Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 46 страниц)

Но отношений и гарантий недостаточно, если между партнерами коалиции нет доверия, и здесь важное значение имеют символические жесты, свидетельствующие о компромиссах. Здесь и сыграли свою критическую роль лидерские качества Нельсона Манделы. Один из знаменательных эпизодов произошел 24 июня 1995 года, в день финала проводимого в ЮАР чемпионата мира по регби 1995 года. Национальной сборной ЮАР «Спрингбокс» тогда впервые позволили выступать после отмены объявленного режиму апартеида международного бойкота, и ей предстояло провести решающий матч со всеобщими фаворитами – новозеландской командой «Олл Блэкс». Команду «Спрингбокс» ассоциировали с апартеидом, и на их форме был изображен символ африканеров, столь ненавидимый чернокожим населением. Все думали только о том, как президент новой, избавившейся от апартеида Южной Африки исполнит свои обязанности главы государства в этот день. Как оказалось, он справился блестяще. Нельсон Мандела, продолжая свою политику преодоления злобы и недоверия и примирения между черным большинством и белым меньшинством, появился на публике облаченный в регбийку «Спрингбоков» с номером шесть капитана сборной, Франсуа Пиенара. Присутствовавшие на стадионе шестьдесят три тысячи болельщиков, шестьдесят две тысячи из которых были белыми и преимущественно африканерами, едва поверили своим глазам. Возможно, вдохновленные великодушным жестом Манделы, «Спрингбоки» вопреки всем ожиданиям вырвали победный гол в дополнительное время. Когда Пиенара спросили, каково это – иметь сильную поддержку 63 тысяч человек, он ответил: «У нас сегодня была поддержка не 63 тысяч южноафриканцев. У нас была поддержка 42 миллионов». Вручая кубок Пиенару (как это показано на фотографии на вкладке), Мандела сказал:

Благодарю вас за все, что вы сделали для нашей страны.

Пиенар, нисколько не смутившись, ответил:

Мистер президент, это ничто по сравнению с тем, что для нашей страны сделали вы.

Двери в коридор

Итак, мы рассмотрели роль, которую сыграла коалиция при поддержке АНК в переходе Южной Африки в коридор. Второй критический фактор – это положение страны относительно коридора.

Единственный способ достичь устойчивой свободы – это перейти в коридор и создать баланс, необходимый для строительства Обузданного Левиафана. Свобода не может процветать ни без государства, ни под игом Деспотического Левиафана. Но нет универсального способа постройки Обузданного Левиафана, как нет и единственных дверей в коридор. Перспективы каждой страны определяются ее уникальной историей, типами коалиций и возможными компромиссами, а также точным балансом власти между государством и обществом. Например, для Отсутствующего, Деспотического или Бумажного Левиафана существуют очень разные возможные пути, ведущие в коридор, как показано на схеме 6.

Нациям с Деспотическим Левиафаном легче всего войти в коридор, укрепляя свои общества (или разрабатывая новые способы сдерживания и ослабления своих государств), как это показывает на схеме стрелка, обозначенная как Путь 1. Такова была ситуация в Южной Африке, в которой доминировала мощная белая экономическая элита и где существовали одни из самых эффективных государственных институтов на континенте. Проблема ЮАР заключалась в необходимости мобилизации общества и в обретении им способности состязаться с властью, что и достигли АНК и движение чернокожих рабочих.

Но такая проблема не стоит перед обществом с Отсутствующим Левиафаном; дальнейшее укрепление общества и ослабление государства только ухудшат ситуацию. Путь 2 на схеме направлен в направлении другого из возможных входов в коридор – в данном случае в сторону усиления государства.

Наконец, государства, находящиеся в нижнем левом углу, к которым принадлежат многие Бумажные Левиафаны, а также общества вроде народности тив с ограниченной государственной способностью и без институционализированных способов проявления силы со стороны обществ, сталкиваются с еще более сложной ситуацией. Эти страны не могут войти в коридор либо усилив власть государства, либо усилив власть общества по отдельности, потому что поблизости от них нет коридора. Для вхождения в коридор они должны одновременно усиливать способность своего государства и способность своего общества, как это демонстрирует Путь 3. Один из способов такого перехода, как мы обсудим ниже, – воспользоваться мобилизационным эффектом, описанным в главе 11, то есть позволив обществу стать сильнее в ответ на усиление способности государства и наоборот.

