Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 46 страниц)

устроилась на работу служанкой единственных богачей в поселке. Ее мальчики также устроились в том доме – носили дрова с водой и ухаживали за животными. Но когда они подросли, работодатель сказал, что она работает на него недостаточно, чтобы кормить таких больших мальчиков. Ее пришлось отдать своего старшего сына, моего отца, другому человеку, чтобы сын не голодал. К тому времени он мог заниматься тяжелым трудом – например, рубить дрова или работать в поле, но ему ничего не платили, потому что его отдали в услужение. Он жил с ладинос девять лет, но не выучил испанский, потому что его не пускали внутрь дома… К нему относились с отвращением, потому что у него не было одежды и он был очень грязным.

В итоге отец Менчу ушел и нашел работу на кофейных плантациях (finca), расположенных вдоль побережья Гватемалы. Он «забрал свою мать у того семейства сразу, как только смог. Она стала вроде любовницы работодателя, хотя у того была жена. Ей пришлось согласиться, потому что ей некуда было пойти». Так «финки» стали всей их жизнью. Менчу родилась в 1959 году. «Когда я была еще совсем маленькой, мать брала меня с собой на финку, завернув в платок за плечами». С гор до побережья они добирались на грузовиках. «Я очень хорошо помню поездки на грузовиках. Я даже не знала, что это такое… В каждом помещается человек сорок. Но вместе с людьми едут животные (собаки, кошки, куры), которых люди из Альтиплано забирают с собой, когда отправляются на финки». Поездка длилась две ночи и день, в течение которых людей тошнило и они пачкали грузовики. «К концу поездки вонь людей и животных становилась нестерпимой… мы походили на цыплят, выбравшихся из горшка… едва могли ходить».

С восьми лет Роберта работала сначала на кофейных, а затем на хлопковых плантациях; в школу она никогда не ходила. (На фотографии во вкладке показаны современные дети Гватемалы, собирающие кофе.) Рабочим давали лепешки-тортильи с бобами, но в столовой («кантина») на финке продавались и другие продукты, особенно алкоголь. «На каждой финке в Гватемале есть кантина, собственность землевладельца, где рабочие напиваются… и залезают в долги. Часто они тратят там всю свою зарплату. Они напиваются, чтобы развеселиться и позабыть о горестях». Но Ригоберту учили крайней осторожности. «Моя мать говорила: “Ничего не трогай, иначе нам придется платить…” Я спрашивала мать: “Зачем нам ездить на финку?” И моя мать отвечала: “Потому что так нужно”».

Ригоберта вспоминала, как впервые увидела землевладельца. «Он был очень толстым, хорошо одетым и даже с часами. Тогда мы не знали, что бывают часы». У Ригоберты не было не то что часов, а даже обуви. Приехавшего землевладельца

сопровождали человек пятнадцать солдат… Надсмотрщик сказал: «Кто-нибудь, станцуйте для хозяина…» Хозяин заговорил, и надсмотрщик начал переводить то, что тот говорил. Они сказали, чтобы мы пошли и поставили отметки на листке бумаги… Все мы пошли, чтобы поставить отметки на бумаге… Я помню, что на листке были квадраты с тремя или четырьмя рисунками… Он пригрозил нам, что, если кто не поставит отметки на листке, того лишат работы и не заплатят.

Хозяин уехал, но потом… он постоянно мне снился… наверное, из-за страха, так на меня воздействовало его лицо… все дети убегали… и плакали, завидев того ладино, а еще солдат и оружие. Они думали, что те убьют их родителей. Я тоже так думала. Я думала, они собираются всех убить.

Так проходили «выборы» по-гватемальски. «Они приехали на финку и сообщили нам, что победил президент, за которого мы голосовали. Мы даже не знали, что за кого-то голосуем. Мои родители смеялись, когда слышали слова “наш президент”, потому что он был президентом ладинос, а вовсе не наш».

