Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 46 страниц)

Преемственной чертой, связывающей имперскую эпоху с современной, является суть деспотизма – неспособность общества организовываться и влиять на принятие политических решений вне иерархии государства. Мао Цзэдун стремился к тому, чтобы Коммунистическая партия стала единственным средством политического участия, что означало эффективный контроль государства и политических элит над гражданами без обратного движения. Это трагическим образом выяснилось во время кампании «Пусть расцветают сто цветов» и во время культурной революции, когда периодически раздавались призывы к критике снизу, которая впоследствии жестоко подавлялась. Никакого голоса общества при коммунизме не подразумевалось.

В подходе Мао Цзэдуна к экономике тоже много преемственности с предыдущими периодами, особенно с учением Шан Яна о строгом контроле и регулировании экономической деятельности. Коллективизация сельского хозяйства под маской марксистской идеологии напоминает попытку внедрения колодезной системы полей тысячелетиями ранее, только с гораздо худшими последствиями. Насильственная коллективизация с индустриализацией в русле «Большого скачка» привела к голоду, унесшему целых 36 миллионов жизней.

Отношения Мао Цзэдуна и Коммунистической партии к бизнесу ни в чем не отличались от отношения Шан Яна, называвшего торговцев «хитрыми и коварными людьми». В сходном ключе мыслил Конфуций, заметивший, что «праведный человек понимает справедливость, низкий человек понимает выгоду». К торговцам и промышленникам относились примерно так же, как в императорском государстве, и им разрешили вступать в партию только в 2001 году. И только в 2007 году были приняты законы о частной собственности, позволившие сильнее защитить их имущество.

Рост под моральным руководством

Ситуация изменилась после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году. В результате борьбы среди представителей верхушки Коммунистической партии лидером партии и государства в 1978 году стал Дэн Сяопин. Он запустил процесс радикальной трансформации экономики, подготовив почву для последующего взрывообразного экономического расцвета. Неужели мы наблюдаем здесь резкий отход от прежних идей?

Несмотря на то, что в китайской экономике и политике после 1978 года появилось много новых элементов, и это важно признавать, существует и много заметных преемственных черт. Переход от политики Мао к политике Дэна во многом напоминает переходы от Тан к Сун или от Мин к Цин, которые также выражались в экономическом росте благодаря ослаблению контроля государства над экономикой и появлению дополнительного пространства для развития рынка и частного предпринимательства. Как и при более ранних переходах, экономические трансформации стали совместным результатом напора общества, все более тяготящегося из-за экономических ограничений, и решений элиты сменить контроль в духе Шан Яна на более конфуцианское отношение к экономике. Первую силу мы видим на примере быстрого промышленного роста 1980-х годов в городе Вэньчжоу провинции Чжэцзян, к югу от Шанхая. Еще в 1977 году, до реформ Дэна, печатный орган КПК – газета «Жэньминь жибао» жаловалась на «тревожащие признаки контрреволюционной реставрации в Вэньчжоу». В статье утверждалось:

Коллективизация обратилась вспять, и возникли частные фермы; появился черный рынок, коллективные предприятия потерпели крах, и на смену им пришли подпольные фабрики и подпольный рынок труда.

И в самом деле, по факту сельские реформы предшествовали проведенной в 1978 году либерализации сельского хозяйства под руководством Дэн Сяопина. В 1986 году Вэньчжоу получил статус «экспериментальной зоны», освободивший его от «текущих правил, постановлений и государственных политик». К тому времени 41 процент промышленного производства уже приходился на частный сектор (начиная с 1 процента в 1980 году). Встревоженные таким курсом, коммунисты поручили местным кадрам усилить лидирующую роль партии в экономической сфере; в результате были ограничены освещение новостей города и поездки в другие регионы. Если Коммунистическая партия не могла остановить то, что происходило в Вэньчжоу, то у нее не было желания рассказывать об этом всем. И она попыталась остановить развитие в этом направлении. Местные кадры активно пытались ограничить частный сектор – например, в ходе «кампании против буржуазного либерализма» 1986–1987 годов. И только в 1988 году Китайская коммунистическая партия признала частный бизнес более чем с семью работниками. До этого она делала вид, что все негосударственное производство – это «домашнее хозяйство». После того как Коммунистическая партия сняла контроль со всех аспектов экономики, произошел огромный скачок предпринимательства (большая часть контроля рухнула еще во время культурной революции, что сделало дальнейшие послабления неизбежными). В 1990 году Вэньчжоу учредил свою зону экспортной продукции и построил свой аэропорт. В этом случае реальная инициатива исходила от общества, а не от государства.

