Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 46 страниц)

Одним из важных поворотных моментов в Европе XIV–XV веков было огромное сокращение численности населения после Черной смерти. Как мы видели в главе 6, феодальный порядок, даже если он полностью не уничтожил баланс между государством и обществом в Англии, во многих частях Европы предоставил элитам значительные преимущества в контроле над крестьянами и обществом. С падением численности и укреплением общества в результате недостатка трудовых ресурсов, феодальным элитам стало труднее контролировать и взыскивать налоги и трудовые повинности со своих крепостных. Крепостные требовали сокращения повинностей и, несмотря на феодальные ограничения трудовой мобильности, начали покидать поместья. В нашей схеме эта перемена соответствует увеличению силы общества, и во многих частях Западной Европы результатом стало дальнейшее уменьшение деспотического контроля государства и элит над обществом. Это был значительный шаг дальше по коридору. Но в Восточной Европе, где к XIV веку землевладельцы и элиты уже были более доминирующими, ситуация обернулась иными последствиями. В этом случае мобилизация крестьян была более ограниченной и недостаточной, для того чтобы передвинуться ближе к коридору, и никакого продолжительного урона Деспотическому Левиафану нанесено не было. Вторым актом этой конфронтации стало «вторичное закрепощение», значительно усилившее доминирование элит над обществом. В контексте снижения численности населения по всей Европе и растущего спроса на сельскохозяйственное производство на Западе, у восточных землевладельцев возник стимул усилить требования с крестьян, что они и сделали, укрепив хватку над ними. К концу XVI века эксплуатация крестьян в Восточной Европе возросла. Так что пока Англия, Франция и Нидерланды двигались по коридору, Польша, Венгрия и другие части Восточной Европы погружались в царство Деспотического Левиафана.

Потенциально расходящееся влияние на развитие национальной политики оказывают не только военные угрозы или демографические потрясения, но и крупные экономические возможности. Такие перемены, переопределившие траекторию развития Европы, произошли в связи с открытием Америки Христофором Колумбом и обходом мыса Доброй Надежды Бартоломеу Диашом. И снова разные балансы между государством и обществом породили разные результаты. В Англии, как мы упоминали в главе 6, корона и ее союзники обладали ограниченными возможностями монополизации заморской торговли, а это означало, что наибольшую выгоду новые возможности принесли новым группам купцов. Это способствовало усилению общества и утверждению им своих прав в продолжительной борьбе с короной. Купцы, уже получившие выгоду от торговли с Новым Светом, стремились продолжать это занятие и стали главными сторонниками парламента в Гражданской войне в Англии 1642–1651 годов, а позже составили основные сегменты оппозиции Карлу II и Якову II в последующей Славной революции. Если в Англии эти новые экономические возможности склонили чашу весов в пользу общества, то они не сделали ничего подобного в Испании и Португалии, где монархии монополизировали заморскую торговлю. Разница в большой степени заключалась в изначальном балансе сил, который в этих странах был в пользу элит. Римскую Иберию тоже завоевали германские племена – вестготы, оставившие после себя традицию собраний, позже институализированную в кортесах Кастилии, Леона и Арагона (см. карту 8 в главе 6). Но эти институты выжили только на севере страны, после того как арабское завоевание, начавшееся в VIII веке, вытолкнуло Иберию из коридора. Более деспотические испанская и португальская монархия и их союзники смогли более успешно контролировать экономику и монополизировать торговые пути в Атлантике. В результате, вместо того чтобы противостоять смелеющей оппозиции, они становились богаче, сильнее и деспотичнее, а общество слабело. Никакой передышки от деспотизма на Иберийском полуострове не было.

Следующая экономическая возможность сыграла схожим образом. В главе 6 мы видели, как после промышленной революции ускорилась общественная трансформация в Британии, а эффект Красной королевы проявился еще отчетливее. Эти перемены предоставили множество новых экономических возможностей, и в большинстве случаев пользовались ими люди из разных слоев общества. Но такого эффекта Красной королевы не наблюдалось в европейских обществах, которые уже значительно отошли в другую сторону. В империи Габсбургов или в России, как мы рассказывали в книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные», Деспотический Левиафан усилил свою хватку и даже сопротивлялся внедрению новых промышленных технологий и железных дорог, опасаясь, что они пробудят его покорные общества.

