Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 46 страниц)

Английский историк Фрэнк Стэнтон отметил это, как момент «великой конституционной заинтересованности и первого записанного пакта между английским королем и его поданными». И все же это было не разрывом с прошлым, а продолжением англосаксонских и германских политических норм. И в самом деле, витан добился схожей конституционной сделки с датским королем Кнудом, когда утвердил его королем Англии в 1016 году. А когда в 1041 году Эдуард, также какое-то время бывший в изгнании в Нормандии, вернулся в Англию, «тэны всей Англии» встретили его у Херстхеда на побережье Гэмпшира и заявили, что согласятся на его коронацию, только если он поклянется сохранять законы Кнуда.

1066 год и всё, что было дальше

В 1066 году в Англию вторгся Вильгельм Завоеватель во главе своей норманнской армии, разгромившей английские войска в битве при Гастингсе в Суссексе, где и погиб их предводитель Гарольд Годвинсон. Вильгельм экспроприировал имущество англосаксонской аристократии и установил феодальную систему, созданную во Франции при последних королях из династии Каролингов. Но Вильяму не удалось бы навязать свою волю совсем без всякого согласия со стороны английского общества. И в самом деле, он утверждал, что является законным королем Англии, потому что Эдуард Исповедник якобы сам объявил его своим наследником, когда пребывал в изгнании в Нормандии. На фотографии на вкладке мы включили сцену из гобелена из Байе, созданного ткачихами норманнского двора в честь победы Вильгельма в 1066 году, на которой показано, как Эдвард дарует ему свое королевство. Поэтому одним из первых поступков Вильгельма было повторное утверждение сборников законов Эдварда. Но это же действие повторно укрепило оковы, существовавшие до прибытия завоевателя, и обеспечило преемственность между двумя режимами.

Тот феодальный порядок, который норманны приняли во Франции, а Вильгельм экспортировал в Англию, стал следствием дробления Франкского государства после Карла Великого. Центральная власть ослабевала при одновременном росте власти местных правителей, и так появилась новая государственная структура, основанная на серии иерархических отношений. Вся земля, по крайней мере теоретически, принадлежала королю, который даровал ее в виде наделов («феодов») своим вассалам в обмен на «совет и помощь», особенно военную помощь. Ко времени составления «Книги Страшного суда» (всеобщей земельной переписи, проведенной по приказу Вильгельма для оценки владений своего нового королевства) в 1086 году в Англии насчитывалось 846 «главных держателей», то есть вассалов первой линии. Они, в свою очередь, могли передавать свои земли вассалам более низкой категории в обмен на «совет и помощь» и далее по иерархической лестнице. Таким образом, если бы Вильгельму понадобилась военная помощь или, возможно, деньги, он бы сначала обратился к своим главным держателям, которые, в свою очередь, обратились бы к своим вассалам и так далее. Такая феодальная организация укрепляла власть местной землевладельческой элиты, вассалов, и ослабляла участие в политике простого народа. Например, открытое противостояние королю, вроде того, что наблюдалось по отношению к Эдуарду Исповеднику, когда тот вернулся из Франции, теперь было невозможным, поскольку это считалось бы нарушением феодальной клятвы. Так что же, это был выход из коридора? Но в контексте глубоко укорененных народных собраний, от участия общества в политике отмахнуться не так уж легко.

Влияние собраний вскоре воскресло в форме требования предоставления «совета и помощи». Как и политика собраний германских племен, оно подразумевало встречи между королем и элитами, как светскими, так и церковными, а в некоторых контекстах и с представителями более широких слоев общества. Более того, обязанность вассалов давать советы, как оказалось, не слишком-то отличалась от права давать советы, особенно если этим правом пользовались согласно старой системе управления, ратифицированной после прихода к власти Вильгельма. В теории сохранялось и право свободных людей на то, чтобы с ними совещались. Ко времени правления правнука Вильгельма Завоевателя Генриха II, взошедшего на трон в 1154 году, ряд сошедшихся между собой факторов еще более усилил способность советов контролировать развивающееся государство, особенно в сфере взаимодействия с системой правосудия.

