Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 46 страниц)

Получался замкнутый круг: увеличение объема операций и прибылей приводило к очередному усилению политического влияния. К 2006 году финансовый сектор выделял 260 миллионов долларов на политические кампании (по сравнению с 61 миллионом в 1990 году). Последствием этого стало продолжительное и смелое дерегулирование финансов. В то же время была сокрушена еще одна опора финансового регулирования в эпоху после Великой депрессии, начиная с принятия в 1994 году Закона Ригла – Нила об эффективности банковского взаимодействия и создании филиалов между штатами, который ослабил регулирование банков и запустил серию слияний, приведших к созданию гигантских банковских корпораций, таких как JPMorgan Chase, Citigroup и Bank of America. В 1999 году Закон Грэма – Лича – Блайли отменил большинство сохранявшихся барьеров между коммерческим и инвестиционным видами банковской деятельности. В тот же период, совместно с распространением сложных финансовых деривативов, банки упорно сопротивлялись принятию новых регуляционных положений. В результате огромный рост обеспеченных залогом долговых обязательств на основе облигаций с ипотечным покрытием (что создавало синтетические ценные бумаги с различными профилями риска из больших пулов ипотечных кредитов) происходил почти исключительно за пределами каких бы то ни было регулирующих рамок. Это стало одной из причин, по которым Американская страховая группа (AIG) могла продавать огромное количество кредитных дефолтных свопов и заключать крайне рискованные сделки. При таком дерегулировании цикл продолжался, прибыли в финансовом секторе росли.

Продолжительное дерегулирование способствовало росту неравенства. Мегаприбыли Уолл-стрит не только усиливали неравномерное распределение дохода между владельцами крупных финансовых институтов, включая хеджевые фонды, специализировавшиеся на рискованных инвестициях для богатых клиентов, но и общее неравенство, потому что высокопоставленные менеджеры и трейдеры финансового сектора стали получать огромные компенсационные пакеты с бонусами. Заработные платы работников и руководителей в финансовом секторе, которые до 1990 года примерно соответствовали заработным платам в других секторах, с тех пор стали резко расходиться. К 2006 году работники финансового сектора получали на 50 процентов больше, чем их коллеги в других секторах, а руководящие сотрудники финансового сектора – на целых 250 процентов больше руководителей схожей квалификации в других областях.

Индикатором такого неравенства служит доля национального дохода, приходящаяся на высший 1 процент и высшую 0,1 процента в распределении доходов, соответствующие очень богатым и богатым, среди которых были крайне непропорционально представлены владельцы и исполнительные директора финансовых корпораций. Один процент самых богатых американцев в 1970-х годах получал примерно 9 процентов национального дохода. К 2015 году этот показатель вырос до 22 процентов. Еще более резким был рост доходов высшей 0,1 процента – с 2,5 процента национального дохода в 1970-х годах до почти 11 процентов в 2015 году.

Вторая проблема связана с распределением ресурсов. Финансовый сектор, передающий фонды от их владельцев тем, кто старается воплотить в жизнь новые идеи и инвестирует в них, играет ключевую роль в повышении эффективности экономической деятельности. Но когда он становится слишком концентрированным, специализирующимся на рискованных сделках и оказывающим политическое влияние, он, соответственно, превращается в источник расползающейся во все стороны неэффективности. К моменту финансового кризиса 2007–2008 годов финансовый сектор прошел далеко в этом направлении. Чрезмерные риски коренились в неотрегулированной конкуренции, поощрявшей многие институты безрассудно раздавать кредиты и подталкивать к рискам свои трейдинговые отделения, обещая инвесторам повышенную доходность. Склонность к рискам подогревало и убеждение многих ведущих финансовых институтов в том, что правительство и Федеральный резервный банк ни за что не позволят им пойти ко дну даже в случае серьезнейших промахов (и они не ошиблись). В конечном итоге крах таких рискованных инвестиций привел к финансовому кризису, превратившемуся в глобальную экономическую катастрофу. Хотя Закон Додда – Франка 2010 года и более строгие регулирующие правила федеральной резервной системы попытались ограничить рискованные операции и ослабить негативные последствия финансовых потерь для экономики, они добились лишь частичного успеха. Финансовый сектор с его мощным лобби оказал сильное сопротивление и не дал в полной мере реализовать все ограничения, а порой стремился и отменить их. По существу, сектор с тех пор стал еще более концентрированным. Доля пяти крупнейших банков финансовой системы США, увеличившаяся с 20 процентов в 1990 году до 28 процентов в 2000 году, в настоящее время составляет свыше 46 процентов.