Тем не менее основной силой, задающей направление китайской экономики, в итоге стало влияние сверху вниз. Согласно Дэн Сяопину, политическая власть должна была сохраниться в руках Коммунистической партии, с большим, чем при Мао, упором на мораль. В действительности наблюдается поразительная параллель между меритократическим принципом, согласно которому Компартия привлекает к управлению государством лучшие таланты, и имперской бюрократией более ранних империй, также привлекавшей к управлению государством лучшие умы Китая. Под руководством партии эта система должна была создать достаточно пространства для развития экономики. В каком-то смысле она сработала блестяще. Китай стал второй по величине экономикой мира, и его эффектный рост – в среднем 8,5 процента с 1978 года – предмет зависти любого мирового лидера.

Также невозможно отрицать тот факт, что значительно улучшились экономические возможности и стимулы. Китай стал обществом предпринимателей, и несколько основателей и менеджеров самых успешных китайских корпораций, включая Джека Ма из «Алибабы», происходят из скромной среды провинциальных городов (девять из десяти китайских бизнесменов родом из провинциальных городов, и только один родом из одного из шести крупнейших городов – Пекина, Шанхая, Гуанчжоу, Шэньчжэня, Чунцина и Чэнду). Китай точно не смог бы достичь подобного уровня развития за четыре десятилетия без такого расширения возможностей и стимулов. И все же это деспотический рост под эгидой государства и в зависимости от прихоти государства; невозможно быть уверенным, что моральное лидерство Коммунистической партии всегда будет указывать в направлении продолжительного экономического роста. Всегда есть вероятность, что необузданной властью воспользуются для личной выгоды и уничтожения потенциала экономического роста. То, как использование власти в личных целях может подорвать инициативы, иллюстрирует закрытие рынка Сюшуй в Пекине в 2004 году. Это был процветающий рынок под открытым небом, спонтанно образовавшийся в 1985 году, когда правительство ослабило регуляцию торговли и рынков. К 2004 году он стал одной из самых оживленных торговых точек города; его ежедневно посещали от 10 до 20 тысяч человек, а оборот составлял 12 миллионов долларов. В том же году чиновники решили закрыть рынок и перенести его в закрытое место. Новое место построил и владел им новый предприниматель с нужными политическими связями, который выставлял на аукцион право заниматься коммерцией на этом рынке. Одна из ставок достигала 480 тысяч долларов. По сути, подобно тому как императоры династии Мин поступили с торговцами солью, чиновники экспроприировали имущественные права старых держателей палаток и перевели их в нечто совершенно другое. Нет причин не предполагать, что некоторую выгоду получили и представители местной администрации.

Другой недавний пример того, как политические факторы блокируют экономическую деятельность, – пример «поселковых и деревенских предприятий» (ПДП). ПДП были инновацией в 1980-х годах и представляли собой преимущественно частный бизнес, но часто во владении местных чиновников. Предпочтительное среди экономистов объяснение успеха такого устройства заключалось в том, что в силу несовершенства китайских институтов, коалиция с местными чиновниками позволяет предпринимателям защищать свои права на собственность. Но начиная с середины 1990-х ПДП начали приходить в упадок, а к следующему десятилетию полностью исчезли. Причиной тому, по всей видимости, стал не естественный переход к более эффективной экономике, а тот факт, что национальные политики сделали выбор в пользу более крупных государственных предприятий, которым не нужно конкурировать с преимущественно сельскими ПДП. ПДП было приказано сосредоточиться на сельских делах, и им ограничивали кредиты. Их вытеснили политическим решением. Это лишь одна из граней более общей проблемы – права на собственность в Китае до сих пор определяются политикой, и там нет ни независимой судебной системы, ни попыток применения закона в равной степени к политическим элитам, как это было и в императорскую эпоху. Остается надеяться на то, что моральное лидерство Политбюро КПК или, что лучше, связи с нужными чиновниками не исчезнут слишком резко. Чтобы поддерживать свои права на собственность, предпринимателям приходится становиться частью государства и поддерживать с ним хорошие отношения, точно так же как это делали коммерсанты эпохи Цин. Это помогает объяснить невероятное расширение Компартии в последние двадцать лет. Многие ведущие бизнесмены, включая Джека Ма, – члены партии.