Начиная с ранних дней правления Вильгельма законодательство пребывало в переходном состоянии. Примечательная черта законов Хлодвига и Альфреда заключается в том, что они предусматривают сумму компенсации жертве преступления, а не государственное наказание, вроде тюремного заключения или выплачиваемого государству штрафа. Если, например, вы ударили кого-нибудь в ухо, то согласно закону Альфреда вам пришлось бы уплатить 30 шиллингов (60 шиллингов, если «слух прекратился»). Но это не был штраф в пользу государства; это была компенсация человеку, которого вы ударили. При Вильгельме наметился переход к наказаниям в виде налагаемых государством штрафов. Наиболее известный пример – преступление murdrum, когда после убийства норманна штраф накладывается на всю общину (обычно «сотню» или деревню), если община не установила, кто совершил преступление. Схожим институтом был tithing – обычно группа из 10–12 человек, которые клялись соблюдать закон и должны были доставлять для правосудия того из них, кто совершил преступление. Если преступление совершалось в определенном поселении и никого не ловили, то штрафовали все поселение. Такую систему часто называли frankpledge («круговая порука»), и можно сказать, что поклявшиеся становились своего рода местными блюстителями закона.

Идея коллективных ответственности и наказания – это, возможно, отголосок древних законов мести, согласно которым ответственность за возмещение ущерба несет целая группа людей, обычно представителей одного рода. Но существует большая разница между родом и объединенной географическим принципом общиной деревни, особенно когда дело доходит до влияния этих факторов на клетку норм. По сути Вильгельм удалил из законов право на месть и последовательно пытался отучить представителей одного рода и клана от самостоятельного отправления правосудия и от кровной мести. Последствием стало разрушение родственных связей. Французский историк феодализма Марк Блок отметил, что в данный период

на смену большим группам сородичей, существовавшим незадолго до этого, постепенно приходили группы, более похожие на наши современные небольшие семьи.

Это находило отражение и в личных именах. В начале норманнского периода у человека могло быть одно-единственное имя, часто ассоциируемое с именем более широкой родственной группы или клана. Но к XII веку стали появляться своего рода фамилии. Сперва это было индивидуальным выбором, и, похоже, такая практика распространилась от аристократии до более широких слоев. Неаристократы часто брали фамилии, указывающие на ремесло, например Смит («Кузнец»), Бейкер («Пекарь») или Купер («Бондарь»), отражающие род их занятий. Блок подчеркивает фундаментальную роль государства в этом процессе, или, как он выражается:

Постоянная фамилия, которую в настоящее время могут разделять люди, полностью лишенные какого-либо чувства солидарности, стала плодом не духа родства, а институтов, наиболее фундаментально противоположных этому духу, – суверенного государства.

Государство преобразовывало природу общества и тем самым постепенно разрушало мириады ограничений в поведении, обязательствах и социальной иерархии.

Начиная с правления Генриха II произошел очередной резкий поворот в природе права. Во время правления предшественника Генриха, Стефана, Англию раздирали споры о престолонаследии и гражданская война. Генриху нужно было восстановить страну, и он хотел вернуть утраченные территории в Шотландии, Уэльсе и особенно во Франции. Кроме того, он намеревался оказывать помощь государствам крестоносцев на Святой земле. Для всего этого ему требовались деньги, и в 1166 году он ввел налог на доходы и движимое имущество. До этого король существовал на доходы от своей земли, на выплаты феодалов и судебные штрафы. Новый налог был противоречивым, и Генрих принял его на совете архиепископов, епископов и вельмож его французских владений «при всеобщем согласии». Когда дело касалось всеобщего налога, Генриху требовалось одобрение общества.

