Пока мистер Льюис, как утка, ходит от стола к столу, успокаивая нервные разговоры, я пользуюсь возможностью. Я быстро ускользаю, засовываю метлу в чулан и исчезаю через пустую кухню и чёрный вход.
Снаружи дождь льет с бурлящего, беспокойного неба, и кажется, ночь не просто рано пришла в этот вечер, она словно стала целым сезоном сама по себе. Когда я слышу разговоры и звон колокольчика, я крадусь вдоль задней части «Перчатки» и заглядываю за угол.
Мистера Кэвениша ведут по главной улице, и мужчины с ним не проявляют грубости. В мужской руке больше нет коровьих внутренностей, но колокольчик остаётся. Его душевный звук словно ведёт отсчет времени, и я думаю о ветхой стене, что окружает нашу деревню. Даже в своём упадке этот каменный вал высок, как крыша «Перчатки», и толщиной с бочку медовухи. Тем не менее, мне становится интересно, могут ли существа, чьи морды и зубы ещё не видели света, взобраться на него. Или летать как драконы.
Может, баласы в нашем рве дадут нам какую-то защиту.
За свои два десятка лет я оставалась затворницей внутри стен Гринсварда, лишь иногда выходя за пределы в поисках растений и корешков, которые мне так нужны. В остальном я не покидаю таверну без крайней необходимости. Я никогда не чувствовала себя в безопасности даже внутри нашей деревни, и когда я думаю о том, что на нас охотятся? Новости с других территорий Анатоса кажутся лесными пожарами, готовыми поглотить меня: слухи о животных и даже людях, которые подверглись нападению в поселениях вокруг королевских дворов. Я слышала столько испуганных шепотков в конце ночи, путешественники делятся тем, что отказываются признавать при свете дня.
Молочник прав. На нас открыта охота, стена, что защищает деревню, одновременно является и защитой, и мишенью. Но он ошибается, полагая, что Фулкрум ослаблен из-за магии. Я всю свою жизнь владею крошечным запасом этой священной энергии и отказываюсь верить, что магия плохо отразилось на нас… и все в этой таверне, кто игнорирует меня, думают так же. Даже мистер Кэвениш.
Односельчанам ненавистно то, что им пришлось полагаться на меня, но хоть я и отвергнутая сирота, я усвоила одну важную истину: нет ничего, что люди не сделают ради своей семьи.
Нет, причина кроется в чём-то другом.
И именно этого нам нужно бояться, даже больше, чем демонов, которые лишь предвосхищают гораздо более смертоносного врага.
Два
Мышь среди крыс
Я жду, пока троица удалится подальше, и затем тихонько следую за ними, прислушиваясь к зловещему звону коровьего колокольчика. Плащ впитывает ледяной дождь, как будто жаждет холодной воды, а под моими потрепанными кожаными подошвами брусчатая мостовая скользит, как покрытое мхом русло реки. В рядах домов, сжимающих нас с обеих сторон главной улицы, ставни и двери были плотно закрыты не только из-за плохой погоды; дымовые трубы их открыты, а струйки дыма уносятся ветром.
Когда до моих ушей доносится далекий скрип, я оборачиваюсь. Мост, пересекающий наш ров, поднимается, и когда доски фиксируются на низких башнях, пара часовых спускается со своего поста. Неудивительно, что мужчины направляются в «Перчатку», но я жалею, что они покидают свой пост.
Но сколько пользы они могли бы принести своими вилами?
Они – всего лишь гражданские, как и все мы. Наша деревня находится на самом краю Просперитуса, здесь нет королевских стражей, ведь мы – всего лишь никчемное торговое поселение. Вот почему наша стена не отремонтирована, и у нас нет защитников.
Мы вынуждены сами заботиться о себе.
Я фокусируюсь на своем пути, улица предо мной окутана палитрой серых оттенков, а клубы тумана извиваются и стелются под ливнем, словно беспокойные призрачные щупальца. Всё, что я слышу – это вода, капающая с крыш, брызгающая под ногами, стучащая по моему капюшону. Но я прислушиваюсь к другим звукам. Я высматриваю… другие вещи. Вряд ли часовые допустили несанкционированный вход. Что, если демон перелезет через стену? Что, если они владеют тёмной магией, так что для них всё твёрдое становится воздухом? И как они выбрались…
Так же как у нас есть стена, у континента Анатос есть Фулкрум. Разница в том, что последний был создан для того, чтобы удерживать всё внутри, и Фулкрум должен был стать вечным. Книга Времени рассказывает нам историю Великого Сдерживания: после того, как Тёмный Король собрал и извратил природную магию континента, используя её для подчинения народов всех сторон света, пришла Спасительница, избавив наших предков от пыток и тирании. Действуя в тайне, она извлекла крошечные кванты энергии, всё ещё оставшиеся в ландшафте, а затем заманила злого повелителя в раскол в земле и создала закручивающееся силовое поле, которое заключило его и армию демонов…
Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо.