Согласно другой параллели с прошлым, коммунистическое государство продолжает опасаться волнений и политической нестабильности. В 2005 году, когда провинции сотрясало недовольство сельских жителей, Коммунистическая партия ответила на это упразднением налога на землю – примерно так же, как цинское правительство заморозило номинальные суммы земельного налога в 1713 году. Крупной проблемой цинского государства была невозможность собирать достаточно налогов для предоставления общественных услуг. Пока что быстрый экономический рост решал эту проблему и позволял китайскому государству широкомасштабное создание новой инфраструктуры. Но что случится, когда экономический рост замедлится? Компартия построила свою легитимность на продолжительном экономическом росте и на своем моральном лидерстве. Ее нынешний генеральный секретарь Си Цзиньпин любит цитировать Конфуция и сравнивать себя с Полярной звездой. Но все может измениться, особенно если Си Цзиньпина и китайское руководство перестанут почитать так, как они ожидают. Вполне правдоподобна вероятность того, что экономический рост и сопровождающая его социальная трансформация будут объявлены факторами политической дестабилизации и партия сделает крутой поворот в ущерб экономическим переменам, поскольку они будут сочтены политической угрозой. Например, реформы Дэн Сяопина едва не были обращены вспять после протестов на площади Тяньаньмэнь 1989 году; тогда коммунистическая элита порицала экономические реформы и социальные изменения, внесенные ими в продемократическое движение.

Конечно, можно надеяться, что Китай в конечном итоге перейдет к обществу, менее обеспокоенному ростом и порядком, и в большей степени обеспокоенному свободой и большей надежностью. Известный аргумент в социологии, который иногда называют «теорией модернизации», предполагает, что по мере того, как государство богатеет, оно становится свободнее и демократичнее. Можем ли мы ожидать подобной трансформации от Китая? Вряд ли. Почти две с половиной тысячи лет путешествия по деспотическому пути, вдали от коридора, подразумевают, что смена направления вряд ли будет плавной, и любая надежда на «конец истории» в Китае, скорее всего, останется фантазией. (Свидетельства других стран также не поддерживают оптимистический настрой теории модернизации.)

Если модернизация автоматически не порождает свободу, то можно ли надеяться, что модель, установленная Китайской коммунистической партией, обеспечит глубокие инновации в экономике, организованной по деспотическому принципу? Может ли она проводить инновации без свободы? Может ли она направлять ресурсы в такие области, как искусственный интеллект, чтобы получить инновационные преимущества? Исторические свидетельства заставляют предположить, что нет – по крайней мере, когда дело касается разнообразных и продолжительных инноваций. Отсутствие автономного общества и широких возможностей со стимулами не означает отсутствие всякого роста. Китаю удалось достичь быстрого роста, даже если инвестиции и индустриализации основывались на существующих технологиях. Такая ситуация не означает полного отсутствия инноваций и технологического прогресса; об этом говорят как собственная история Китая в эпоху династии Сун, так и ранние успехи Советского Союза. Советский Союз не только взрастил некоторых из лучших в мире математиков и физиков, но и осуществил важный технологический прорыв в ряде областей, в немалой степени в военных технологиях и в космической гонке. Даже Северная Корея, несмотря на ее методы контроля над обществом и экономикой в духе Шан Яна, смогла произвести некоторые высокотехнологичные виды оружия. И все же во всех этих случаях успехи явились ответом на требования государства и следствием сосредоточенности на хорошо поставленных проблемах в узких областях (и в немалой степени благодаря переносу и копированию существующих где-то в другом месте технологий). Разнообразные и продолжительные инновации во многих областях, необходимых для будущего роста, зависят не от решения существующих проблем, но от воображения и придумывания новых. А это требует автономии и экспериментирования. Можно произвести огромное количество ресурсов (и собрать множество данных для приложений с искусственным интеллектом), можно приказать людям работать не покладая рук, но невозможно приказать им быть креативными. Креативность – ключевой элемент устойчивых инноваций, и она критически зависит от большого количества индивидуальных экспериментов, нестандартного мышления, нарушения правил, частых неудач и редких удач – то есть от того, что мы видели в главах 5 и 6 среди бурного, неорганизованного и социально подвижного населения итальянских городов-государств и среди предпринимателей промышленной революции. Но как воссоздать такую среду без политической свободы? Что, если вы в своих экспериментах перейдете дорогу кому-то влиятельному или пойдете наперекор идеям, которые поддерживает партия? Что, если вы нарушите правила? Лучше не экспериментировать.