Гватемальское государство казалось чем-то далеким и отстраненным. Оно даже не было государством для большинства населения, это было государство ладинос. Когда Ригоберта впервые посетила столицу, город с тем же названием «Гватемала», ей также приходилось соблюдать крайнюю осторожность. Ее отца вызвали в INTA (Национальный институт аграрной трансформации) и объяснили, что «существует тюрьма для бедных, и если ты туда не поедешь, то тебя отправят в тюрьму… Мой отец говорил, что туда не пускали, пока не проявишь уважение. “Когда зайдешь, стой смирно и ничего не говори”, – повторял он». В сельской местности людям из народности киче также приходилось иметь дело с целой иерархией правительственных чиновников, начиная с военного комиссара и до мэра с губернатором, и все они были ладинос. Они не столько предоставляли государственные услуги, сколько вымогали взятки: «Чтобы увидеться с военным комиссаром, нужно было сначала дать ему мордида – так мы называем взятку в Гватемале». Слово mordida буквально означает «укус» («кусок»). Ригоберта с горестью заключает: «В Гватемале мы никак не можем защитить себя от правительства». Люди пытались. Отец и брат Ригоберты решили организовать местных деревенских жителей. 9 сентября 1979 года ее брата убили солдаты.

Они гнали его по дикой местности с камнями и упавшими деревьями. Он шел два километра, пока его постоянно пинали и ударяли… Все лицо его опухло от побоев, он спотыкался о камни, ударялся о стволы; мой брат был полностью обессилен… Они привязали его за мошонку… всю ночь держали в яме с грязной водой. В этой яме было много трупов… Моего брата пытали более шестнадцати дней. Они вырывали ему ногти, отрезали пальцы, вырезали кожу, прижигали кожу. Раны распухали и гнили. Он оставался в живых. Они побрили ему голову, оставив одну кожу, срезали кожу, оставив ее свисать с обеих сторон и вырезали мясистую часть лица. Мой брат испытывал нестерпимые муки, на нем живого места не осталось.

Не удовлетворившись такими варварскими пытками, солдаты привели пленных обратно в деревню в качестве назидания местным жителям. «Капитан ярко описал их власть, все, что они могут с нами сделать. Мы же, народ, были совершенно бессильны против них». Затем пленников, включая брата Ригоберты, облили бензином и подожгли. Это пример крайне жестокого доминирования над обществом. Совершенно никакого сравнения с Коста-Рикой.

Так почему же в Гватемале происходят такие зверства, тогда как Коста-Рике удалось взять насилие под контроль, построить демократию при поддержке сравнительно хорошо организованного общества и создать условия для свободы? Как эти страны настолько разошлись в своем пути? Ответ связан с кофе.

Почва для расхождения

Быстрый рост Западной Европы и Северной Америки в XIX веке не просто трансформировал экономику этих стран. Создав огромный спрос на тропические товары, такие как сахар, табак, хлопок и кофе, а также технологические возможности для транспортировки их по всему миру, этот рост также перестроил постколониальные общества. В начале того столетия появились пароходы, а в 1838 году британский инженер Изамбард Кингдом Брюнель спроектировал пароход «Грейт-Вестерн», первый совершавший регулярные рейсы между Бристолем и Нью-Йорком. Он был сделан из дерева и был оборудован по бокам гребными колесами, приводимыми в действие паровым двигателем. В 1845 году Брюнель сконструировал и построил пароход «Великобритания» с железным корпусом и винтовым двигателем. Железные корпуса были дешевле и позволяли сооружать более крупные суда, а винтовые двигатели были мощнее парусов или гребных колес.

Такие изобретения сделали прибыльным широкомасштабный экспорт в отдаленные уголки мира таких культур, как кофе. Центральная Америка оказалась центром этой торговли не только благодаря подходящему для выращивания кофе климату, но и в силу своей близости к быстро растущим рынкам Соединенных Штатов, импорт кофе в которых с 1830 по 1840 год удвоился, а к 1850 году вырос еще на 50 процентов. Затем до конца столетия следовал уверенный рост цен на кофе.

Чтобы воспользоваться этим растущим спросом, требовались некоторые основные общественные услуги. Нужно было построить дороги и инфраструктуру для экспорта урожая, а также упорядочить права собственности на землю, чтобы у людей был стимул инвестировать в выращивание кофе (поскольку от высадки кофейного дерева до появления первых плодов проходит от трех до четырех лет). Для всего этого необходимо было повысить способность государства. Именно спрос на повышение силы и способности государства и заложил основу последующего развития Коста-Рики и Гватемалы.