Теперь мы обсудим, как работают эти разные пути, какого типа коалиции и компромиссы необходимы для поддержания движения в сторону коридора и как двери в коридор закрываются, когда такие коалиции невозможно сформировать.

Схема 6. Двери в коридор

Строительство на железной клетке

Южная Африка – пример Пути 1, когда основной конфликт представляет собой противостояние общества, представленного в данном случае черным большинством страны, и экономических элит, контролирующих институты государства. Состав элит и характер их власти может сильно отличаться в других Деспотических Левиафанах с важными последствиями для типа коалиции, которую нужно будет сформировать на Пути 1. В Японии начала ХХ века, как и во многих других обществах, наиболее влиятельными элементами в элите были высокопоставленные бюрократы (чиновники) и военные офицеры, даже если компанию им желали составить и представители большого бизнеса. Япония сделала поворот в сторону большего деспотизма, построив в начале ХХ века свою версию «железной клетки» на основе растущего влияния военных, верхние эшелоны которых серьезно противостояли любым попыткам отойти от политики с доминированием элиты. Эти группы возвышались над обществом благодаря своему контролю над армией и флотом, близости к императору и чиновникам вокруг него и принятой на вооружение политической философии кокутай – проявления «национального японского духа». Такое их доминирование усилилось в годы войны, последовавшей за японским вторжением в Маньчжурию. Но из-за сокрушительного поражения Японии во Второй мировой войне, последовавшего за американскими ядерными бомбардировками Хиросимы и Нагасаки в 1945 году, положение неизбежно должно было измениться. Могли ли для Японии открыться двери в коридор после того, как военно-бюрократический комплекс утратил влияние над ней?

Когда 30 августа 1945 года на военно-морскую базу Ацуги прибыл генерал Дуглас Макартур, все еще сохранялась неопределенность. Макартур был настроен оптимистически и полагал, что ему удастся каким-то образом превратить Японию в демократию по американскому образцу. К тому времени Макартур и его советники уже разработали примерный план реформирования японских институтов и политики. В 1944 году правая рука Макартура, военный секретарь и бригадный генерал Боннер Ф. Феллерс, составил документ, озаглавленный «Ответ Японии», в котором пророчески писал:

Только в результате полной военной катастрофы и последующего хаоса японский народ лишится иллюзий и освободится от своих фанатических представлений о том, что они высшая раса, которой предопределено стать повелителями Азии…

Массы осозна́ют, что банда милитаристов предала их священного императора и довела их Сына Небес, Божественного правителя империи, до самого края пропасти самоуничтожения. Предателям императора не место в Японии. Когда придет это осознание, консервативные, толерантные элементы Японии, давно существовавшие в тени, возможно, решат действовать самостоятельно.

Независимая японская армия, подотчетная только императору, – постоянная угроза миру.

Итак, необходимо было не только полностью разгромить Японию, но и полностью демилитаризовать ее. Именно к этому и приступили Соединенные Штаты. Макартур лично собрал команду американцев для составления конституции Японии. Статья 9 этой конституции, согласно которой и распускались японские военные силы, гласит:

Японский народ на вечные времена отказывается от войны как суверенного права нации, а также от угрозы или применения вооруженной силы как средства разрешения международных споров. Никогда впредь не будут создаваться сухопутные, морские и военно-воздушные силы, равно как и другие средства войны. Право на ведение государством войны не признается.

Следующей целью стала идеология кокутай, рассматриваемая как источник японской международной агрессии. Но Макартур и Феллер решили, что японцы не могут править сами собой и что им необходим император. Поэтому они воздержались от того, чтобы обвинять императора Хирохито в военных преступлениях. Не попытались они и лишить его трона, а вместо этого просто потребовали, чтобы император отказался от своих претензий на божественность. Император согласился. В свое новогоднее послание, опубликованное 1 января 1946 года, он включил следующий отрывок:

Узы между мной и моим народом всегда основывались на взаимном доверии и уважении. Они не зависят от каких бы то ни было легенд и мифов. Также они не постулируются на основе ложного убеждения в божественности императора, как и в том, что японцы превосходят другие расы и что им предопределено править миром.