Сверхогромные фирмы

Концентрация наблюдалась не только в финансах. Наряду с общим дерегулированием и внедрением новых технологий наблюдалась концентрация и во многих других секторах, особенно в сфере онлайн-услуг, коммуникаций и соцмедиа. Размер крупнейших компаний относительно остальной экономики достиг наивысших показателей. Общая рыночная стоимость таких технологических гигантов, как Alphabet (Google), Amazon, Apple, Facebook и Microsoft (согласно стоимости их ценных бумаг) составляет более 17 процентов валового внутреннего продукта США. Тот же показатель для пяти крупнейших компаний 1900 года, когда политики и общество стали испытывать беспокойство по поводу власти крупных корпораций, составлял менее 6 процентов. Такую огромную концентрацию можно объяснить несколькими причинами. Наиболее важная касается технологической природы этих новых компаний, способствующей той динамике, которую экономисты называют «победителю достается все». Возьмем для примера Google. Компания была основана в 1998 году, когда уже существовало несколько успешных интернет-поисковиков, но она быстро заявила о себе благодаря эффективному алгоритму. Если ее конкуренты, такие как Yahoo и AltaVista оценивали сайты по количеству упоминаний их термина в запросе, основатели Google Сергей Брини и Ларри Пейдж, еще будучи аспирантами Стэнфордского университета, разработали новую концепцию. Эта концепция, получившая впоследствии название «алгоритм PageRank» оценивал релевантность сайтов на основании того, сколько раз термин встречался на других страницах, на которые вели ссылки с этого сайта. Поскольку такой алгоритм гораздо лучше предоставлял пользователям релевантные сайты, рыночная доля Google в сфере интернет-поиска быстро выросла. Обеспечив себе большую рыночную долю, Google смог использовать больше данных из запросов пользователей для совершенствования своего алгоритма, благодаря чему увеличивал свое доминирование. Такая динамика усилилась, когда данные интернет-запросов стали использоваться для приложений с искусственным интеллектом – например, для перевода и распознавания шаблонов. Ранний успех также привлек много инвестиций для исследования и развития, а также для приобретения компаний, которые развивали технологии и могли оказаться полезными для дальнейшего расширения Google.

Эффект «победителю достается все» лежит в основе и стремительного взлета компании Amazon, ранний рост которой в качестве платформы для онлайн-торговли способствовал ее привлекательности в глазах продавцов и пользователей. Популярность Facebook в качестве социальной сети также существенно зависит от ожиданий пользователей, предполагающих, что к ней присоединятся их друзья и знакомые. Хотя в случае с Apple и Microsoft эффект «победителю достается все» не настолько критичен, он все-таки важен, потому что ценность их продуктов также зависит от их общей популярности и от того, насколько широко они расходятся среди населения.

Даже если определяющим фактором экономической концентрации и послужили технологии интернет-эпохи, немалую роль в этом сыграло бездействие регулирующих органов, особенно в Соединенных штатах. Это резко контрастирует с тем, что наблюдалось в истории США при схожих обстоятельствах. Когда в начале ХХ века несколько компаний достигли схожего доминирующего положения, к власти пришли «прогрессивисты», которые, как мы видели в главе 10, стремились поставить эти компании под контроль и разделить их. В современной повестке похожих политических или институциональных предложений нет. Конечно, многие из этих новых компаний так резко выросли, потому что они предлагали новые, лучшие и более дешевые продукты. Но это не устраняет беспокойство по поводу усиливающейся концентрации, тем более что доминирующие на рынке компании рано или поздно обязательно постараются воспользоваться своей монопольной властью, чтобы повысить цены и начать подавлять инновации. К тому же экономическая концентрация стала одним из ведущих факторов увеличения неравенства не только потому, что владельцы и основные акционеры этих корпораций очень сильно разбогатели, но и потому, что зарплата их сотрудников увеличилась по отношению к зарплате тех, кто занят в других секторах.