В колониальный период Коста-Рика была частью Королевства (генерал-капитанства) Гватемала, и после обретения независимости в 1821 году обе они ненадолго объединились с Мексикой, а после вступили в Федеративную республику Центральной Америки. В 1838 году Коста-Рика вышла из федерации и окончательно стала независимой страной. В колониальные времена она занимала периферийное положение и избежала реформ Бурбонов по усилению колониальных стран и повышению налогов. После занесенных европейцами в XVI веке болезней в ней осталось мало коренных жителей, и она была бедна драгоценными металлами или минералами, стоящими добычи. На момент обретения независимости численность населения составляла от 60 до 70 тысяч человек, большинство которых проживали на Центральном плато. Колониальная экономика оставалась в большой степени неразвитой, за исключением кратковременного бума какао на Карибском побережье в XVII веке. Контролировавшая колониальную монополию на табак Гватемала блокировала выращивание этой культуры в Коста-Рике. Как следствие, к моменту обретения независимости в Коста-Рике отсутствовали как сильные элиты, так и доминирующий город. Между собой соперничали четыре основных центра – Картаго (колониальная столица и центр консервативных групп), Сан-Хосе, Алахуэла и Эредия. Каждый город проводил свою внешнюю политику и стремился заключить союзы с мощными фракциями соседних стран, таких как Колумбия. Как выразился аргентинский политик и интеллектуал Доминго Сармьенто: «Все южноамериканские республики в той или иной степени прошли через склонность к разделению на мелкие фракции, привлекаемые анархическими и поспешными устремлениями к разрушающей, темной независимости… Центральная Америка сделала суверенное государство из каждой деревни».

В 1823 и 1825 годах эта «склонность к разделению» привела к гражданским войнам, в результате которых столицей утвердил себя город Сан-Хосе. Но города могут не только соперничать, но и сотрудничать. В 1821 году, на волне движения за независимость в Латинской Америке, в колониальной столице Картаго был созван совет (ayuntamiento или cabildo), на который были приглашены представители других городов и поселений для обсуждения вопроса о том, как объявить о своей независимости. В октябре того же года четыре главных города, а также Ухаррас, Барба и Багасес совместно приняли «акт аюнтамьентос», объявив о независимости от Испании. В декабре они подписали Пакт согласия, согласно которому создавалась правящая «хунта» из семи народно избираемых членов. Этот орган должен был по очереди заседать в четырех главных городах. В этих городах был распространен «кабильдо абьерто» – тип открытого собрания, допускавшего более широкое политическое участие.

Несмотря на постепенный отход от Испанской империи, Коста-Рика оставалась бедной и неразвитой. Единственным активом, который у нее имелся в достатке, была необработанная земля. Первая волна политиков после 1821 года прекрасно это понимала и последовала примеру Соединенных Штатов, еще в 1787 принявших «Северо-западный ордонанс», регулирующий управление вновь присоединяемых территорий Союза. В 1821 году Сан-Хосе выделал земли бесплатно любому, кто огораживал их и выращивал экспортные культуры. Затем в 1828, 1832 и 1840 годах центральное правительство выдавало титулы и субсидии владельцам мелких хозяйств, выращивавших кофе. К 1856 году все общественные земли были проданы. Эти же законы разрешили продавать прежде государственные земли Центрального плато. Отдельные города привлекали рабочих и мигрантов, продавая землю по низкой цене и поощряя выращивание кофе. Меры 1828 года поощряли переселенцев заниматься сельским хозяйством за пределами четырех главных городов посредством бесплатного выделения им 110 акров в ненаселенных районах. По сути, Коста-Рика первой из центральноамериканских государств начала экспортировать кофе, и в 1840-х годах, после обретения независимости, экспорт увеличился в пять раз, до 3800 тонн. На тот момент на долю кофе приходилось 80 процентов экспорта Коста-Рики. В том же десятилетии была построена первая дорога от Центрального плато до порта Пунтаренаса на тихоокеанском побережье, чтобы кофе можно было доставлять на повозках с быками, а не на мулах.