Именно такой тип инноваций, основанных на экспериментировании, риске и нарушении правил, ускользал от советских составителей планов на протяжении семидесяти лет и до сих пор оказывается не по зубам китайской экономике. Можно вливать ресурсы в патенты, университеты, новые технологии и даже предлагать огромные награды за успех (для некоторых советских ученых премии были способом оставаться в живых). Но этого недостаточно, если вы не можете повторить бурную, беспорядочную и непослушную природу настоящего экспериментирования, а ни одному обществу вне коридора этого до сих пор не удавалось.

Китайский рост вряд ли прекратится в ближайшие несколько лет. Но, как и в случае других примеров деспотического роста, его фундаментальный недостаток заключается в недостатке широкомасштабного экспериментирования, рисков и инноваций. Как и во всех предыдущих случаях, в этом он вряд ли добьется успеха.

Свобода с китайскими характеристиками

Свобода при деспотизме не произрастает легко. Современный Китай – не исключение. Если Гонконг и Тайвань, очень близкие к Китаю и имеющие тот же культурный контекст, породили требующие политической свободы общества, Китай пошел в другом направлении. Пока мы трудимся над этой книгой, китайское правительство испытывает проект «системы социального кредита». За каждым гражданином Китая будет вестись наблюдение, и каждому будет выставляться определенный счет «социального кредита». Мониторингу предполагается подвергать все действия онлайн, но правительство также устанавливает 200 миллионов камер с функцией распознавания лиц по всей стране, как это иллюстрирует фотография площади Тяньаньмэнь в сердце Пекина. В своей антиутопии «1984» Джордж Оруэлл написал ставшую известной фразу «Большой Брат следит за вами». В 1949 году это было технологической фантазией (или кошмаром). Но сейчас это уже не просто фантазия или дурной сон. Человеку с высоким социальным кредитом будут оказываться особые услуги в отелях и аэропортах, ему будет легче получить кредит в банке, доступ в элитные университеты, престижную работу. Как утверждает пропаганда,

система позволит заслуживающим доверие людям свободно перемещаться под небом, но нарушителям будет сложно сделать даже один-единственный шаг.

Но насколько свободно? Купить алкоголь в супермаркете – плохая идея, потому что при этом вы потеряете несколько очков. Очки также вычитаются, если ваш родственник или друг сделал нечто неодобряемое властями. На счет влияет также выбор пары или супругов. Если вы сделаете нечто, что не понравится Коммунистической партии, то вас изолируют от общества. Вы не сможете путешествовать, не сможете арендовать автомобиль или квартиру или даже устроиться на работу. Все это похоже на клетку, созданную не нормами, а бдительным оком государства.