Начав повышать налоги, Генрих также провел ряд правовых реформ, значительно увеличивших власть королевского правительства над судебной системой. Наиболее известной из них стало создание примерно в 1176 году разъездных судов (eyres). Ездившие по стране королевские судьи обладали широкими полномочиями и решали различные типы дел. Но реформы Генриха включили и эффект Красной королевы. Общество стало участвовать в разрешении конфликтов по-новому, потому что судьям теперь приходилось создавать тип суда под названием «ассизы» и призывать к себе на помощь «двенадцать полноправных человек». Это уже отражено в «Кларендонской ассизе» 1166 года – в законодательном акте, предписывающем,

чтобы по отдельным графствам производилось расследование и по отдельным сотням через посредство двенадцати полноправных людей сотни и через посредство четырех полноправных людей каждой деревни под клятвой, что они будут говорить правду: есть ли в их сотне или в их деревне какой-либо человек, которого на основании фактических данных или по слухам обвиняют в том, что он разбойник, тайный убийца, или грабитель, или такой, который есть укрыватель разбойников, или тайных убийц, или грабителей.

Этот акт сыграл значительную роль в установлении системы присяжных, даже если предпосылками к ней уже был институт tithing. Также стоит отметить, что он делает упор на сборе доказательств, а не на определении вины. Ассиза еще не дает права «присяжным» права на объявление вины или невиновности, а только на предоставление информации. Право выносить вердикт придет позже.

Понятие разбирательства посредством «жюри равных» (jury of your peers) – ключевой элемент возникновения так называемого английского «общего права». Другой основной элемент, ассоциируемый с реформами Генриха, это идея о том, что законы создают судьи. Когда судьи разбирали дела, им приходилось интерпретировать существующие законы, часто размытые и допускающие различные толкования. Их постановления (прецеденты) о том, как следует толковать законы, и сами эти дела легли в основу новых законов. Зарождающаяся автономия того, что впоследствии стало юридической профессией в Англии, постановления представителей которых воплотились в общем праве, стала еще одним важным шагом на пути развития нового способа разрешения конфликтов. Она означала, что правитель не может по своей прихоти навязывать обществу произвольные законы, потому что его будут сдерживать нормы, проявляемые в виде власти представителей юридической профессии. Так действовал эффект Красной королевы, приводящий к еще более радикальным последствиям. Во-первых, что стало значительным шагом на пути ко всеобщему равенству перед законом, растущий авторитет судей также означал, что законы могут быть применимы ко всем и даже к королю. Во-вторых, он позволил судьям и далее расшатывать клетку норм, запрещать наиболее ограничительные практики, несовместимые по духу с устанавливаемыми законами. Как мы вскоре увидим, власть судей ярче всего проявилась в крахе феодальной системы.

То, что люди того времени уже задумывались о равенстве перед законом, свидетельствуют записи одного из разъездных судей и королевского казначея Ричарда Фитц-Нигеля. Как он пишет в своем «Диалоге о Палате шахматной доски» (как называлось казначейство того времени), опубликованном в 1180 году

лес имеет свои законы, основанные, как говорится, не на общем праве королевства, а на произвольном указе короля; поэтому то, что соответствует закону леса, называется не «справедливым» абсолютно, а «справедливым» согласно закону леса.

Король мог создавать законы. Но они были «произвольными», а не «справедливыми»!

Со стороны может показаться, что эти меры сыграли определяющую роль в усилении центрального государства за счет общества – например, за счет отъема судебной власти как у местных судов, так и у сеньоральных судов, контролируемых баронами. Однако на эту централизацию по-прежнему действовали два основных ограничения. Во-первых, реформы Генриха сдерживались нормами, а общее право означало, что решения судей в местных общинах создавали прецеденты для дальнейших решений, нравилось это правителю или нет. Это приводило к тому, что принимаемые законы не слишком отходили от преобладающих норм. Во-вторых, способность судов навязывать волю государства обществу была сильно ограниченной. Например, почти все судебные тяжбы и разбирательства инициировали обычные люди. Судья, заседавшие на ассизах и на квартальных сессиях, не имели независимых следственных полномочий. Им приходилось ждать, когда люди сами придут к ними, так что критическим было требование правосудия.