Во всех этих примерах мы наблюдаем одну и ту же закономерность. Очертания европейской истории, как и во многом истории остальных частей света, в очень большой степени определяют эффекты крупных потрясений, но критически важным при этом оказывается баланс сил между государством и обществом.

Судоверфь имени Ленина

Расходящиеся эффекты крупный потрясений определили влияние и других знаковых эпизодов, включая распад Советского Соза в 1991 году. Советское государство было образцовым примером Деспотического Левиафана у себя дома в России, и оно служило источником деспотической власти в Восточной Европе и в контролируемых им азиатских советских республиках. Его крах в 1991 году совпал с резким спадом силы государства. Как выразился чешский драматург, диссидент и будущий президент Вацлав Гавел в своем эссе «Сила бессильных»,

диктатура не только во всех этих странах основана на одних и тех же принципах и однотипно структурирована… но более того, везде опутана сетью органов манипулирования великодержавного центра и тотально подчинена его интересам.

Но вот наступил распад не только советских «органов манипулирования» и способности государства контролировать общество. Обретшие независимость страны также остались без систем налогообложения и многих других аспектов современной администрации.

Все это, конечно, произошло не в один день. Когда в 1985 году к власти в Советском Союзе пришел Михаил Горбачев, в его планы входило обновление, а не разрушение. Он объявил о политике гласности и перестройки и в основном был заинтересован именно в перестройке существующих институтов и стимулов застойной советской экономики. Но он опасался, что консерваторы из Коммунистической партии ни за что не примут эти реформы, поэтому дополнил их политической открытостью («гласностью»), чтобы ослабить этих консерваторов. Неясно, предусматривал ли он риски, но его стратегия породила огромное недовольство, особенно в регионах, тяготившихся централизованным контролем Москвы. Нигде это недовольство не проявлялось так остро, как в Восточной Европе и Прибалтике, оккупированных Советским Союзом в конце Второй мировой войны. До этого антисоветские выступления проходили в Венгрии в 1956 году и во время Пражской весны 1968 года, когда и происходило становление Вацлава Гавела как политика, но эти выступления были подавлены. К январю 1990 года Коммунистическая партия Польши проголосовала за самороспуск, а в декабре этого же года Михаил Горбачев был вынужден объявить о прекращении существования Советского Союза. Россию вскоре наводнили западные экономисты и эксперты, предлагавшие новому правительству помощь в переходе к рыночной либеральной демократии. Польшу тоже, но эти страны в итоге разошлись по разным дорогам.

Крах государственной власти в результате распада Советского Союза имел очень разные последствия в зависимости от того, где страна находилась по отношению к коридору. Россия была глубже погружена в область Деспотического Левиафана. На момент прихода к власти Горбачева Польша находилась под железным кулаком генерала Войцеха Ярузельского, но все же ближе к коридору, поскольку его государство, пусть и правившее при советской поддержке, менее доминировало над обществом, а гражданское общество Польши было менее выхолощенным. По сути, приход к власти Ярузельского был ответом на пробуждение польского гражданского общества в 1980–1981 годах. Распад Советского Союза вынудил Ярузельского отойти от власти и подвел Польшу к коридору.

Существовали и другие, более глубокие различия. Прежде всего в Польше никогда не было массовой коллективизации сельского хозяйства, проведенной в России и Украине при Сталине. Люди в основном сохранили свою землю; у гражданского общества была некая передышка, позволившая ему расти в тени серпа и молота. Иронично, что польское общество организовалось как раз на гданьской судоверфи имени Ленина, основателя Советского Союза. Здесь в сентябре 1980 года под руководством Леха Валенсы был организован независимый профсоюз «Солидарность». Год спустя он распространился по всему польскому обществу, и его численность достигла десяти миллионов – около двух третей всей рабочей силы. Правительство ответило введением военного положения и назначением Ярузельского. Но к тому времени «Солидарность» была уже слишком большой, чтобы ее подавить, и последовала патовая ситуация. К январю 1989 года Ярузельский созрел до заключения соглашений о разделе власти. В апреле 1989 года «Солидарность» подписала с правительством соглашение о круглом столе, предполагавшее проведение выборов в июне того же года. Но система была подстроена под коммунистов, которые зарезервировали себе места и получили бы большинство голосов, в результате чего президентом выбрали бы Ярузельского. Он надеялся на то, что эти выборы помогут умиротворить «Солидарность». Именно так немецкий драматург Бертольд Брехт в 1950-х годах охарактеризовал отношение восточногерманского правительства к выборам:

Разве было бы не легче

В этом случае правительству

Распустить народ

И выбрать новый?