Но в соответствии с выраженной в «Ответе Японии» Феллера мыслью о том, что японцам необходимы сильные лидеры, Соединенные Штаты начали сотрудничать с высокопоставленными представителями военных кругов и бюрократии, включая тех, кто играл ведущую роль в японском военном кабинете.

Показательна в этом отношении карьера Нобусукэ Киси, которого более всех других можно назвать архитектором послевоенной политической системы Японии. В межвоенные годы Киси проявил себя как блестящий бюрократ со строгими политическими взглядами; он проповедовал идеи вертикального менеджмента, в том числе разработанные Тейлором методы контроля рабочих, и утверждал, что лучше всего для Японии подходят политико-экономические методы нацистской Германии. Позже он установил еще более тесные связи с военными и чиновниками, призывая к «тотальной войне» в целях усиления влияния Японии в регионе. Возвышение Киси совпало с японским вторжением в Маньчжурию и установлением в ней марионеточного режима Маньчжоу-го. Этот режим беспощадно эксплуатировал ресурсы региона, что позволило приступить к быстрой военной индустриализации, архитектором которой стал Киси. Он участвовал в экспроприации частных акционеров крупнейшей азиатской корпорации того времени, Южно-Маньчжурской железной дороги, передав их акции в руки оккупировавших этот регион военных. В 1935 году его назначили заместителем министра промышленного развития Маньчжоу-го, и он занимался организацией ее государственной экономики, в большой степени полагающейся на систематическое принуждение и эксплуатацию китайских рабочих.

Его звезда взошла еще выше, когда в 1940 году его назначили министром в японском правительстве и он сблизился с генералом, а позже премьер-министром Хидэки Тодзе. Он поддержал объявление войны Великобритании и США и был одним из разработчиков программы использования рабского труда корейских и китайских рабочих на японских фабриках и шахтах во время войны. После поражения Японии его арестовали как военного преступника класса «А», и он три года провел в тюрьме, но в отличие от Тодзе и других высших руководителей Японии военного периода, он не предстал перед трибуналом за военные преступления (Тозде и некоторых других обвиняемых осудили и повесили).

В канун Рождества 1948 года Киси освободили, и он почти сразу же вернулся в политику. Он постоянно критиковал справа деятельность послевоенного премьер-министра Япони Сигэру Есиды, который сам не был либералом. Отчасти чтобы одержать верх над Есидой, он в 1955 году основал Либерально-демократическую партию, до сих пор доминирующую в японской политике. Сам Киси занимал пост премьер-министра в 1957–1960 годах. Многие из его протеже, включая Хаято Икэду, сыграли ведущую роль в политике и экономике Японии, в частности в осуществлении реформ в области промышленности, сформулированных министерством международной торговли и промышленности. Икеда, например, стал главным архитектором послевоенной индустриализации Японии и премьер-министром после Киси. Влияние Киси на японскую политику ощущается не только в сохраняющемся доминировании Либерально-демократической партии. Его внук Синдзо Абэ занимает пост премьер-министра в настоящее время.

Киси, иногда называемый «любимым военным преступником Америки», воплощает стратегию, которую разработали Макартур с Феллерсом для того, чтобы повлиять на путь японских институтов: стратегию сотрудничества со старой бюрократической элитой. Она сработала. Они сформировали прочную коалицию, состоящую из более либерально настроенных частей японского общества и многих руководителей прежнего деспотического японского государства, пошедших на большие уступки обществу и демократической политике (и согласившихся с более ограниченной ролью милитаристско-бюрократического комплекса). Временами эта коалиция подрывала влияние профсоюзов и левых партий, но ей удалось провести Японию в коридор и поддерживать ее там на протяжении последующих семидесяти лет.