То, что способность государства возросла во многом благодаря обществу, не делает ее менее реальной. В подтверждение характера государственного строительства в коридоре, одновременно с этим усилилось исполнение законов (часто при критической роли общества), увеличилось предоставление общественных услуг и выросла бюрократическая способность государства. Последний пункт иллюстрирует увеличение количества сургуча, используемого английской канцелярией, личным штатом лорда-канцлера, одного из важнейших советников короля и «хранителя королевской печати». С конца 1220-х годов по 1260-е годы количество потребляемого сургуча выросло с 3,6 до 31,9 фунта в неделю. Такое десятикратное увеличение отражает десятикратное увеличение писем, которые необходимо было запечатывать, а это, в свою очередь, говорит об огромном росте государственного делопроизводства. Способность государства росла скачками и прыжками.

Эффект Красной королевы в действии: Великая хартия вольностей

Реакция общества на усиление государства продолжилась после проведения централизованных реформ Генрихом II и после восхождения в 1215 году на трон его сына Иоанна. Группа баронов, раздраженных тем, что им со стороны короля Иоанна казалось бесконечными требованиями налогов и попыток освободиться от накладываемых законами и нормами ограничений, восстала и захватила Лондон. Для переговоров Иоанн встретился с ними 10 июня в долине Раннимид на берегу Темзы, к западу от Лондона. Место переговоров имеет говорящее значение. Название «Раннимид» происходит от англосаксонских слов runieg («регулярная встреча») и mede («луг»). И в самом деле, Раннимид был одним из тех мест, где во времена правления Альфреда проходили собрания витана. Во время переговоров же бароны предъявили список так называемых Баронских статей. За последующие десять дней на их основе была составлена хартия (рукопись, документ), впоследствии получившая название Великой хартии вольностей.

Великая хартия вольностей легла в основание политических институтов Англии. В ней затрагивались различные темы: роль церкви; удержание заложников с целью влияния на валлийских и шотландских королей; роль французских советников Иоанна (документ предписывал их устранение). Но ее ключевые пункты были посвящены вопросам налогообложения без согласия и вопросам сдерживания короля законами и институтами. Важно то, что, хотя на принятии Великой хартии и настаивали некоторые восставшие бароны, король предоставлял ее «всем свободным людям нашего королевства» и призывать к ее соблюдению можно было «общину всей нашей земли». Что касается налогообложения и «незаконных» поборов, установленных Иоанном, то параграф 12 гласит:

Ни щитовые деньги, ни пособие не должны взиматься в нашем королевстве иначе как по общему согласию.

«Щитовыми деньгами» называлась денежная сумма, которую феодальный вассал выплачивал королю взамен исполнения военных обязанностей. Под «пособием» подразумевались другие феодальные платежи, которые вассал должен был выплачивать своему сеньору. Но хартия не просто ограничивает пособие, выплачиваемое феодалами королю. Параграф 15 уточняет: «Мы не позволим впредь никому брать пособие с своих свободных людей», кроме как по «обоснованным» причинам. Еще более поражает то, что хартия защищала и несвободных людей, то есть крепостных или вилланов. В следующем параграфе читаем:

Никто не должен быть принуждаем к несению большей службы за свой рыцарский лен или за другое свободное держание, чем та, какая следует с него.

Это означало, что вилланов защищали от увеличения трудовой повинности. Более того, при назначении штрафов вилланам следовало оставлять их «трудовой инвентарь». Вилланов также напрямую защищали от произвола королевских чиновников, поскольку параграф 28 гласил: «Ни констебль, ни другой какой-либо наш чиновник не должен брать ни у кого хлеб или другое имущество, иначе как немедленно же уплатив за него деньги». Здесь следует обратить внимание на фразу «ни у кого».

В целом Великая хартия старалась поддерживать участие народа в исполнении законов и в широком смысле, пусть и не идеально, добивалась равенства перед законом. Параграф 20 утверждает, что никакие штрафы не должны накладываться «иначе как на основании клятвенных показаний честных людей из соседей», а параграф 18 говорит, что

расследования… должны производиться только в судах своего графства. Мы сами… будем досылать двух судей в каждое графство четыре раза в год, которые вместе с четырьмя рыцарями каждого графства, избранными самим графством, должны будут проводить вассизы в суде графства.