* * *

Описанные нами вкратце экономические тренды: экономическая глобализация и автоматизация, рост финансового сектора и появление сверхогромных фирм – представляют собой главнейшие проблемы для экономики США и некоторых других развитых стран по меньшей мере по трем причинам. Первая – это рост неравенства, о чем мы уже говорили. Вторая – это экономическая эффективность. Некоторые наблюдатели считают наше время золотым веком технологий, и все же рост доходов и рост производительности по меньшей мере за последние два десятилетия в какой-то степени разочаровывают, несмотря на впечатляющую глобализацию и поразительный спектр новых технологий. Причины такого разочаровывающего роста производительности до конца не определены. Возможно, они связаны с только что обозначенными нами трендами. Глобализация и быстрая автоматизация приносят выгоду, но, возможно, за счет других технологических достижений, которые способствовали бы еще более быстрому росту производительности и благосостояния. Чрезмерный рост финансового сектора и неэффективные риски, вероятно, оказались слишком дорогими, поскольку породили нестабильность в экономике (вспомним о финансовом кризисе) и отвлекли ресурсы, которые вместо финансов можно было бы направить в другие сектора и на инновации (подумаем о блестящих выпускниках, которые пошли в хедж-фонды и занялись банковскими инвестициями, вместо того чтобы заниматься инновациями, наукой или общественными услугами). Огромная экономическая концентрация, вероятно, также снизила эффективность тем, что ограничила конкуренцию и исказила процесс внедрения и развития новых технологий.

Третья причина касается доверия к институтам. Для поддержания Обузданного Левиафана требуется не только баланс сил между государством и обществом. Для этого также необходимо доверие к институтам со стороны общества. Без такого доверия граждане не будут защищать эти институты от государства и элиты, а эффект Красной королевы, вероятно, станет эффектом с нулевой суммой. Увеличение неравенства, замедление экономического роста, невероятные прибыли в финансовом секторе и сверхогромные фирмы при сохраняющемся отсутствии регулирования – все это способствует ощущению того, что экономика каким-то образом «подкручена», а политическая система каким-то образом причастна к этому. Такое ощущение, несомненно, еще более усилилось из-за финансового кризиса и его последствий, когда государство спасало банки, отчасти виновные в кризисе, а бедные обанкротившиеся домохозяйства получали мало помощи. Что еще хуже – так это то, что (как это следует из наших рассуждений о Германии межвоенного периода в главе 13) те сегменты общества, которые проигрывают экономически и теряют доверие к институтам, являются основной целью для движений, стремящихся дестабилизировать политическую систему и разрушить баланс сил между государством и обществом, обусловливающий нахождение в коридоре. Такие движения, как и можно было предсказать, в последнее время действительно набирали силу.

Неравенство, безработица, снижение производительности и роста доходов и утрата доверия к институтам – именно эти факторы, помимо прочих, превратили период Великой депрессии в такую плодородную почву для политической нестабильности. Хотя кризис, затронувший развитые экономики в настоящее время, не настолько экстремален, как Великая депрессия, параллели с ней не внушают спокойствия.