Затем поднимаю взгляд к небу. Из-за облаков я не вижу звезду, что появилась несколько месяцев назад, такую яркую, что затмевает всё вокруг. Я вынуждена согласиться с остальными: её присутствие несёт в себе предзнаменование беды.
Когда я снова поворачиваюсь, мистер Кэвениш с охраной сворачивают за угол и исчезают из виду. На мгновение мне кажется, что я единственная живая сущность внутри деревенских стен, все остальные мертвы, а та скучная, одинокая жизнь, которую я веду, исчезла и уступила место чему-то гораздо худшему. Тревога проникает в мои нервные окончания, руки и ноги немеют, и я пытаюсь пробиться сквозь волну паники и холодную дрожь, чтобы соединиться с окружающим миром. У меня тоже есть вращающееся, бурлящее ядро, и при малейшем толчке я падаю в его водоворот ужаса и страха…
Я сую руку в карман плаща и чувствую сумку с травами.
Я не могу позволить себе остановиться, и уж точно не могу повернуть назад.
Спешно шагая вперед, я бросаю взгляд на все двери, закрытые для меня, на все окна с закрытыми ставнями. С каждым домом я проникаю сквозь завесу стен и вижу то, что скрывается внутри. Я никогда не заходила через парадные двери, меня не встречали за столом как гостью… меня всегда скрытно заводили с заднего двора, тайком использовали для своих целей.
После чего я становлюсь хуже незнакомца. Я – та, кого они знают до глубины души и желают никогда не знать…
Мои ноги снова замирают. Трудно понять, что из этого – истинный инстинкт предостережения, а что – страх. Но когда тень позади меня уходит в туман, я понимаю, что глаза меня не обманывают.
Что-то на улице следит за мной.
Я дрожу под холодным весом плаща и чувствую, как треснувшие ногти щекочут кожу на затылке – предупреждение, которого я никогда раньше не испытывала…
Прячься.
Это слово, произнесенное уверенным голосом, вытесняет все мысли из моей головы и бурлящее в крови беспокойство. На протяжении всей жизни этот императив преследует меня, словно «прячься» – имя, данное мне той, кто родила меня и затем оставила в этой деревне.
Сжимая складки промокшей шерсти моего плаща, я собираюсь бежать, в моем сознании всплывают всевозможные ужасные твари с клыками и когтями, они вырываются из воображения, преследуют меня. Хотя, возможно, угроза более прозаична, чем демон. Я подслушала в таверне истории о странниках, которые пытаются защитить себя от Оспы с помощью плотских утех. Хотя я ношу оспенный плащ по иной причине, я не могу избавиться от того, что он означает для всех остальных.
Все улочки в моей деревне ведут на рыночную площадь, и если мне удастся добраться до неё, там найдется укрытие в пустых палатках торговцев, а также будет дежурный, который делает обходы. Возможно, он поможет мне, ведь у него есть дочь, и если я закричу, мой голос напомнит ему о ней?
И я не безоружна. У меня есть маленький нож, спрятанный у поясницы, и в своем неуклюжем шаге я нащупываю рукоятку и не теряю времени, чтобы снова оглянуться назад.
Когда я чувствую, как кто-то вступает в погоню, я доверяю инстинкту больше, чем своим глазам в темноте. Ближе к площади. Ближе. Ближе…
Фигура, что возникает впереди, настолько меня шокирует, что, размахивая руками и скользя по брусчатке, я делаю непозволительное.
Я смотрю прямо в глаза массивного бородатого человека, который преграждает мне путь.
Спустя мгновение узнавания поток энергии проносится сквозь меня, и я слепну. Затем я вижу кузнеца не таким, каким он есть этой ночью, под дождем, в переулке, а в момент его смерти: его грубое бородатое лицо обожжено с одной стороны, плоть почернела, как мясо на вертеле; скуловая кость сверкает ярким белым цветом среди раны, корни его моляров – реки эмали, которые расплетаются в его обнаженных челюстях. Так же его глаз вырван из глазницы, а волосы расплавились на черепе. Он задыхается от боли и затем…
Агония, в которой он пребывает, заполняет мои чувства, моё лицо искажено неописуемой мукой, лёгкие жжёт, как будто я дышу огнём, запах дыма и поджаренной плоти проникает в мой нос. Моё тело становится бесформенным, сердце трепещет, прежде чем остановиться, его смерть передаётся мне, проходит сквозь меня.