Параграф 38 утверждает: «Впредь никакой чиновник не должен привлекать кого-либо к ответу лишь на основании своего собственного устного заявления, не привлекая для этого заслуживающих доверия свидетелей», а следующий уточняет:

Ни один свободный человек не будет арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо способом обездолен… иначе как по законному приговору равных ему или по закону страны.

Последний примечательный фрагмент хартии представлял собой механизм исполнения ее положений. Он предписывал создание совета из двадцати пяти баронов, и если четырем из них станет известно о том, что король или его советники нарушили какое-либо положение, то они могут «принуждать и теснить нас всеми способами… то есть путем захвата замков, земель, владений и всеми другими способами… за исключением личной неприкосновенности». Причем прибегать к таким действиям мог любой, поскольку далее говорится: «И любой, кто захочет, принесет клятву, что для исполнения всего вышеназванного будет повиноваться приказаниям вышеназванных двадцати пяти баронов».

Такой механизм контроля так и не был установлен, а бароны с Иоанном вскоре снова рассорились. Тем не менее принципы Великой хартии как критически важные политические принципы постоянно переутверждались последующими королями и собраниями, получившими название Великих советов. К 1225 году на Великом совете налоги формально утверждались «архиепископами, епископами, аббатами, приорами, эрлами, баронами, рыцарями, свободными держателями и всеми в нашем королевстве». Значимо то, что о налогах договаривались не только обычные представители элит, но и «рыцари и свободные люди». Кроме того, магнаты и рыцари принимали решение «от своего имени и от имени своих вилланов», что предполагает более широкое участие сообщества. В апреле 1254 года это участие продвинулось на очередной шаг. Впервые от каждого шира стали избираться по два рыцаря – так начала становиться система, продержавшаяся до принятия Акта о Народном представительстве в 1918 году. Слово «парламент», по всей видимости, впервые появляется в юридическом документе от ноября 1236 года, когда некое действие было приостановлено до следующего собрания парламента в январе 1237 года. В парламент, созванный мятежным бароном Симоном де Монтфором в 1264 году без разрешения короля, впервые были призваны по два жителя каждого городского «боро» (самоуправляемого города). И хотя Монтфор потерпел поражение, установленная им структура стала нормой, а собрание рыцарей и горожан получило наименование «Палата общин», от того же корня, что и слово «община» или «коммуна», с которым мы встречались в предыдущей главе^[28].

Именно в этот период рыцари и горожане стали также именно избираться, а не назначаться королевскими шерифами. К середине XIV века палата общин собиралась отдельно от палаты лордов – тем самым было положено начало двухпалатной системе, характерной особенности английской демократии.

На всем протяжении эволюции английского парламента мы, фигурально выражаясь, встречаем следы или отпечатки пальцев Красной королевы. Изначально основанный по образцу народных собраний англосаксов, парламент постепенно стал более влиятельным учреждением. Примечательно, что это происходило несмотря на развитие феодализма, в значительной степени усиливавшего деспотизм короля и элит, как в других частях Европы. Еще более примечательно то, что это происходило по мере роста способности государства, что подтверждается увеличением роли кодификации и исполнения законов, реорганизацией административной структуры королевства и усилением бюрократии (о чем говорит растущее потребление сургуча). Конечно, парламент XIV века не был демократическим институтом в том смысле, в каком мы его понимаем сегодня (даже если оставить в стороне тот факт, что он предназначался только для мужчин). Даже после 1290-х годов, когда члены парламента стали избираться, он предназначался только для достаточно богатых взрослых мужчин. Парламент продолжал оставаться органом более аристократической и привилегированной части общества. И все же дальнейшая мобилизация общества и институционализация его влияния в этот период подтверждают наше предположение о том, что Англия уже находилась в коридоре и двигалась по направлению к более способному государству и способному обществу, хотя и с заметными подъемами и спадами. Такой баланс сил коренился не просто в парламенте, но скорее в структуре общества, в его критической роли при исполнении законов и предоставлении общественных услуг и в том, что именно оно инициировало перемены.