Как избежать эффекта Красной королевы с нулевой суммой

Мы рассмотрели две диаметрально противоположные реакции на Великую депрессию. Первая, крах Веймарской республики в Германии, служит примером эффекта Красной королевы с нулевой суммой, когда каждая сторона пытается взять верх над другой без всяких компромиссов. Вторая, как это было видно на примере Швеции, подразумевает большую вовлеченность государства и его усиление при одновременном увеличении способности и организации общества, контролирующего государство. Эту общественную мобилизацию укрепила новая коалиция, поддержавшая новую институциональную архитектуру. Реакция многих западных стран в настоящее время скорее напоминает реакцию веймаровской Германии, чем Швеции; находящиеся в самом рискованном положении поддаются «очарованию аристократов», а нормой становятся поляризация и нежелание идти на уступки. Неужели мы обречены повторить ошибки межвоенной Германии? Или мы можем предотвратить развитие эффекта Красной королевы по сценарию с нулевой суммой? Сможем ли мы также прислушаться к предостережению Хайека и избежать «рабства»?

Начнем с хорошей новости. Как мы подчеркивали в главе 13, эффект Красной королевы с большей вероятностью выходит из-под контроля в узком коридоре. В этом смысле США и многие другие западные страны находятся в лучшем положении: более диверсифицированная экономика, основанная на производстве и предоставлении услуг, крайне ограниченная роль принуждения (вспомним главу 14), отсутствие доминирующих групп, диаметрально противоположных демократии (вроде прусской землевладельческой элиты) и относительно долгая история ничем не прерываемого демократического развития – все это признаки более широкого коридора. Но ни ширину коридора, ни стабильность положения в нем нельзя считать некоей данностью. Ширину коридора поддерживают демократические, представительные институты. Если доверие к этим институтам теряется, коридор сужается, а способность общества разрешать конфликты уменьшается. А эффект Красной королевы может выйти из-под контроля даже в широком коридоре, если он становится эффектом с нулевой суммой.

Вернемся к опыту Швеции во время Великой депрессии, чтобы рассмотреть, как можно избежать такой реакции с нулевой суммой. Ключевую роль в этом сыграли три составляющие шведской реакции. Первая состоит в том, что в основе всего процесса лежала широкая коалиция рабочих, фермеров и бизнеса. Рабочее движение, представленное профсоюзами и СДРПШ, вместо того чтобы отстаивать свои сугубо личные интересы, попыталось достичь компромисса с другими кругами.

Вторая составляющая – это спектр экономических реакций, как краткосрочных, так и институциональных. Они включали себя меры по стимуляции экономики и ряд реформ по перераспределению дохода в сторону тех, кто страдал от безработицы, потери дохода и бедности. Эти меры были институционализированы посредством развития корпоративистской социал-демократической модели, при которой государство служило посредником в переговорах между работодателями и рабочими, обеспечивая мир в промышленности. Они также легли в основание весьма щедрого государства всеобщего благосостояния, в котором процветание распределялось более равномерно.

Третья составляющая – политическая. Углубление способности государства коренилось в политической системе, в которой существовали мощные средства общественного контроля как над деятельностью государства, так и над отношениями между политической и экономическими элитами. Эти средства контроля усиливались благодаря всеобщему характеру программ, укреплявших социал-демократическую коалицию, благодаря тому факту, что административная способность государства быстро развивалась в процессе управления государством всеобщего благосостояния, и благодаря непосредственному участию профсоюзов в осуществлении ключевых программ. Все это в свою очередь поддерживалось благодаря более ранним реформам, значительно демократизировавшим шведскую политику.

Первый урок шведского опыта очевиден: выработать компромисс и найти способы построения широкой коалиции для поддержки Обузданного Левиафана и новых политических мер. Сделать это, конечно же, гораздо труднее в условиях все более поляризующейся политики, как мы видели на примере Германии. Остается надеяться на то, что удастся найти общие точки, пока не станет слишком поздно. В этом контексте важно, чтобы как правые, так и левые в США и во многих западных странах в настоящее время согласились с тем, что все обрисованные нами тенденции – рост неравенства, сокращение рабочих мест, доминирование Уолл-стрит и экономическая концентрация – являются проблемами. Трудность здесь в том, что согласия поводу решения этих проблем меньше. Но это не так уж необычно. Новые коалиции часто порождают новые идеи и институциональные инновации. Обсудим теперь, как этого можно добиться, сосредоточившись для конкретики на примере США.