Когда кузнец ловит меня в момент моего падения, его грубые руки вонзаются в мои предплечья, и он не дает мне рухнуть на мокрую улицу, как вещь, вывалившуюся из перевернутой корзины. Я чувствую, как меня затаскивают в тень, и когда он прижимает меня к своей груди, неповреждённая сторона его лица становится невыносимо ясной: черты такие же, как сейчас, ни следа старения, даже длина, цвет или густота его пышной бороды не изменились.
Его смерть не так уж далека от него.
Он, однако, не знает об этом. И не по этой причине он схватил меня в темноте.
– Дитя умирает… – хрипит мужчина. – Ты должна прийти к моему новорождённому сыну. Сейчас!
Три
Где я нарушаю закон
Кузнец и его семья из семи человек живут за его мастерской, неподалёку от рыночной площади, но он не осмеливается впустить меня через главный вход. Хотя время на исходе, а запах его страха свербит в моём носу, он тащит меня по узкому переулку, усыпанному грязной соломой и навозом, к задней стороне комбинации мастерской и жилого помещения. Его трясущаяся рука, покрытая трещинами и чёрными пятнами, сжимает железное кольцо крепкой двери, и я оглядываюсь через плечо, чтобы проверить, не следят ли за нами.
Никого. Ничего.
Я больше не чувствую преследования, и убеждаю себя, что всё напутала, и был только кузнец. Эта ложь не имеет логики, ведь опасность приближалась сзади, но иногда мне просто нужно создать реальность, в которой я смогу жить.
– Сюда, – говорит мужчина.
Когда я переступаю порог, кузнец заслоняет вход в дом своим огромным телом, но не для того, чтобы защитить меня. Я – последнее, кого ему хочется видеть в своём доме, и он делает всё, чтобы никто не увидел меня, даже если здесь никто и не смотрит…
Запах ужасный. Свежая кровь, старый пот, лошадиные копыта и расплавленный металл. На кухне бардак: куриные кости, очищенные от мяса и хрящей, разбросаны по деревянному столу, а остатки похлёбки заплесневели на дне жестяных мисок. Пузыри с напитками выстроились в ряд, но судя по кислому запаху, я догадываюсь, что они полны медовухи, а не молока или воды для детей.
– Он дальше.
Ботинки кузнеца гремят по половицам, мужчина весит не меньше коней, которых подковывает, и он не извиняется за состояние своего дома. В конце концов, для него это – женское дело.
Когда он отдергивает изорванную занавеску, первое, что я вижу – это дети. Четыре дочери в рваной одежде жмутся друг к другу, их бледные лица грязные, волосы спутанные и сбившиеся в клочья. Все младше пяти лет, рождались каждый год с тех пор, как кузнец взял себе новую жену. Первую жену он тоже погубил на родильном ложе, плод отказался покинуть утробу и сгнил внутри неё.
Там также есть старшая девочка, подросток, и я помню, что он взял племянницу для работы. У неё измождённый вид, и она обнимает детей тонкой рукой. Она не проявляет ко мне никакого интереса, её испуганные глаза лишь беспокоятся о том, где стоит кузнец, и мне не нужно знать, сколько раз она подвергалась побоям под этой крышей. Всё это видно по тому, как она сутулит плечи и опускает голову.
Я не смотрю детям в глаза. Я уже не могу вынести то, что вижу, и не хочу знать их будущее.
Поворачиваюсь к соломе в углу. Молодая женщина лежит скрученная, как веревка, на кровавых одеялах, она пропитана потом и дышит поверхностно. Её распухшее тело полностью обнажено, колени широко расставлены, пуповина всё ещё связывает её с синеватым младенцем, который лежит безжизненно между её бедрами.
Кузнец говорит:
– Роды длились почти весь день и…
Я поднимаю руку.
– Тишина.
Мне хочется ударить его за то, что он снова принуждает женщину к размножению. Я помню, какой она была до того, как он сделал её своей племенной кобылой… девочка моего возраста, беззаботная и прекрасная, с тёмными волосами, развевающимися за её спиной, когда она танцевала с сестрами под солнцем на деревенской площади. Сейчас она умирает, как скотина, которую использовали в хвост и в гриву. А кузнец перешагнёт и найдёт другую, которая будет растить ненужных ему дочерей и, что более важно, родит ему желанного сына, потому что у него есть на это деньги.