Рассмотрим одно из существенных изменений, отраженных в языке Великой хартии вольностей, – в использовании слов «рыцари» и «вилланы». Феодальное общество было обществом достаточно жесткого и в высшей степени иерархического порядка: кто-то сражался, кто-то молился, кто-то трудился. Те, кто трудились – вилланы или крепостные, – определенно находились в самом низу, в ловушке наследственного подчинения. Отношение к ним людей того времени отражает современное значение слова villain – «злодей, негодяй». На практике это означало, что вилланы и их наследники были привязаны к земле конкретных землевладельцев и связаны различными типами социальных и экономических ограничений, таких как «повинности». В Англии XIV века к ним, например, принадлежал merchet – запрет вилланам вступать в брак без разрешения господина. Разрешение обычно давалось в обмен на определенную сумму денег. Согласно другому правилу (millsuit), вилланы были обязаны молоть свое зерно на мельнице своего господина. Tallage был более или менее произвольно назначаемым сбором, которым периодически облагались вилланы, обрабатывавшие землю господина. Безземельные вилланы не были исключением; с них взимался chevage. Возможно, самыми обременительными были трудовые повинности («барщина»), которые вилланы обязаны были выполнять бесплатно круглый год на земле господина. Этот комплекс феодальных институтов, удушающих свободу вилланов, начал разваливаться во второй половине XIV века, на волне последствий черной смерти – катастрофической эпидемии бубонной чумы, уничтожившей по меньшей мере треть населения Европы с 1347 по 1352 год. Уменьшение населения привело к острой нехватке рабочей силы и общей дезорганизации сельской жизни. Вилланы начали отказываться выполнять трудовые повинности и подчиняться целому спектру феодальных правил. Они отказывались молоть свое зерно на мельнице господина. Они не спрашивали разрешения жениться и выходить замуж. Суды отказывались исполнять старые правила. Вилланы отныне могли апеллировать к новой системе судов и судей, установленной Генрихом II, что подчеркивало критическую роль государства в модификации и установке норм. Землевладельцы были вынуждены устанавливать новые правила держания и аренды земли, которые к 1400 году заменили большинство старых правил о наследственной крепостной зависимости. Клетка норм феодального порядка постепенно разрушалась.

Возроптавший улей

Нидерландско-английский философ и сатирик Бернард де Мандевиль в 1705 году опубликовал поэму «Возроптавший улей», в которой сравнивал английское общество с пчелиным ульем. Его обитатели ведут «роскошную и вольную жизнь», и в нем наблюдается равновесие между государством и обществом.

Ни деспота не знал он власти,

Ни демократии напасти,

Им управлял король, чей трон

Законом был давно стеснен.

Но все же пчелы были недовольны, и хотя «ни у каких других пчел не было лучшего правительства», никакие другие пчелы при этом не были настолько «непостоянны и недовольны». Но отчего же общество «возроптало»? Рассмотрим известный случай деревни Суоллоуфилд в Уилтшире. В декабре 1596 года ряд жителей деревни собрались, чтобы записать своего рода небольшую конституцию, состоявшую из 26 резолюций. Согласно резолюции 25, «вся компания обещает встречаться раз в каждый месяц», то есть предполагались регулярные собрания с ведением протокола. Первая резолюция гласит:

Во-первых, постановлено, чтобы каждого выслушивали на нашем собрании одного за другим, и чтобы никто не прерывал другого в его речи, и чтобы каждый говорил, как если бы он встал первым и был первым по порядку, и чтобы можно было сопоставить глубину суждения каждого с разумными доводами.

Итак, каждого необходимо было выслушивать, не прерывая и стараясь понять глубину высказывания. Резолюция 11 предписывала записывать происходящее на собрание в «бумажной книге».

О чем же говорили содержательные резолюции? Это, по сути, были обычные законы, регулирующие плохие поступки, или, как говорилось в резолюции 25, «намеренные и злые грехи». В их число входили мелкая кража, злословие, хищение дров, гордыня, несогласие и высокомерие (резолюция 18); неподчинение и нарушение спокойствия (резолюция 15); прелюбодеяние и рождение внебрачных детей (резолюции 8, 13); опрометчивый брак (резолюция 20); укрывательство преступников (резолюция 21); осквернение дня отдыха (резолюции 22, 24) и пьянство (резолюция 23).