Яркая иллюстрация ментальности социального кредита и ее значение для свободы – ситуация на западе Китая, в регионе Синцзян, где проживают миллионы уйгур-мусульман. Уйгуры постоянно подвергаются дискриминации, репрессиям и массовым арестам; среди них же используются самые строгие методы надзора. Теперь им приходится мириться с присутствием в своих домах «больших братьев и сестер», следящих за каждым их словом и поступком. Первая волна социальных наблюдателей пошла в 2014 году, когда в Синьцзян было направлено около 200 000 членов коммунистической партии, чтобы «посещать людей, действовать во благо людей и сводить воедино сердца людей», даже если сами уйгуры встречали их так, как горожан, посылаемых в провинцию Мао Цзэдуном во время культурной революции. В 2016 году была направлена вторая волна – 110 000 наблюдателей в качестве авангарда кампании «Едины как одна семья»; их размещали в домах уйгуров, родственники которых были заключены под стражу или убиты полицейскими. Третья волна в количестве одного миллиона была послана в 2017 году. По утрам братья и сестры вместе поют перед местными отделениями Китайской коммунистической партии и усердно посещают информационные занятия, на которых им рассказывают о «Новом Китае» в понимании генерального секретаря Си Цзинпиня.

Уйгуров постоянно проверяют на предмет лояльности. Хорошо ли они говорят по-китайски? Есть ли у них дома молельный коврик и преклоняют ли они колени по направлению к Мекке? Используют ли в своей речи мусульманские приветствия (вроде «ас-саляму алейкум»)? Имеют ли при себе копию Корана? Что они делают на Рамадан?

Для большинства «свобода с китайскими характеристиками» – вовсе никакая не свобода.

Глава 8. Сломанная Красная королева

История ненависти

Манодж и Бабли допустили в 2007 году ужасную ошибку: они влюбились. Они были родом из деревушки Кароран в штате Харьян на северо-западе Индии. Манодж бросил школу и устроился на работу помощником в мастерской электронной техники. Бабли посещала местную школу для девочек через дорогу. Они познакомились в мастерской, и если влюбились не с первого взгляда, то достаточно быстро. Бабли принесла ему на починку свой совершенно рабочий мобильный телефон, а когда он спросил зачем, ответила: «Конечно же, с ним ничего не случилось. Я просто захотела снова повидаться с тобой».

Манодж и Бабли принадлежали к одной касте, или «джати», – «банвала-джат». Джатов в Индии причисляют к так называемым «другим отсталым классам». Само по себе это не проблема. Для кастовой системы Индии характерна строгая эндогамия, то есть принадлежащие к одной касте должны заключать браки между только собой. Но внутри каст также существуют ограничения, и проблема Манодж и Бабли заключалась в том, что они принадлежали к одной «готре», или клану. Клан – это родственная группа. Согласно индийским законам нет никаких препятствий к браку между Маноджем и Бабли, но в Индии есть вещи посильнее закона.

Решив сбежать и заключить брак тайком, Бабли с Маноджем нарушили такое древнее правило кастовой системы, что оно зафиксировано еще в трактате о государственном управлении «Артхашастра», написанном Каутильей примерно в 324 году до н. э. Каутилья был советником и стратегом Чандрагупты Маурьи – правителя, создавшего первую великую империю Маурьев на севере Индии. В разделе, посвященном различным обязанностям и ответственностям разных каст, Каутилья утверждает, что «в обязанности главы семьи входит следующее: зарабатывать пропитание посредством своего ремесла; сочетаться браком с женщиной, принадлежащей к той же варне, но не к той же готре».

Под «варной» Каутилья подразумевает одну из четырех главных групп индийского общества: брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры. К той или иной варне принадлежат большинство индийцев, и принадлежность передается от родителей детям. Каутилья очень четко определяет обязанности различных варн:

Обязанности брахманов следующие: учиться, обучать, исполнять предписанные им ритуалы, проводить ритуалы для других, дарить и принимать дары.

Обязанности кшатриев следующие: учиться, исполнять предписанные им ритуалы, зарабатывать на жизнь оружием [военным ремеслом] и защищать все живое.

Обязанности вайшьев следующие: учиться, исполнять предписанные им ритуалы, обрабатывать землю, выращивать скот и торговать.

Обязанности шудр следующие: служить дваждырожденным [то есть, представителям трех высших варн] либо заниматься экономической деятельностью [такой как обработка земли, выращивание скота и торговля], ремеслом или развлечением [например, быть актерами или певцами].