Начнем с построения коалиции. Вызов здесь приблизительно такой же, с которым столкнулись федералисты. Полезными могут оказаться снова те же компромиссы, даже если в некоторых отношениях за них пришлось заплатить высокую цену, как мы подчеркивали в главе 10. Один из элементов таких компромиссов – это передача значительной доли власти штатам (чтобы местные сообщества могли иметь какое-то право голоса в процессе). Учитывая различия в экономических и политических проблемах и различную терпимость к вмешательству государства в разных штатах, такой компромисс пришелся бы к месту и в настоящее время. Другой элемент – это частно-государственное партнерство. Оно обладало тем преимуществом, что задействовало частный сектор и внушало ему уверенность по мере расширения способности государства. Хотя схожий компромисс необходим в текущем американском контексте, может возникнуть потребность и в институциональной архитектуре, выходящей за пределы текущей версии частно-государственной модели, о чем мы поговорим далее. Наконец, может оказаться полезным с самого начала учесть выраженное Хайеком беспокойство. Это значит, что любая общественная сделка, подразумевающая большее вовлечение государства и расширение социальной поддержки, должна сопровождаться одновременным увеличением способности общества контролировать государство. Хотя шведское общество было и менее подозрительно настроено к вмешательствам государства, именно это и произошло в Швеции в 1930-х годах.

Что касается экономики, то природа проблем говорит о том, что необходимо многостороннее расширение ответственности и способности государства. Среди задач, которые должно взять на себя государство, особенно американское, должны быть разработка и предоставление более щедрой и всеохватывающей системы социальной поддержки, которая защищала бы тех, кто не получает выгоду от крупных экономических перемен. Инициативы, направленные на улучшение системы социальной поддержки, необходимо дополнять другими, создающими новые рабочие места, повышающими доходы рабочих и помогающими им освоить новые специальности. Примером подобной инициативы может служить налоговый зачет за заработанный доход, который эффективно поддерживает финансово низкооплачиваемых рабочих тем, что облагает их доходы меньшими налогами. При этом придется подумать о том, как изменить образовательную систему США, которая устарела не только потому, что не учитывала потребности меняющегося экономического ландшафта, но и потому, что отражала общественное неравенство и не предоставляла равные возможности для большинства американцев. Потребуется разработать более строгие и всеохватывающие правила и законы для многих сфер бизнеса, включая финансовый и технологический сектора. Кроме того, недавний опыт США показывает, что излишняя приверженность модели частно-государственного партнерства становится препятствием при построении современного государства всеобщего благосостояния. Успешное внедрение программ социального обеспечения неизбежно требует углубления административной способности государства. Это не означает, что не следует предоставлять никакой роли частному сектору, это означает, что государственные службы должны обладать большей автономией, большей возможностью и большей властью.

Другой урок шведского опыта (подтверждаемый примерами Дании, Норвегии и Великобритании) состоит в том, чтобы задавать программам социального обеспечения более универсальное направление, поощряя участие в них общества и контроль со стороны общества. Субсидии для отдельных секторов или конкретных типов рабочих обычно не достигают таких целей. Времена крупных социально-экономических перемен предлагают особенно плодородную почву для внедрения универсальных льгот и пособий, поскольку требуют широких программ, поощряющих создание общественной коалиции в их поддержку. Точно такими же широкими должны быть возможные реформы для устранения неблагоприятных последствий глобализации, автоматизации и других экономических перемен, а также инвестиции в образование для более эффективного и равномерного получения выгоды от этих перемен; такие реформы и инвестиции могут создать свои мощные коалиции.