Но Ярузельский не рассчитал последствия. Коммунистическая партия потеряла все места при свободных выборах, полностью подорвавших легитимность всего соглашения. «Солидарность» потребовала большего, в августе пришла к власти и назначила премьер-министром Тадеуша Мазовецкого.

Перед Мазовецким встала незавидная задача разработки перехода от социализма. Прежде всего он назначил Лешека Бальцеровича ответственным за разработку плана экономической реструктуризации. План оказался примером так называемой шоковой терапии, драматического прыжка к рыночной экономике. Бальцерович отменил контроль над ценами, позволил государственным предприятиям обанкротиться и обложил налогами зарплаты на государственных предприятиях, чтобы специально сделать их неконкурентными относительно нового частного сектора. И они все разорились! Национальный доход резко упал, начался массовый отток из государственного сектора, которому позволили отмирать.

Общество отреагировало протестами. Вместо упрочения демократии, умиротворяющей рабочее движение, возникла непрерывная волна забастовок; доходы падали, безработица росла. В 1990 году было 250 забастовок, в 1991-м – 305, в 1992-м – уже более 6000, а в 1993-м – более 7000. Протесты, демонстрации и забастовки оказались мощным средством давления на правительство с целью достижения общественного консенсуса относительно его плана действий. Когда президентом стал Лех Валенса, Бальцерович согласился привлечь профсоюзы к дискуссии о политике в области заработной платы, и в частности о спорном повышении налога на заработную плату на государственных предприятиях. К концу 1991 года Бальцерович был уволен, но переходный период уже мобилизовал общество. В 1992 году в сейме, парламенте Польши, были представлены двадцать восемь различных партий, и, конечно, было множество разногласий по поводу того, как двигаться дальше. Несмотря на разногласия, сейму удалось принять «Малую конституцию» – смешанную систему парламентаризма и президентского правления, сменившую старую конституцию до принятия новой в 1997 году. Тем временем Валенса попытался укрепить свою власть за счет сейма, но у него это не получилось. Политический компромисс выразился в поправках к экономическому переходу страны. Правительство начало привлекать больше ресурсов в государственный сектор и попыталось смягчить шоковую терапию. Был введен новый универсальный индивидуальный подоходный налог. В феврале 1993 года министр труда и социальной политики Яцек Куронь предложил сформировать трехстороннюю правительственную комиссию, в рамках которой правительство, руководство и профсоюзы смогли бы обсуждать экономическую политику. Некоторые западные политики резко критиковали такой подход, подрывавший, по их мнению, принципы перехода к рыночной экономике, но это придало легитимность реформам и привлекло к принятию решений общество, без чего переход к коридору не имел бы никаких шансов, как это мы увидим на примере России.

Переход в коридор создал условия для развития свободы в Польше, которая быстро построила устойчивую демократию с помощью своего в высшей степени мобилизованного гражданского общества. Ее достижения в области демократической политики и гражданских прав убедили Европейский союз принять Польшу в свои члены. Тем не менее переход в коридор не породил тут же свободу, которая зародилась только после того, как в действие вступил эффект Красной королевы. В 2015 году к власти пришла партия «Право и справедливость», подвергшаяся санкциям со стороны Европейского союза за попытку подорвать независимость Верховного суда. Свобода – это всегда не результат, а процесс, тем более в странах, десятилетиями страдавших от деспотического правления.