Только представители первых трех варн считались «дваждырожденными» и допускались к определенным религиозным церемониям. Внизу этой иерархии находились шудры, которые должны были прислуживать старшим варнам и выполнять черную и второстепенную работу (например, развлекать). Возможно, что варну шудр изначально составляли народности, покоренные мигрировавшими в далеком прошлом в Индию индоарийцами и смешавшиеся с их обществом. На вершине иерархии находились брахманы – варна жрецов, специализирующаяся на обучении и на религиозных церемониях. Далее шли кшатрии – в основном воины и солдаты, – а за ними вайшьи, занимавшиеся коммерцией, производством и сельским хозяйством. Вне этой системы, на самом дне общества, находились люди, называемые «неприкасаемыми», или «далитами»; в настоящее время их более формально называют представителями «зарегистрированных» («списочных») каст или племен.

«Джати», подразделения внутри варн, представляют собой группы, которых, собственно говоря, вернее всего называть «кастами». Джат – это как раз «джати». Всего в Индии насчитывается около 3000 «джати», и каждая относится к какой-либо варне. Так, например джати джат, к которой принадлежали Манодж и Бабли, относится к шудрам, или, согласно современному определению, к «другим отсталым классам».

Такая историческая социальная организация не уникальна для Индии. Как мы видели, средневековая Англия также была «упорядоченным» обществом, и историки часто делят его на три сословия: тех, кто молился, тех, кто сражался, и тех, кто работал. Они грубо соответствуют брахманам, кшатриям и вайшьям/шудрам. Люди также получали прозвища (позже фамилии) по роду своих занятий, что, как мы увидим, является ключевой частью индийской кастовой системы. Если человек был кузнецом в Англии XIII века, его, скорее всего, звали Смит («кузнец»); если он изготавливал бочки, то Купер («бондарь»), если выпекал хлеб, то Бейкер («пекарь»). Сын Смита, скорее в сего, также был кузнецом. Британский историк Ричард Бритнелл даже использовал данные о фамилиях, чтобы определить, насколько экономически разнообразной была средневековая Англия. У него не было экономических данных, а только данные о фамилиях из налоговых записей, но это оказалось одно и то же. Если знать фамилии людей, то можно узнать и их род занятий и, следовательно, получить представление об организации экономики. Со временем фамилии сохранялись, но, как мы видели в главе 6, их связь с родом занятий постепенно пропадала по мере социально-экономического развития. Одна из причин такого расхождения фамилий и занятий заключалась в том, что эта связь никогда не была институализована так, как в Индии. В частности, она не находила отражения в религии и в характере государства.

О том, что кастовые различия сохраняются в Индии и поныне, ярко говорит тот факт, что нормы, записанные Каутильей почти 2500 лет назад, соблюдаются до сих пор. Но кто и как следит за их исполнением? Манодж и Бабли должны были предстать перед судом в Катхале, потому что родственники Бабли обвинили Мануджа в ее похищении. Им пришлось заявить, что они официально поженились и что никакого похищения не было. К удивлению Бабли, туда же явились ее брат Суреш и двоюродный брат Гурдев. Откуда они узнали о судебном разбирательстве? Потом появились и двое других двоюродных братьев. Манодж с Бабли предвидели, что возникнут проблемы, и по совету адвоката они попросили защиты полиции. После слушания дела полицейские отвезли их до автобуса на Чандигархи, где они поженились и где прятались от своих не одобряющих этого поступка родственников. На автобусной остановке в Пенове они снова увидели кое-каких родственников. В полиции поняли, что опасность не выдумана, и двое полицейских сели с Маноджем и Бабли, чтобы проследить за их безопасностью. Двое двоюродных братьев также сели в автобус. Другие сидели в машине. Автобус поехал, но в городе Пипли полицейские сказали, что это граница их юрисдикции и что им придется выйти. Манодж с Бабли остались одни. В отчаянии они забежали в автобус, идущий в Дели; двоюродные братья последовали за ними. На стоянке для оплаты перед городом Карналом серебристый джип «махинда-скорпио» перекрыл дорогу автобусу. Манодж с Бабли вывели из автобуса и усадили в машину. После этого их не видели. Их распухшие искалеченные трупы со связанными ногами вытащили из канала Малый Балсаманд.