В случае Японии мы видим другой путь к коалиции, на этот раз построенной на той же железной клетке, которая поддерживала предыдущий деспотический режим, но которая тем не менее допустила более сильную общественную мобилизацию в политике и сделала возможным переход в коридор. Хотя во многих отношениях это довольно неоднозначный процесс с моральной точки зрения, он помог создать баланс и поддерживать постепенное движение, не допуская его выхода из-под контроля. Но, конечно же, такой переход необязательно облегчает переход к Обузданному Левиафану и не гарантирует его (смог бы такой переход произойти в Японии без ее сокрушительного поражения?), о чем мы поговорим далее.

Черный турок, белый турок

В начале 2000-х годов Турция получила свое окно возможности для перехода в коридор. Она тоже начинала с Деспотического Левиафана, в котором доминировали военные и бюрократия. Турция получила выгоду от довольно сильного восстановления экономики после финансового кризиса 2000–2001 годов и последовавшего за ним ряда крупных экономических реформ, а также на волне требований политических реформ со стороны Европейского союза (ЕС) в рамках процесса по принятию страны в его члены.

Хотя Республика Турция при своем основании и провозглашала отказ от институционального наследия Османской империи, в ней наблюдается некоторая преемственность от более ранней эпохи. Корни республики – в начавшихся в XIX веке попытках реформирования, первым примером которых стал Гульханейский хатт (указ) 1839 года, предусматривавший реформы налогообложения и политические реформы; позже в этом направлении действовали «младотурки» из (преимущественно) молодых офицеров и организация (позже партия)«Единение и прогресс». Это реформистские движения, особенно «Единение и прогресс», не намеревались полностью изменить направление деспотического Османского Левиафана. Их целью было повышение способности государства и недопущение его упадка. Проводимые ими реформы и модернизация были определенно направлены сверху вниз. Например, когда офицеры «Единения и прогресса» в 1908 году вознеслись на вершину власти, которой с ними был вынужден поделиться османский монарх, султан Абдул-Хамид II, они совмещали модернизацию с жестокими репрессиями против протестующих, профсоюзов и зарождавшегося после 1839 года гражданского общества. Шесть лет спустя они втянули Османскую империю в Первую мировую войну, подписав секретный договор с Германией от лица двух из трех своих лидеров на следующий день после объявления Россией войны Германии.

Турецкая Республика, основанная в 1923 году после победы сил, возглавляемых Мустафой Кемалем, позже прозванным Ататюрком («Отцом турок»), во многих отношениях следовала схемам младотурок и членов «Единения и прогресса» (а ее лидеры, включая Ататюрка, и сами в свое время примыкали к младотуркам). Был открыт путь к последующим реформам и государственному строительству, но всегда носящим деспотический оттенок, поскольку они осуществлялись военными и бюрократией (владельцы предприятий и другие слои общества добавлялись в качестве периферийных элементов коалиции). Главной политической силой стала созданная Ататюрком Республиканская народная партия (РНП, или по-турецки CHP). РНП модернизировала экономику и общество, но также предоставила неограниченную власть и возможности для обогащения своим лидерам и своим союзникам. Некоторые из проведенных ими реформ, такие как освобождение женщин и предоставление им политических прав, действительно модернизировали бюрократию и способствовали индустриализации страны, послужив важными шагами как для увеличения способности государства, так и для предоставления определенной доли политической свободы многим сегментам общества, которые ранее были лишены ее полностью. Но они не предполагали входа Турции в коридор. Многие реформы, включая переход письменности на латинский алфавит, введение западного дресс-кода и преобразование религиозных институтов, навязывались сверху обществу без всяких консультаций с ним, а те, кто противился реформам – например, настаивал на ношении фески, а не шляпы по европейскому образцу, – преследовались и в некоторых случаях даже приговаривались к казни.