Неудачное укрощение русского медведя

Когда генерал Ярузельский весной 1989 года начал переговоры с «Солидарностью», Горбачев предложил свой тщательно разработанный вариант демократизации Советского Союза. В ходе этого процесса в мае 1990 года председателем Верховного Совета РСФСР был избран Борис Ельцин. В августе того же года Ельцин произнес свою знаменитую обращенную к региональным лидерам фразу: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить». После этого советские непримиримые консерваторы попытались совершить государственный переворот и арестовать Горбачева. Ельцин бросил им вызов, выступив на танке во время уличных протестов. К концу года Советский Союз прекратил свое существование, а летом 1991 года Ельцин был избран на новый пост президента России. Его платформа, на основе которой он выступил против коммунистов и консервативных националистов, включала радикальную программу рыночных реформ, подобных польским. Демократия, экономические реформы – все походило на то, что российское деспотическое государство наконец-то удалось укротить.

Для исполнения экономической программы Ельцин выбрал Егора Гайдара, а Гайдар, в свою очередь, привлек Анатолия Чубайса для приватизации государственной промышленности. Гайдар и Чубайс разработали стратегию по передаче основных советских активов в частные руки. Начиная с весны 1992 года правительство начало продавать небольшие предприятия, такие как магазины и рестораны. Люди могли приватизировать свое жилье бесплатно или почти бесплатно. В конце 1992 года Чубайс перешел к крупным предприятиям. Крупные и средние предприятия должны были продавать 29 процентов своих акций на «ваучерных аукционах», и в октябре 1992 году каждому взрослому гражданину Российской Федерации были выданы ваучеры номинальной ценностью в 10 000 рублей, которые можно было приобрести в местных отделениях Сбербанка всего за 25 рублей. К январю 1993 года свои ваучеры приобрели почти 98 процентов россиян. Их можно было продавать или использовать на аукционах для приобретения акций конкретных компаний во время их приватизации.

Первые аукционы прошли в декабре 1992 года. Всего в таких аукционах приняли участие около 14 000 предприятий. Но большинство активов этих фирм перешло их рабочим и управляющим. Закон позволял рабочим и управляющим приобретать 51 процент акций предприятия по льготной цене и при использовании собственных фондов предприятия. Фактически же большинство приватизируемых компаний досталось по огромным скидкам «своим» людям. Даже широко распределенные акции впоследствии были концентрированы. В 1994 году рабочие в среднем владели 50 процентами российских предприятий; к 1999 году этот показатель сократился до 36 процентов. К 2005 году 71 процент средних и крупных промышленных предприятий и коммуникаций принадлежал единственному акционеру, владевшему половиной акций.

Самым противоречивым этапом приватизации были так называемые «залоговые аукционы» 1995 года, во время которых наиболее ценные государственные активы в энергетическом и сырьевом секторах достались группе лиц с политическими связями, пообещавших поддержать повторную избирательную кампанию Ельцина. Сработало это следующим образом. Государственные пакеты акций в двенадцати крайне прибыльных компаниях энергетического сектора были использованы в качестве залога для получения кредита у банков. Если правительство не возвращало кредиты, то банки получали право продавать акции. В действительности правительство и не собиралось возвращать долги. С ноября 1996-го по февраль 1997 года оно продало акции таких энергетических гигантов, как ЮКОС, «Сиданко» и «Сургутнефтегаз», и в каждом случае акции приобретали сами же банки на аукционах, к которым не допускались посторонние или на которых не учитывались посторонние предложения. После повторного избрания Ельцина в правительство вошли два участника этих сделок, Владимир Потанин и Борис Березовский. Березовский и еще один олигарх, Владимир Гусинский, доминировали над средствами массовой информации, контролируя две общенациональные телекомпании.

Тем временем Ельцин добился принятия конституции, обеспечивавшей сильную власть президента. Никто не мог противостоять ему, и, в отличие от Польши, во время переходного периода в России не произошло мобилизации общества. Никто не выступал в больших количествах против «залоговых аукционов», и Ельцин выиграл свою повторную избирательную кампанию за счет средств своих новых сторонников. Новая российская элита воспользовалась своей властью для выбивания уступок со стороны государства. В 1996-м министерство экономики объявило пиво безалкогольным напитком, чтобы крупнейшие пивоваренные заводы России могли избежать повышения налогов. Но все это происходило в рамках потенциально деспотической формы правления, и после ухода Ельцина в отставку представители элиты стали жертвами Владимира Путина. Вместо развития «либерально-демократического» государства, на что надеялись западные представители в 1990-х годах, после 2000 года возник новый тип деспотизма, развивавшийся словно по старым советским учебникам.