Вроде бы ни у кого не должно было оставаться сомнений в том, что Манодж и Бабли – жертвы, но местный совет касты постановил подвергнуть остракизму семью Маноджа. Никому в деревне не дозволялось общаться с его родственниками или продавать им что-либо. За нарушение этого правила полагался штраф в 25 тысяч рупий (350 долларов) и остракизм со стороны других жителей деревни.

Индия в клетке норм

В эволюции индийских государства и общества клетка норм – это тема, достойная отдельного обсуждения. Если в Афинах и в Европе эффект Красной королевы не только способствовал развитию государства и общества, но и ослаблял в процессе клетку норм, то в Индии ничего подобного не происходило. Укрепление кастовой системы и подчинение государства ее строгой иерархии фрагментировало общество и заставило его враждовать с самим собой. Общество никогда не бывает монолитным единством, и его внутренние конфликты и порождаемое ими неравенство играют центральную роль в политике государства. Красная королева переоформляет раздробленность внутри общества благодаря его состязанию и сотрудничеству с государством; как мы видели на примере Великобритании XVIII века, при расширении способности государства общество по-новому осознавало себя, разрабатывало новые формы организации и предъявляло более общие требования. Кастовая же система порождала такие фрагментацию и раздробленность, какие не позволили развиться подобным явлениям в Индии; там общество не могло организоваться и следить за государством, и там не было никакой динамики Красной королевы, заставляющей общество по-новому осознать себя, даже несмотря на то, что этот полуостров имеет богатую историю общественного участия в политике. Так получилось, потому что политическое участие основывалось на кастовом принципе и само государство поддерживало и укрепляло кастовую систему; кастовое самосознание постоянно подкреплялось – с отвратительными последствиями для свободы.

Кастовая система не просто объясняет отсутствие политической свободы в Индии. Она также помогает понять и бедность страны. Тот факт, что люди вынуждены заниматься ремеслом согласно своему статусу, в очень огромной степени ограничивает социальную мобильность и инновации. Но это только видимая верхушка огромного айсберга неравных возможностей и стимулов, порождаемых системой, основанной на жесткой социальной иерархии и доминировании в каждом уголке общественной жизни. Даже несмотря на то, что Индия является демократией с 26 января 1950 года, а в 1990-е годы в ней была проведена «либерализация» экономики, в ее обществе по-прежнему доминирует кастовое мышление с огромным множеством ограничивающих, разделяющих и иерархичных норм, лишающих государство большей части его способности и нисколько не способствующих повышению интереса к помощи беднейшим гражданам.

Чтобы все это лучше понять, начнем с самого дна иерархии, с «далитов».

Разбитые люди

Что же именно значит слово «далит»? Его нет у Каутильи, потому что оно сравнительно недавнего происхождения. Далитов раньше называли «неприкасаемые». Термин «далит» придумал великий индийский государственный деятель Б. Р. Амбедкар, который после обретения независимости в 1948 году помог составить первый вариант конституции Индии. Буквально это слово обозначает «разбитый, сломанный». Но откуда взялось понятие «неприкасаемых»?

Смысл термина «неприкасаемые» совершенно понятен – это люди, к которым нельзя прикасаться. Для представителей высших каст прикоснуться к «далитам» – это загрязнение, устранить которое можно только ритуальным очищением. Как выразился один рабочий-далит из района Ахмадабада в штате Гуджарат, опрошенный в 1998 году представителями организации Human Rights Watch,

когда мы работаем, нас просят не подходить близко к ним. В чайных держат отдельные стаканы и заставляют нас мыть их после себя и самим уносить подносы. Мы не можем входить в храмы. Мы не можем пользоваться водопроводными кранами для высших каст. Нам приходится ходить за водой за километр отсюда… Когда мы просим правительство предоставить нам права, чиновники муниципалитета угрожают уволить нас. Поэтому мы молчим. Вот что происходит с людьми, которые требуют прав.