Хотя в последующие десятилетия монополия РНП, институционализированная Ататюрком в рамках однопартийной системы, была отменена, военные и бюрократия сохранили непропорционально большую долю власти. Когда военные приходили к мнению, что их влияние на общество ослабевает, они устраивали перевороты в 1960, 1971, 1980 и 1997 годах. Военные и гражданские правительства, хотя часто и светские, охотно пользовались религией для контроля над обществом и то вступали в коалиции с религиозными группами, то выходили из них. После переворота 1980 года военная хунта и последующее правоцентристское правительство усилили роль религии в повседневной жизни и в школах в качестве противодействия левым силам. Приободренные такими социальными переменами, более консервативные, религиозные и бедные слои общества, проживавшие в провинциальных городах или в менее благополучных районах крупных городов, таких как Стамбул, потребовали большего признания со стороны военных и бюрократических элит, которых они рассматривали как прозападных, не представлявших их интересы. Такая обстановка способствовала основанию и возвышению Партии справедливости и развития (ПСР, или по-турецки AKP), возглавляемой Реджепом Тайипом Эрдоганом. ПСР стала очередной в ряду набиравших популярность религиозных и консервативных партией. Она пришла к власти после выборов 2002 года по общему количеству голосов (хотя и далекому от большинства). На момент проведения опросов на участках Эрдоган был отстранен от политической деятельности за то, что, будучи мэром Стамбула, прочитал религиозную поэму. Эрдоган отразил и в какой-то мере использовал распространенные среди членов партии настроения, заявив на ее съезде:

В нашей стране турки делятся на черных и белых. Ваш брат Тайип принадлежит к черным туркам.

Под «белыми турками» подразумевалась турецкая элита, военные и бюрократические кадры и союзная им вестернизированная бизнес-элита. Хотя эти слова были преувеличением с некоторой долей самоуничижения, они отражают постулируемое некоторыми соперничество между военно-бюрократическими элитами и значительной частью общества. Возвышение ПСР таким образом можно было рассматривать, как возможность для сдвига власти от военных и бюрократии к менее представленным и менее обеспеченным слоям обществам, как это было в Японии после Второй мировой войны. В первую половину 2000-х годов, по мере того как развивалось гражданское общество и турецкая демократия усилилась благодаря ряду политических и экономических реформ, переход в коридор казался вполне возможным.

Затем все пошло «наперекосяк». Некоторые факторы, необходимые для успешного осуществления такого перехода, были реализованы совсем не так, как в Японии. В Японии членам влиятельной политической элиты было легче присоединиться к новой коалиции благодаря поддержке США и отречению от старого милитаристского режима, что они охотно и делали. Хотя ПСР и ее реформы в Турции изначально поддерживали некоторые представители либеральных и левых кругов, военные и бюрократы были настроены против, вплоть до того, что в апреле 2007 года военные угрожали переворотом и опубликовали на своем сайте меморандум, а Конституционный суд подготовил документы для закрытия партии (поводом послужило то, что супруга кандидата в президенты от ПСР носила на голове платок!). Это почти повторило случившееся в 1997 году, когда предыдущая религиозная партия после публикации военного меморандума была вынуждена пойти на попятную, а затем Конституционный суд ликвидировал ее. ПСР же сохранилась, но этот случай стал переломным моментом в истории все более поляризующихся отношений с нулевой суммой между партией и военно-бюрократическим истеблишментом.

Другим важным фактором стали амбиции самой ПСР. В Японии после Второй мировой войны общество было плохо организовано и далеко от мобилизации. Основная угроза, которой опасались деловые круги и консервативные элиты, исходила с левого политического спектра, но ее легко было контролировать посредством консолидации правого спектра под эгидой Либерально-демократической партии. В Турции же ПСР была уже достаточно сильна, чтобы выиграть выборы 2002 года, и с тех пор она становилась только сильнее. Развал двух других правоцентристских партий в результате неудачного управления и всепроникающей коррупции в середине 1990-х неожиданно привел к доминированию ПСР во всех опросах, что предоставило ей гораздо больше политической власти, чем даже мечтали ее основатели. Так что карты быстро перемешались против баланса сил.

Ту роль «пастуха», которую в Японии играли генерал Макартур и американские войска, изначально играл процесс вступления в ЕС, мотивирующий Турцию к проведению реформ по улучшению прав человека и гражданских прав, включая права курдов и положение об их языке, к осуществлению конституционных реформ с целью ограничения влияния военных в гражданских делах. Поначалу ПСР приветствовало требования ЕС, поскольку они позволяли ослабить руководство военных в политике; возможно, это и послужило одной из причин, по которым военному меморандуму в 2007 году так и не удалось отправить в отставку правительство. Но вскоре после этого процесс вступления в ЕС замедлился, а затем и вовсе приостановился, в результате чего ПСР могла уже не заботиться о проведении институциональных реформ.