Одним из тех, кто наблюдал это изнутри, был Александр Литвиненко. Он был оперативным работником ФСБ (Федеральной службы безопасности) России, организации-преемника советского КГБ (Комитета государственной безопасности), размещавшейся в том же здании на Лубянской площади. Начиная с 1994 года Литвиненко и сотрудники ФСБ были тесно вовлечены в войну с сепаратистами в Чечне. Как утверждал Литвиненко, «тайные службы пользовались большой операционной свободой: они могли задерживать, допрашивать и убивать без правовых ограничений» – как в старые добрые дни, и все это во время «перехода к рыночной экономике». Позже правительство учредило новый и в высшей степени секретный отдел ФСБ с аббревиатурой УРПО, занимавшийся различного рода «деятельностью», и Литвиненко был переведен в него. Он объясняет:

Моему отделу приказали спланировать убийство Бориса Березовского, ставшего политиком предпринимателя, сблизившегося с президентом Ельциным. Никто нам не сообщал причину, но это и не требовалось: Березовский был самым заметным из олигархов.

Это была не совсем та шоковая терапия, которую представляли себе западные экономисты, но показательная для понимания того, что подразумевалось под новыми действиями служб безопасности. Они не останавливались на планах убийства друзей президента. Сотрудники этих служб накапливали огромные состояния, сотрудничая с наркобаронами и прибегая к крупным вымогательствам и рэкету. Литвиненко вспоминал, как

к одному владельцу магазина обратился некто, назвавшийся полицейским и потребовавший денег за защиту. Требования постоянно повышались, от 5 тысяч долларов в месяц до 9 тысяч, до 15 тысяч и выше. Затем к владельцу магазина пришли домой, его избили и ему угрожали.

Литвиненко в ужасе наблюдал за всем этим и делал заметки. Но кому доверять? В июле 1998 года Литвиненко решил, что у него появился шанс. Ельцин назначил главой ФСБ относительного аутсайдера, Владимира Путина, бывшего подполковника КГБ. Литвиненко обратился к нему и выложил все карты на стол, перечислив все задокументированные им преступления и случаи вымогательства. Он вспоминал: «Перед нашей встречей я всю ночь рисовал схемы с именами, местами, связями». Путин все это задумчиво выслушал и в тот же день завел «досье» на Литвиненко. Его уволили из ФСБ. Один друг сказал ему: «Не завидую тебе, Александр. Тут задействованы общие деньги». Общие деньги? Получалось, что Путин тоже вовлечен в эти схемы вымогательства. Один их общий знакомый сказал: «Путин раздавит тебя… и никто тебе не поможет». В октябре 2000 года Литвиненко бежал из страны вместе с семьей и получил политическое убежище в Великобритании. Там он написал две книги о коррупции и насилии в российском государстве. Но руки ФСБ длинны. 1 ноября 2006 года после встречи с двумя бывшими агентами КГБ Литвиненко почувствовал себя плохо. Они подмешали яд в его чай, и три недели спустя он скончался от острой лучевой болезни, вызванного полонием-210.

После прихода Путина к власти с олигархами было покончено; они либо бежали, либо оказались за решеткой, а их активы были экспроприированы – если только они не были верными союзниками Путина. Следующей жертвой стали ростки свободы, появившиеся после 1989 года. Сегодня в России независимые СМИ подавляются, журналистов убивают. Политиков, которые осмеливаются бросить вызов Путину, среди которых наиболее примечателен Алексей Навальный, либо арестовывают, либо всячески отстраняют от политики. Деспотизм вернулся, неукрощенный.

Почему же российский «переход» так показательно провалился? Основная причина заключается в том, что Россия слишком далеко находилась от коридора. После развала Советского Союза, несмотря на реорганизацию государства, не было особых попыток реформировать аппарат служб безопасности. Политики надеялись использовать его в своих целях, как, например, в Чечне. Корни проблемы – в отсутствии мобилизации общества или даже в отсутствии независимых частных интересов, которые могли бы остановить несдерживаемую власть государства и ограничить привнесенные Ельциным авторитарные методы правления. Приватизация и экономические реформы сами по себе не привели к широкому распределению и легитимизации активов, что могло бы послужить сдерживающим фактором для Обузданного Левиафана. Это позволило Путину обратить вспять достижения 1990-х годов и укрепить новый деспотизм. Возникшее в результате приватизации, в частности «залоговых аукционов», неравенство не только по-новому сконцентрировало собственность на ключевые активы России, но и полностью делегитимизировало процесс реформ. Это в большой степени облегчило процесс возрождения методов КГБ под руководством Путина, и захвата контроля над экономикой и обществом.