Именно такая динамика раннего распределения земли предопределила отсутствие в Коста-Рике класса крупных землевладельцев. Имевшиеся в стране элиты предпочитали контролировать финансирование, закупки и экспорт культур. Не наблюдалось здесь и никаких коалиций, выступавших за принудительный труд, настолько распространившийся в Гватемале. Даже если какие-то богатые семейства и занимались выращиванием кофе, это был не единственный их источник дохода. При этом костариканские элиты пытались повлиять на цены, по которым они закупали кофе у мелких хозяйств, а также получали большие доходы от займов и финансирования, то есть от занятий, которые закрепляли за собой. Известным примером тому служит свержение президента Хуана Рафаэля Мора семейством Монтеалегре в 1859 году в результате того, что Мора предложил создать банк, напрямую выдающий займы мелким землевладельцам и тем самым нарушавший монополию финансистов. Но ничто из этого не разрушило основы мелкохозяйственной экономики кофе. Историк Сиро Кардосо следующим образом описал состояние костариканской экономики той эпохи: «абсолютное преобладание мелких ферм, как по количеству, так и по общему объему занимаемой земли».

Кофейный бизнес требовал институциональной поддержки. Помимо прочего, нужно было размечать землю, а также защищать права собственности. После обретения независимости президент Браулио Каррильо приступил к строительству государства. Он принял гражданский и уголовные кодексы и впервые за все время сформировал административный аппарат. Также он реорганизовал национальное ополчение и создал полицейские силы. Несмотря на то, что Каррильо объявил себя пожизненным диктатором, он не стремился к созданию большой армии и содержал военные силы численностью не более 500 человек. Наиболее правдоподобное объяснение особенностей проводимой им политики заключается в том, что подобно федералистам Соединенных Штатов он понимал, что без центральной власти будет трудно оказывать базовые государственные услуги, столь необходимые новой стране, пользоваться новыми экономическими преимуществами и поддерживать порядок в ситуации конкуренции между четырьмя главными городами. Но и как федералисты, он, по всей видимости, был обеспокоен проблемой Гильгамеша – как контролировать слишком сильное государство, – поэтому он и воздерживался от создания крупной армии. После его свержения в 1842 году отчетливее проявилась сила кофейных элит, потому что различные семейства и фракции поддерживали различных кандидатов и выборы омрачались вмешательством военных. Некоторые президенты, вроде Моры, были свергнуты в результате мятежей, а другие, как Хесус Хименес в 1870 году, в результате военного переворота. При поддержке семейства Монтеалегре Хименеса сменил Томас Гуардия Гутьеррес, первый военный на посту президента Коста-Рики в XIX веке. Он оставался у власти двенадцать лет и за это время перевел армию на профессиональную основу при помощи прусских советников и сократил ее численность, так что в 1880 году она насчитывала всего 358 профессиональных солдат (хотя существовало и ополчение, созываемое в экстренных случаях). В результате этих реформ военные остались вне политики. После смерти Гуардии в 1882 году в Коста-Рике стали проводиться регулярные выборы, хотя мошенничество на них удалось взять под контроль только к 1948 году. Как и Каррильо, Гуардия расширил способность государства, увеличив объем предоставляемых государственных служб примерно на 40 процентов. Он также организовал строительство первой железной дороги, связывающей Центральное плато с побережьем. Вместо инвестиций в армию Коста-Рика инвестировала в образование. В 1888 году в стране была проведена крупная образовательная реформа, положившая начало искоренению неграмотности.

К этому времени Коста-Рика уже находилась в коридоре и двигалась по нему. В 1948 году окончательно завершился переход к демократии. Это произошло после того, как в результате мошенничества на выборах разразилась гражданская война, победу в которой одержали повстанцы во главе с Хосе Фигересом. Фигерес возглавлял хунту полтора года, после чего передал власть законному победителю выборов 1948 года. За это время произошел целый ряд радикальных перемен, в том числе упразднение постоянной армии. Коста-Рика – крупнейшая страна из не имеющих своей армии (среди других – Андорра, Лихтенштейн и группа мелких островных государств, вроде Маврикия и Гренады). Хунта также провела конституционное собрание и приняла ряд законов по развитию меритократической бюрократии, ввела обязательное общественное образование, предоставила избирательные права женщинам и неграмотным. С тех пор Коста-Рика – демократическое, мирное государство, что само по себе примечательное достижение в регионе, где все остальные страны начиная с 1950-х пережили диктатуру, иногда в течение довольно длительного времени.

Репрессии на финке

Пока в Коста-Рике развивалась мелхозяйственная экономика по выращиванию и экспорту кофе, а наряду с ней и создавалась своя разновидность Обузданного Левиафана, кофейный бизнес развивался и в Гватемале, но в совершенно ином, репрессивном направлении. Все ужасы, свидетельницей которых стала Ригоберта Менчу, уходят корнями в систему принудительного труда, издавна сопровождавшую выращивание кофе в Гватемале. Логика тут в том, что все, что может угрожать этому механизму, следует безжалостно искоренять грубой силой.