По этим резолюциям видно, что жители Суоллоуфилда считали свою общину самоуправляемой. Если бы они подождали, то получили бы помощь государства в деле обвинения и наказания. Но даже после широкой экспансии способности государства при Генрихе II большинство видов государственной деятельности добровольно начинали и исполняли местные общины. Например, хотя на каждую «сотню» приходилось по одному или двум констеблям и обычно в каждой деревне был младший констебль, им приходилось исполнять самые разнообразные функции. Они собирали местные налоги, содержали в порядке дороги и мосты, посещали ежеквартальные собрания и проводившиеся дважды в год ассизы. Дошедшие до нас судебные записи показывают, что поимка преступников и доведение дел до суда в очень большой степени было делом отдельных лиц и общин.

Возьмем для примера дело Джорджа Уэнема из Сассекса в начале XVII века. Однажды он проснулся и обнаружил, что из хлева рядом с его домом пропал боров. Он начал искать его по округе и в полумиле от дома нашел место, где недавно разделывали тушу. Везде была разлита кровь, а за кустами валялись внутренности и виднелись отпечатки копыт. Уэнем пошел по следам и пятнам крови, но ему пришлось остановиться, когда стемнело. Следы вели по направлению к дому Джона Марвика. Уэнем направился к местному младшему констеблю и попросил его обыскать дом Марвика. И хотя в конечном итоге были задействованы официальные лица, именно жертве требовалось провести всю первоначальную работу по обнаружению преступника, а часто и по поимке преступника. Если люди решали не задействовать правосудие, пресловутые колеса правосудия запросто могли остановиться.

Вернемся в Суоллоуфилд и подумаем, кем были люди, составившие эти резолюции? Они не были близкими родственниками (к тому времени группы родственников давно перестали играть такую роль в Англии). Они не были представителями местной элиты или духовенством. В этой местности было два крупных землевладельца, Сэмюел Блэкхаус и Джон Фиппс, но никто из них не присутствовал на собрании. Как не присутствовал и местный священник. Составители «Суоллоуфилдской конституции» были скорее теми, кого английские историки называют «людьми среднего сорта»; примерно теми же, кого в Кларендонской ассизе называют «полноправными людьми каждой деревни». Ни у кого не было достаточно дохода, чтобы попасть в список из одиннадцати налогоплательщиков Суоллоуфилда в парламентской декларации 1594 года. Это были люди, исполнявшие государственные обязанности на местах в конце XVI века. Они занимали административные должности присяжных заседателей, церковных старост, надзирателей за бедными и новые посты местных констеблей.

Такая оживленная гражданская деятельность не избежала внимания современников, таких как эрудит, дипломат и член английского парламента сэр Томас Смит. В 1583 году, чуть раньше принятия «Суоллоуфилдской конституции», Смит опубликовал трактат «De Republica Anglorum: Манера управления, или политика, государства Англии», один из самых известных аналитических трудов по елизаветинской Англии. Он отмечал: «Мы в Англии обычно делим наших людей на четыре сорта – джентльмены, горожане или граждане, йомены-ремесленники и рабочие». Четвертый сорт охватывал «поденщиков, бедных крестьян, купцов или торговцев без свободной земли, арендаторов, всяких ремесленников, таких как портные, сапожники, плотники, кирпичники, кладчики, каменщики и т. д. А в деревнях они обычно бывают церковными старостами, эль-коннерами и часто констеблями, чьи обязанности шире, чем общее благосостояние». Даже «рабочие» играли большую роль в местном самоуправлении, как и йомены, которые «имели свою часть» в «отправлении правосудия, исправлении нарушений, избрании на должности… и установлении законов». Признавая важность общественного отправления правосудия, Смит утверждал, что «всякий англичанин есть сержант, хватающий вора».