Основываясь на том же опыте Швеции, мы можем утверждать, что было бы ошибкой для достижения этих целей полагаться только на налоговую политику и перераспределение доходов. Было бы предпочтительнее создать такие институты трудового рынка, которые непосредственно подталкивали бы экономику к более равномерному распределению выгод от экономического роста – например, расширение участия рабочих в коллективных соглашениях, законы о минимальной заработной плате и другие меры для увеличения зарплат. Такие меры экономической политики как сократили бы бремя государства (и тем облегчили бы контроль за ним), так и способствовали бы расширению коалиции, поддерживающей такие программы.

Те же факторы заставляют предположить, что необходимо изменить траекторию и технологических перемен. Путь развития технологий и их влияние на экономику не предопределены. Слабый рост производительности служит сигналом о том, что, возможно, на этом фронте сегодня не все так гладко. Одна из проблем – сокращение поддержки правительством США фундаментальных исследований и сокращение научно-исследовательской деятельности корпораций после окончания холодной войны. Более того, акцент в последние несколько десятилетий ставился на быстрое сокращение издержек, что способствовало большей автоматизации. Не кажется таким уж притянутым предположение о том, что именно такой фокус на автоматизации и замедлял рост производительности. Социальный консенсус по поводу того, что выгоды от экономического роста должны распределяться равномернее, мотивировал бы инвестировать в технологии, которые не просто автоматизировали бы существующие задачи, но и создавали бы новые возможности для участия в производственном процессе для рабочих с разными навыками. Если этого можно достичь, то результатом станет не только более равномерное распределение дохода и работ с меньшей потребностью в фискальном перераспределении, но также более высокая производительность и более эффективное использование человеческих навыков.

Что касается политики, то задачи здесь не менее масштабные. Кроме создания коалиции вокруг экономических реформ и институтов, крайне важно ограничить чрезмерное влияние частных интересов в виде финансирования избирательных кампаний и лоббирования, достигших астрономических показателей в последние два десятилетия. Угроза того, что более мощное государство станет плясать под дудку экономических элит, – это уже не угроза, а реальность политической ситуации США, свершившийся факт. Тем не менее благодаря огромности этой проблемы ее признают как правые, так и левые (пусть их предпочитаемые пути ее разрешения и различаются). Наш небольшой список политических реформ, предназначенных для борьбы с этой угрозой, включает в себя следующие. Во-первых, нужно сократить финансирование избирательных кампаний и ограничить влияние лоббирования. Особенно важную роль могут сыграть конкретные меры по увеличению прозрачности отношений между фирмами, лоббистами и политиками, поскольку в рассказах о том, как политики становятся верными слугами некоторых отраслей промышленности или продвигают их интересы, часто фигурируют плохо контролируемые или скрытые от глаз общественности совещания за закрытыми дверьми, на которых частному сектору удается нанимать себе на службу регуляторов и политиков, предлагая им очень выгодное жалование.

Вторая реформа – это увеличение автономии государственной службы. Первым шагом будет покончить с тесными отношениями между лоббистами и государством. Но еще важнее провести фундаментальные реформы, сокращающие возможность новой администрации делать политические назначения на все высокопоставленные должности в правительственных агентствах; это увеличит автономию государственной службы и поможет предотвращать ее политический захват.

Другие реформы включают в себя меры по обращению некоторых трендов, сокративших представительство в политической системе США, в частности перераспределение границ избирательных округов, из-за чего в начале 2000-х годов были созданы десятки округов, «безопасных» для одной из двух основных партий.

Еще важнее каких-то конкретных реформ повышение мобилизации общества в целом, и с этим в США тоже наблюдается широкое согласие. Одной из черт американского общества XIX века, столь поразившей Токвиля, было стремление людей к организации и создании ассоциаций вне государства. Такая особенность не только помогала им решать различные общественные проблемы, но и влиять на принятие политических решений. В последние годы отмечается упадок ассоциаций такого типа. Хотя степень и конкретные причины такого упадка обсуждаются и не все организации играют важную политическую роль, было бы полезно придать силы новым ассоциациям, способным сдерживать государство и влиятельные элиты. Тем более это необходимо в свете того, что за последние десятилетия трудовые организации, которые часто противодействуют влиянию экономических элит, стали гораздо слабее. Упадок подчеркивает необходимость альтернативных форм организаций, которые могли бы прокладывать новые пути в политике как для рабочих в сфере промышленности, так и для других граждан. Открытым вопросом остается вопрос о том, смогут ли такие организации (и если смогут, то как) заменить традиционные профсоюзы прошлого. Мы вернемся к этому вопросу в конце главы.