Гватемала была центром колониального правления в Центральной Америке, и в отличие от Коста-Рики, в ней имелись сильная консервативная купеческая гильдия и сильные крупные землевладельцы. Еще в 1794 году здесь было основано Общество производителей индиго. В Гватемале также проживает много коренных народностей. После провозглашения независимости страной управлял диктатор Рафаэль Каррера, де-факто или де-юре находившийся у власти на протяжении большей части с 1838 года до смерти в 1865 году. Как выразился биограф Карреры Ли Вудворт,

невзирая на важность армии Карреры в качестве основания власти диктатора, именно консолидация консервативной элиты капитала придала режиму его характер и определила политический курс, превративший Гватемалу в «цитадель консерватизма»… В то время как Каррера всегда оставлял за собой право принимать окончательное решение… он обычно привлекал к принятию и исполнению политики небольшую клику советников из хорошо образованных аристократов. Консолидация этой консервативной элиты в Гватемале и ее контроль над обществом, экономикой и политической структуры столицы – вот что четко выделяет период 1850–1871 годов.

В этот период Гватемала проводила политику колониальной эпохи, включая различные типы монополий. В резком отличии от Коста-Рики проводилось мало попыток развивать сельскохозяйственный экспорт. В то же время рост рынков приводил к постепенному расширению производства кофе. В 1860-х годах экспорт был незначителен, но в течение десятилетия наблюдался уверенный рост. К 1871 году на долю экспорта кофе приходилась половина общего экспорта Гватемалы. В том же году правительство Висенте Серна-и-Серна, один из консервативных преемников Карреры, было свержено в ходе революции, приведшей к власти «либералов», сначала Мигеля Гарсию Гранадоса, а потом более примечательную фигуру – другого военного каудильо Хусто Руфино Барриоса, правившего до 1885 года.

Новый режим поставил себе явной целью развивать экономику сельскохозяйственного экспорта. Для этого он стремился приватизировать земельные владения. Помимо прочего, это подразумевало экспроприацию коренных народностей. С 1871 по 1883 год был приватизирован почти миллион акров земли. Одна из ключевых проблем состояла в том, что большинство коренного населении жило в горах, а наиболее пригодные для выращивания кофе земли располагались ниже, вдоль тихоокеанского побережья. Барриос воспользовался принудительной силой государства, чтобы помочь землевладельцам получить доступ к рабочей силе. Долгая история принудительного труда в Гватемале уходит корнями в колониальную эпоху, когда испанским конкистадорам предоставлялась так называемая энкомьенда, или право распоряжаться коренными жителями. Широкомасштабное производство кофе побудило государство перекодифицировать и усилить принуждение, вернув в практику или переосмыслив колониальные институты, такие как мандамьенто, тоже по сути представляющий собой батрачество в духе описанной Ригобертой картины жизни на финке. Институт мандамьендо (это слово буквально означает «распоряжение» или «предписание») позволял работодателям требовать и получать до 60 работников на 15 дней с оплатой труда. Работников привлекали насильно, если они по личной отчетной книге не могли доказать, что недавно уже успешно выполнили такую работу. Люди с нужными политическими связями не только получали землю по знакомству, они еще и подрывали натуральное хозяйство коренных народностей из горных районов. Лишаясь своей земли и доступа к необходимым ресурсам, коренное население было вынуждено переходить к наемному труду с низкой заработной платой, а иногда и по принуждению. Люди теряли возможность выживать самостоятельно, независимо от работодателей. Чтобы выжить, им приходилось наниматься на финки.

К тому времени, которое описывает Ригоберта, никаких существенных перемен не произошло. Такая стратегия дополнялась другими законодательными методами, такими как законы «против бродяжничества» – очередной предлог вынудить людей работать на плантациях. Сосредоточившись на «приватизации земли» и других подобных мерах, гватемальское правительство не добилось никаких существенных достижений в области предоставления общественных услуг. По этой причине Ригоберта не посещала школу. Как она пишет в своих мемуарах, в 1960-е годы был широко распространен детский труд; маленькие и проворные пальцы идеально подходили для сбора плодов кофе, и землевладельцы считали грехом этим не воспользоваться. Об отсутствии интереса к предоставлению любых общественных услуг говорят данные об образовании и грамотности в Гватемале. В 1900 году читать и писать умели лишь 12 процентов взрослого населения. Еще в 1950 году читать и писать умели лишь 29 процентов, тогда как в Коста-Рике грамотой владели почти все.