Турция перешла от одной фазы деспотического контроля государства к другой. После 2007 года ПСР значительно укрепила свои позиции и начала устанавливать полный контроль на разных уровнях власти в стране. Критическим в этом процессе стал альянс между руководством АКП и общественным движением мусульманского деятеля Фетхуллаха Гюлена, распространившимся среди турецких служб безопасности, бюрократии (чиновников), в судебной системе и в системе образования. ПСР с самого начала с подозрением относилась к чиновникам со светскими убеждениями и стремилась назначать на должности людей с более консервативными предпочтениями, но в ее распоряжении было недостаточно кадров с необходимой квалификацией. В результате при негласной поддержке движение Гюлена набирало силу в государственных институтах. После 2007 года ПСР и гюленисты приступили к систематическим чисткам тех, кого считали враждебными по отношению к партии, и устраивали показательные процессы на сфабрикованных основаниях. Тогда же правительство начало преследовать различные критически настроенные СМИ и независимые общественные организации, распространившиеся благодаря большей свободе в 2000-х годах.

К 2011 году Турция возглавила список стран, препятствующих деятельности журналистов. В мае 2013 года в небольшом парке Таксим-Гези у площади Таксим в Стамбуле прошли протесты, поначалу в ответ на планы строительства нового торгового центра на одном из немногих оставшихся островков зелени в столице. Вскоре протесты уже касались тем свободы вероисповедания, свободы слова, положения СМИ, сокращения секуляризма в турецком обществе и коррупции. Они быстро распространились и на другие крупные города. Правительство попыталось подавить их. Инициированный ПСР процесс мирного урегулирования с курдскими повстанцами на юго-востоке страны был приостановлен, свободы были еще более ограничены. Тем временем Эрдоган и Гюлен, некогда союзники в противостоянии секуляристам и левым, выступили друг против друга, по всей видимости в борьбе за политическое влияние. Их спор достиг кульминации во время неудавшегося переворота в июле 2016 года, спланированного предположительно военными, втайне поддерживавшими Гюлена. После этой попытки переворота Эрдоган и его сторонники объявили военное положение и принялись проводить чистки в силовых структурах, судебной системе и среди госслужащих. Всего были уволены более 130 000 человек, более 50 000 были арестованы – во многих случаях всего лишь по косвенным уликам. В некоторых случаях по обвинению в поддержке Гюлена арестовывали защитников курдов, критиков правительства и левых деятелей, включая даже тех, кто ранее раскрывал махинации гюленистов. Были введены более серьезные ограничения СМИ и свободы слова. В таких условиях Эрдоган предложил укрепить президентскую власть и устранить многие ее ограничения. В условиях военного положения и при поддержке не высказывающих критики основных СМИ его предложения были приняты на референдуме. Турция до сих пор занимает первое место по количеству удерживаемых под арестом журналистов, но теперь к ним добавились некоторые избранные политики, включая лидеров прокурдской партии в парламенте.

Турция упустила свой шанс войти в коридор.

* * *

Упущенная возможность Турции показательна тем, что задает ожидания для Китая, еще одного примера деспотического государства, контролируемого бюрократической элитой, на этот раз в виде Коммунистической партии. Наши рассуждения о Японии подчеркивают важность формирования коалиции, включающей элементы бюрократической элиты, для обеспечения перехода в коридор. В случае с Китаем сильный дисбаланс между государством и обществом – не единственный фактор, делающий такой переход крайне трудным; отсутствие какой бы то ни было группы в коммунистической элите, желающей присоединиться к коалиции, отходящей от Деспотического Левиафана, только усугубляет ситуацию. По сути, из-за единства Коммунистической партии индивидам невозможно вступить в такую коалицию и сохранить власть, как это обнаружил Чжао Цзиян, генеральный секретарь партии в 1989 году, поддержавший протестующих на площади Тяньаньмэнь. Его быстро отстранили от власти и поместили под домашний арест, под которым он оставался до своей смерти, и все его заслуги были публично перечеркнуты.