Совет об усвоении урока Швеции, успешно создавшей коалицию для поддержки расширения способности государства и для одновременного контроля за ним, не следует воспринимать как указание на то, чтобы США или другие западные страны слепо повторяли этот опыт и копировали во всех подробностях то, что начала делать Швеция восемьдесят лет тому назад. Прежде всего следует отметить, что коалиции, которые смогли бы запустить положительную динамику Красной королевы в Соединенных Штатах, должны отличаться от коалиций рабочих и крестьян, участвовавших в политической торговле в Швеции. Такие коалиции должны охватывать различные регионы, идеологические группы и этнические группы. Поскольку США до сих пор остаются ведущей страной по инновациями в широком спектре областей, таких как программное обеспечение, искусственный интеллект, биотехнологии и высокие технологии, она должна стремиться к организациям, отличающимся от шведских организаций 1930-х годов. Но возможности и инициативы для поддержания динамики в сфере бизнеса не должны противоречить целям расширения системы социальной поддержки и построения государства всеобщего благосостояния. Они не должны препятствовать мобилизации общества для контроля за государством. И они уж точно не должны противоречить построению способного государства, тем более что интерес американского государства к науке и исследованиям всегда служил источником инновационной энергии для американской экономики. Это видно по тому, что правительство США является основным покупателем высокотехнологичного оборудования, а также основным спонсором исследований при посредничестве таких организаций, как Национальный научный фонд, не говоря уже о том, что оно предоставляет налоговые льготы для расходов на научные исследования. Вопрос в том, как США и другие западные страны смогут перенаправить экономическую деятельность в направлении более равномерного распределения ресурсов и при этом сохранить сдерживающие государство узы. Ответ на этот вопрос отчасти можно найти, размышляя о проблеме контроля за государством, реагирующим на угрозу безопасности.

Война Левиафана с террором

Вопрос о том, как государство может расширять свою способность для решения новых проблем, оставаясь при этом обузданным, относится и к сферам, не связанным с экономикой. Некоторые из самых насущных требований, предъявляемых гражданами к своему государству, касаются вопросов безопасности. И действительно, один из самых мощных стимулов государственного строительства – это стремление создать центральную власть, которая устанавливала бы законы, разрешала конфликты и гарантировала безопасность. Но мир меняется, и с ним меняется характер угроз безопасности.

Это стало очевидным для большинства жителей западных стран утром 11 сентября 2001 года, когда девятнадцать представителей террористической организации «Аль-Каида» захватили четыре коммерческих самолета США и направили два из них на башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, а один, на здание Пентагона в Вашингтоне. Последний самолет, пассажиры которого оказали сопротивление террористам, разбился на поле в Пенсильвании. Всего в результате этих терактов погибли 2996 человек и 6000 получили ранения. Конечно, мир был свидетелем огромного числа терактов и угонов самолетов и до 11 сентября, а западные страны в эпоху холодной войны сталкивались с различными угрозами безопасности на протяжении десятилетий, но масштаб и дерзость этих атак шокировали общественность. Многие граждане и представители правительства охарактеризовали их как начало новой эры угроз безопасности, которым необходимо дать суровый отпор. Хотя за прошедшие восемнадцать лет не повторилось настолько крупных терактов, диагноз в целом был поставлен верно, поскольку произошел целый ряд более мелких террористических атак и неудавшихся нападений, устроенных схожими организациями, наиболее известная из которых – так называемое «Исламское государство» (прежде ИГИЛ). Перед нами четкий образец общества, призывающего к увеличению способности государства, и образец активности, направленной на преодоление новых вызовов.