Если эта женщина умрёт, он просто снова обратится к источнику молодых девушек.
Склоняясь к соломе, я готовлюсь и смотрю на идеальное личико младенца. Глаза мальчика открыты, и когда я вглядываюсь в них…
Ничего. Никаких ощущений, никаких образов. Я делаю то, что всем остальным дается легко – смотрю в чужие глаза.
Во мне течёт знакомая печаль, наполняя мои вены кислым отчаянием. Я должна попытаться помочь детям, даже если ненавижу их отцов… даже если это значит, что я нарушаю закон и рискую жестоким наказанием на городской площади. Когда меня бросили в младенчестве, чужой человек позаботился о том, чтобы спасти мне жизнь. Это моё призвание – делать то же самое, единственное наследие, которому я обязана следовать.
Кроме того, хотя их семьи никогда не признают меня, и они сами будут презирать меня за то, что я – скверна, самый низший из низших классов, моё одиночество отступает, когда я смотрю из-под капюшона на детей, которых спасла. Когда они живут своими жизнями, я знаю, что они живы благодаря мне, и в этом они – дети, которых у меня никогда не будет.
Хотя они отвергают меня, я люблю их. И оплакиваю, когда прихожу слишком поздно.
– Что с моим сыном? – требует кузнец хрипло.
Я качаю головой, и мужчина начинает плакать. Он не утруждает себя вопросом о своей жене, и это возвращает меня к действительности.
Я приближаюсь к женщине и хочу, чтобы все демоны пришли за кузнецом.
– Элли?
Её полное имя – Эллин, и слыша своё сокращенное имя, она словно приходит в себя. Её веки поднимаются, и слёзы катятся по вискам. У неё нет сил говорить, и когда я беру её руку, она горячая, как клеймо. Я не встречаюсь с её взглядом. Предчувствие её смерти ничего не изменит для нас обеих…
Девушка шепчет что-то, что я не могу разобрать на фоне хриплого горя её пьяного, гниющего убийцы.
– Ты должна держаться. – Я нежно смахиваю её спутанные волосы. – Завтра я смогу достать тебе лекарства.
И я могу сделать для неё кое-что ещё. Если она позволит.
– Уйди, – приказываю её мужу. Когда он просто стоит там, всхлипывая, я свирепо смотрю из-под капюшона. – И забери с собой детей. Они уже увидели слишком много.
Кузнец вытирает нос о свой грязный шерстяной рукав.
– Так ты сможешь вернуть моего сына?
– Нет, но я постараюсь облегчить страдания твоей жены.
Мой тон таков, что девочки дрожат и жмутся, и хотя кузнец выше меня по своему полу и положению, он слишком поражён моей дерзостью, чтобы ответить.
– Уходи, – резко говорю я.
Махнув рукой в сторону своих отпрысков, мужчина прогоняет дары, которые считает бесполезными, поскольку среди них нет ни одного пениса, и все девочки вскакивают на ноги. Племянница с рыжими волосами обнимает сестёр, и, когда они протискиваются мимо его массивной туши, она оглядывается на меня, выражение её лица старше самого моря.
То, что светится в её глазах, заставляет меня почувствовать себя древней.
– Накорми их чем-нибудь, – приказываю я кузнецу, как только дети уходят. – И не медовухой, что ты покупаешь за свои медяки.
В грязной кухне нет ничего, что могло бы прокормить даже муху, и будь он проклят, кто-то должен привлечь кузнеца к ответственности за его пренебрежение.
Мужчина уходит крадучись, несомненно, за пузырями с ферментированным мёдом, и то, что он не задвигает тяжёлую занавеску для уединения, приводит меня в ярость.
Я вскакиваю и задергиваю складки через дверной проём.
Вернувшись к Элли, я снова беру её за руку.
– Тебе нужно вытужить послед.
Она слишком слаба, так что мои слова – лишь воздух, и я знаю, что будет дальше, потому что уже видела это прежде. В течение дня девушку поглотит инфекция, которая уже укоренилась в её утробе, но я всё равно достану для неё лекарство.
И это предел моих возможностей. Элли уже достаточно настрадалась в этой жизни, и если я спасу её от могилы, это не будет проявлением доброты с моей стороны.
– Я облегчу твою боль, – выдавливаю я сквозь сжатое горло.
Заглянув в холодные, влажные складки своего плаща, я достаю маленький нож из кожаного чехла на поясе. Чувствую искушение сделать им ужасные вещи.
Если бы у этого зверя не было яиц, многие проблемы были бы решены.