Гватемальское государство не удовольствовалось экспроприацией народных земель в XIX веке. Оно продолжало заниматься этим и в 1960-х, и 1970-х годах, когда росла Ригоберта. Однажды на земле, обрабатываемой жителями ее деревни в горах, появились какие-то люди с измерительными инструментами. Ригоберта вспоминает: «Правительство утверждает, что земля принадлежит государству. Оно владеет землей и предоставляет ее нам для обработки… мы можем либо остаться и работать батраками, либо покинуть нашу землю».

Работать на кого? На семейства с политическими связями. Люди пытались жаловаться, но

мы не понимали, что обращаться к властям с этим вопросом – все равно, что обращаться к землевладельцам… Они выгнали нас из наших домов и из деревни. Приспешники Гарсии взялись за это дело с яростью… Сначала они врывались в дома без разрешения и выгоняли всех. Затем выбрасывали наши вещи. Я помню, что у моей матери было серебряное ожерелье и ценные вещи, доставшиеся ей от бабушки, но после этого мы их не видели. Они все украли. Они выбросили нашу кухонную утварь, наши глиняные горшки для готовки… которые ударились о землю и разлетелись на куски.

Люди бежали.

* * *

Потрясающее расхождение Коста-Рики и Гватемалы за последние 150 лет не является чем-то предопределенным заранее. У обеих стран похожая история, похожие географические условия и общее культурное наследие; обе они в XIX веке столкнулись с одними и теми же экономическими возможностями. Но такое расхождение опять-таки иллюстрирует выводы нашей концептуальной схемы. Тот же самый импульс, обусловивший усиление государства, был вызван международными переменами и имел в высшей степени различные последствия из-за разного баланса между государством и обществом. По сравнению с Коста-Рикой в истории Гватемалы было больше примеров военизированного принудительного труда, и в ней существовало значительно более многочисленное коренное население, к тому же страна унаследовала деспотические государственные институты Королевства Гватемалы. Таким образом, стимулы к государственному строительству во время кофейного бума к концу XIX века создали здесь Деспотического Левиафана. В Коста-Рике же крах Испанской империи означал, что здесь не осталось централизованных государственных институтов, и за право контроля состязались все четыре главных города. Кофейный бум помог им предотвратить крах и подтолкнул Коста-Рику к коридору. Эффект Красной королевы наиболее очевиден в том, как это привело к появлению экономики мелких хозяйств при поддержке государственных услуг и улучшенных прав собственности на землю. За несколько десятилетий этот процесс создал социальную базу для функционирования демократии.

Насколько важна история

Мы рассмотрели несколько примеров того, как один и тот же импульс к строительству более сильного государства или некоторые одинаковые силы, сократившие деспотический контроль государства, имели совершенно разные последствия для последующего пути государств и обществ. Это наиболее важный урок данной главы. В противоположность тому, о чем во многом рассуждает социология, структурные факторы не создают прочной предрасположенности к одному типу экономического, политического или социального шаблона. Они, скорее, порождают «условные эффекты» – это означает, что их последствия могут в большой степени расходиться в зависимости от существующего баланса сил между государством и обществом.

Хотя это рассуждение носит общий характер и помогает нам осмыслить определенные ключевые пункты как европейской, так и всемирной истории, оно имеет некоторые последствия, выходящие за пределы рассмотрения этой главы. Наиболее важное из них – это то, что такие структурные факторы, особенно связанные по своей природе с экономическими отношениями и тенденциями, порожденными международными отношениями, не только сдвигают положение государства на схеме 2 или 3, но и могут переопределить границы разных регионов на этих схемах. Что наиболее существенно, при изменении этих факторов меняются линии, отмечающие границы Деспотического, Обузданного и Отсутствующего Левиафанов. Это, как мы увидим в главах 13 и 14, многое может сказать о том, какие типы общества, вероятнее всего, построят и сохранят Обузданного Левиафана, поскольку имеют в своем распоряжении более просторный коридор.