При Отсутствующем и Бумажном Левиафанах ситуация иная. Слабое государство не может полностью подавить общество, формирующее новые организации и обретающее новые возможности, пусть это и не простая задача даже в слабом государстве, которое пытается делать все возможное, чтобы не допустить мобилизационного эффекта. И напротив, мобилизационный эффект наряду с усилением и активизацией общества заодно создает условия и для роста способности таких Левиафанов. Таким образом, дорога к коридору полностью не закрывается.

Что еще более важно, повышать способность государства и мобилизовывать общество на местных уровнях иногда могут различные гражданские общественные организации, включая местные правительства. Для граждан это довольно многообещающее явление с потенциальной возможностью трансформации режима, поскольку многие общественные услуги в условиях Отсутствующего или Бумажного Левиафана зависят от того, что делается на местном уровне (потому что центральное правительство предоставляет не так уж много). Политические элиты могут воспринимать такое местное политическое участие общества не слишком угрожающим своим общенациональным интересам, и так создается окно возможностей для улучшения баланса сил между государством и обществом. Кроме того, могут допускаться эксперименты на местах, что позволяет испытывать разные подходы к увеличению способности государства и улучшению качества общественных услуг. Но что еще более важно, такой тип экспериментирования, на который иногда делают упор в политических дискуссиях, может оказаться политическим экспериментированием, подразумевающим попытки создания новых коалиций для поддержки расширяющейся способности государства с одновременным участием общества на местном уровне. Успешные местные политические эксперименты могут затем послужить образцами для последующих изменений в национальном масштабе. Далее мы проиллюстрируем динамику двух успешных эпизодов местного государственного строительства, один из которых происходил примерно по Пути 2, а второй – по Пути 3 на схеме 6.

Весна виагры

В главе 1 мы видели, как Роберт Каплан использовал в качестве неутешительной иллюстрации грядущей мировой анархии полное беззаконие и полный беспорядок, наступившие в Лагосе. Путешествие Воле Шойинка в 1994 году как будто подтверждает худшие страхи Каплана. Но всего лишь через двадцать лет Лагос выглядел совершенно иначе. Он пошел по Пути 2 и продолжает двигаться к коридору, пусть даже ему предстоит довольно долгий путь. Но как это у него получилось?

Девяностые годы были непростым временем для африканских автократов. После окончания холодной войны для удержания власти им приходилось превращаться в демократов (или по крайней мере изображать из себя демократов), проводить выборы, облачаться в официальные костюмы и не так очевидно демонстрировать свое стремление подавлять оппонентов. Нигерийский военный диктатор генерал Сани Абача, о котором мы писали в главе 1, умер 7 июня 1998 года, предположительно из-за передозировки виагрой перед предстоящей встречей с двумя индийскими проститутками. Вскоре его жена попыталась сбежать из страны. Когда ее задержали в международном аэропорту Кано, выяснилось, что она «слегка» превысила нормы багажа: она перевозила тридцать восемь чемоданов, и все были забиты наличными. Нигерийские военные решили, что с них хватит, и в 1999 году передали власть демократически избранному президенту Олусегуну Обасанджо. Это была поистине «весна виагры».

В Лагосе тогда тоже прошли выборы, и губернатором штата Лагос был избран Бола Ахмед Тинубу. Вступив в должность, он сделал нечто необычное: вместо того чтобы назначить на важные позиции своих политических сторонников, он назначил на них квалифицированных специалистов. Генеральным прокурором стал уважаемый профессор права, а комиссаром экономического планирования и бюджета – сотрудник Ситибанка. Лагос сталкивался с многочисленными проблемами, и не только в виде растущих гор мусора. Прежде всего он был банкротом, и его скудные поступления от нефти неравномерно распределяло национальное правительство. Тинубу унаследовал налоговый аппарат с 1400 сотрудниками, но только 13 из них были профессиональными бухгалтерами, а шесть – дипломированными налоговыми экспертами. Большинство остальных были политическими назначенцами. Даже если нигерийцы и предпочитают ньйоккам кассаву или ям, процесс найма происходил приблизительно по аргентинскому образцу. В 1976 году, в период предыдущего военного правления в Нигерии, возникла необходимость составления новой конституции. Комитет по составлению столкнулся с задачей определения понятия «власть». В конце концов он решил, что власть – это