Вместо того чтобы отправиться за кузнецом, я с дрожью пускаю нож сквозь серую резиновую пуповину. Затем я хватаю первое попавшееся одеяло и накрываю Элли. Она стонет, когда грубая шерсть касается её окровавленной кожи, и я бормочу что-то успокаивающее. Затем снова смотрю на младенца. Такие совершенные черты: маленький носик и изящные губы, щёчки, которые были достаточно полными, чтобы он мог выжить. Моя месть – моя радость тому, что кузнец был лишён того, чего он так жаждет, словно сыновья – единственное на свете, что имеет ценность. Но его стремление к желаемому виду потомства так и будет стоить жизни моим сёстрам в нашей деревне.
У лежанки лежит туника, разорванная пополам, как будто Элли порвала её в схватках. Я заворачиваю остывающего младенца в её складки и развлекаю себя фантазией о том, что смогу достойно похоронить останки в Месте Упокоения. Но прошло много лет с тех пор, как кто-либо осмеливался зайти так далеко за пределы стены.
Я не знаю, что случится с этим драгоценным сосудом, который уже утратил искру жизни. То же самое касается и тела Элли, и горе, которое я чувствую, настолько глубоко, словно они – моя родная кровь. В своей изоляции я обнаруживаю, что мои чувства легко связывают меня с деревенскими жителями, хотя все они не признают меня.
– Мои девочки… – шепчет Элли.
Убирая нож, я сосредотачиваюсь на её расслабленных губах. У неё отколот передний зуб – это что-то новое.
– Я обеспечу их безопасность. – Я снова беру её за руку, кровь и пот сливаются на наших ладонях, когда я произношу свою клятву. – Они отправятся к Провидицам.
Храм Провидиц известен тем, что принимает брошенных женщин. Девочки и племянница будут в безопасности там, с предсказателями, в которых я не верю. По крайней мере, их стена крепка и надежна.
– Он никогда… не допустит этого.
Мои глаза поднимаются к кончику носа Элли.
– Ты знаешь, что я могу видеть, да?
– Да, – отвечает она слабо. – И что… ты можешь сделать. Но смерть… не всегда… проклятие.
Я закрываю веки, осознавая, что мы с ней на одной волне. Я не спасу её так, как могла бы.
– Тогда будь спокойна. Мучения от его рук скоро закончатся, и когда придёт его время, я позабочусь о том, чтобы твои прекрасные дочери и его племянница были приняты в храм.
На её лице появляется вспышка удивления, но она быстро меркнет.
– Обещаешь…?
– Клянусь своим бьющимся сердцем.
Запустив руку во влажные складки плаща, я достаю сумку, которую подготовила заранее. Мар нужны травы. Но Элли нуждается в них гораздо больше. Их следовало бы заварить в чае, но на это нет надежды. Я не доверяю кузнецу, а оставаться здесь больше не могу. Кто-то может войти, возможно, с новостями о том, что произошло в таверне с мистером Кэвенишем.
Нельзя, чтобы меня видели сейчас рядом с родильным ложем ещё одной умирающей женщины. Поднимая подол плаща, я пробираюсь через слои, чтобы добраться до нижней юбки. Ножом я вырезаю квадрат тонкого хлопка размером с мою руку и использую колено как стол. Открыв горлышко сумки, я высыпаю сушеные травинки на центр квадрата. Затем сворачиваю его и завязываю углы мешочка.
– Я хочу, чтобы ты сжала его зубами и жевала. – Я наклоняюсь и помогаю ей открыть рот. – Это успокоит боль.
Я придаю форме плоский клин и отодвигаю лекарство в сторону, чтобы оно не перекрыло ей горло. Закрывая её челюсть, надеюсь, что она удержит комок на месте. Травы неразбавленные, они будут сильными, и я не хочу, чтобы Элли подавилась, если потеряет сознание…
Облегчение приходит быстро и несёт с собой краткую ауру света. На мгновение мне кажется, что Элли покидает нас, и, дав слово, я не остановлю этот процесс. Но нет, вспышка – это обман, который создает мой разум, потому что вместе с её облегчением приходит и моё собственное.
Когда Элли погружается в сон, который будет держать её на грани до тех пор, пока не остановится сердце, я вытираю слезу и осознаю, что окропила щеку её кровью. Это кажется правильным.
Я поднимаю сверток в тунике и встаю на ноги.
Нахожу кузнеца за его столом, полным костей; разложенные белые палочки – аллегория потребительства и вреда, что он сотворил за календарные дни и ночи, проведенные на некогда священной земле Анатоса. К его губам прижат пузырь, и он запачкал бороду, спеша приложиться к горлышку, которое затуманивает его разум.