Наша дискуссия в этой главе также проясняет, почему в нашей схеме важна история. Как только общество попадает в коридор, оно ведет себя иначе, чем в орбите Деспотического Левиафана или при Отсутствующем Левиафане, когда исторические различия имеют тенденцию к сохранению. Именно по этой причине баланс сил между государством и обществом часто сохраняется. Но, конечно же, этот баланс, в свою очередь, зависит от определенных экономических, социальных и политических отношений, и именно в этом смысле структура экономики или политики в стране не только определяет ширину коридора, но также и будущую его траекторию. Например, история принудительного труда делает государство и элиты более крепкими по сравнению с ослабленным обществом, и поэтому принудительный труд, скорее всего, сохранится и даже усилится, как это видно на примере Гватемалы; также, скорее всего, сохранится деспотизм при коллективизации сельского хозяйства в прошлом, потому что она ослабляет общество, как это видно на нашем примере из недавней российской истории. По сути, все такие сохраняющиеся факторы обесценивают упрощающее рассуждение о тенденции к «концу истории», при котором все нации рано или поздно придут к одним и тем же типам государств, обществ и институтов. История сохраняется и порождает различия, которые нелегко стереть или отменить. Что более любопытно, так это то, что различие в эволюции отношений между государством и обществом может иметь судьбоносные последствия при перемене структурных факторов и при крупных потрясениях, вроде рассмотренных в этой главе. Это происходит, не только потому, что, как мы только что заметили, такие особенности, как история принудительного труда, индустриализация или глубоко укорененная социальная иерархия, влияют на форму коридора, но и потому, что эти страны с разным прошлым оказываются с разным балансом сил между государством и обществом, что закладывает основы для расхождения при наличии одних и тех же структурных факторов.

Но наше рассуждение (и это будет подчеркнуто в последующих главах) также говорит о том, что история – это не приговор. Нации входят в коридор и выходят из него, меняя свои исторические траектории, даже если на манеру и траекторию их движения во многом повлияла их история (место, где страна находится на схеме), а также экономические, политические и социальные условия, определившие форму коридора. Такой подход подталкивает к размышлениям о том, что социологи называют агентностью, – о способности ключевых игроков влиять на ход событий в их обществе, например посредством создания новых и сохранения старых коалиций; при этом игроки формулируют новые требования, жалобы и нарративы либо привносят технологические, организационные или идеологические инновации (как мы это видели в главе 3). Агентность важна в нашей схеме не тем, что может свободно переформировать траекторию нации, как если бы она начиналась с чистого листа. Агентность, скорее, как иногда и внешне непримечательные обстоятельства, может иметь далеко идущие последствия, сдвигая существующий баланс сил в ту или иную сторону и изменяя способ реакции общества на структурные факторы. В главе 2 мы видели, как федералисты сыграли роль лидеров, способных сформулировать новую концепцию и сформировать новые коалиции, принявшие участие в строительстве государства. Мы видели это и на примере Коста-Рики. Хотя между Коста-Рикой и Гватемалой наблюдались заметные структурные различия, на траекторию Коста-Рики в значительной степени повлияли такие лица, как Браулио Каррильо в 1830-х и 1840-х годах. Его решение вывести Коста-Рику из Федеративной республики Центральной Америки позволило стране отойти от остальных государств перешейка. Его решение построить более эффективные государственные институты позволило развиться экономике мелких хозяйств, выращивающих кофе. Возможно, интереснее всего его решение сохранить малочисленность армии, благодаря чему военные играли относительно малую роль в костариканской политике, а в 1948 году армия была и вовсе упразднена. Прими Каррильо другие решения, Коста-Рика, скорее всего, сегодня гораздо более походила бы на современную Гватемалу. Для окончательного упразднения роли военных и создания конституциональной базы современного государства и функционирующей демократии потребовался еще один человек – Хосе Фигерес. Как и в случае с Каррильо, в действиях Фигереса не было ничего предопределенного, пусть он и действовал в обстановке соседства с недавно образовавшейся диктатурой Сомосы в Никарагуа. Но если агентность и повлияла на то, как сыграли обозначенные на Схемах 2 и 3 силы, нельзя утверждать, что она действовала совершенно независимо от существующего баланса сил. И в самом деле, Каррильо или Фигерес не смогли бы построить Обузданный Левиафан, если бы сельское хозяйство Коста-Рики носило такой же принудительно-репрессивный характер, как и в Гватемале.