Россия находилась слишком далеко от коридора. Распада деспотического советского государства, подтолкнувшего к развитию в правильном направлении, оказалось недостаточно для укрощения российского государства, которое продолжило свой путь с той точки, на которой остановился Советский Союз, и восстановило свой деспотический контроль над обществом.

От деспотизма к дезинтеграции

Если упадка власти государства и элит коммунистической партии оказалось недостаточно для того, чтобы вывести Россию из орбиты Деспотического Левиафана, его оказалось вполне достаточно, чтобы изменить траекторию государства с более ненадежным контролем над обществом, как в случае бывшей советской республики Таджикистан, расположенной между Афганистаном и Китаем. После распада Советского Союза Таджикистану пришлось определять свое будущее. Первый секретарь партии Кахар Махкамов изначально поддержал путчистов, ненадолго изолировавших Горбачева в августе 1991 года. После провала путча массовые демонстрации в столице Таджикистана Душанбе вынудили Махкамова подать в отставку. В следующий месяц Таджикистан объявил о своем суверенитете, а вскоре после этого его президентом был избран Рахамон Набиев.

Чтобы понять, что последовало в Таджикистане за этим, необходимо понять, что такое авлод. Согласно определению таджикского социолога Саодот Олимовой, «авлод – патриархальная община кровных родственников с общим предком и общими интересами, и во многих случаях – с общей собственностью и средствами производства и с совместным или скоординированным хозяйственным бюджетом». Похоже на клетку норм, которую мы видели в безгосударственных обществах, за исключением того, что эта система сохранялась при деспотическом правлении сначала России, а затем Советского Союза. Россия завоевала Таджикистан во второй половине XIX века, а затем он входил в состав СССР до 1991 года, но глубинные социальные структуры, кланы, оставались относительно нетронутыми. В ходе национальной переписи 1996 года 68 процентов таджиков сообщили, что они входят в тот или иной авлод. Кланы, или племена, полезно воспринимать как объединения таких авлодов. Политолог Сергей Грецкий описывает, как в 1940-х годах кланы из Худжанда заняли большинство постов в местной советской администрации:

Худжандцы, занявшие высшие партийные и правительственные посты в Таджикистане… сделали местничество краеугольным камнем своей политики и подогревали региональное соперничество, сохраняя за собой роль арбитра… Популярное в Таджикистане высказывание гласит: «Ленинабад правит, Гарм торгует, Куляб охраняет, Памир танцует, Курган-Тюбе пашет».

Худжанд (Ходжент), или Ленинабад, – столица Ходжентского района (Согдийской области) на северо-западе страны. Несмотря на деспотический характер власти советского государства, оно контролировало Таджикистан опосредованно, с помощью региональных кланов. Большинство вопросов решалось с помощью клановых связей и союзов вне формальных государственных институтов.

Избранный президентом Набиев происходил из традиционно правящих семейств Худжанда. Он тут же встретил оппозицию со стороны представителей других частей страны, в частности Гарма и Памира, которые начали устраивать демонстрации. В ответ Набиев раздал 2000 автоматов и сформировал особые отряды для подавления оппозиции. Его противникам удалось захватить столицу, а худжанцы отступили и развязали гражданскую войну, которую в конечном итоге выиграли. В ходе войны государство полностью развалилось, и Таджикистан погрузился в пять лет анархии и соперничества между региональными альянсами на базе кланов. Количество потерь точно не установлено и составляет, по разным оценкам, от 10 до 100 тысяч. Более чем одна шестая часть населения стали вынужденными переселенцами, национальный доход упал на 50 процентов.

Различия между Таджикистаном, Польшей и Россией очевидны: Таджикистан, управляемый в советские времена при посредничестве региональных кланов и союзов, начал процесс перехода в условиях ослабленного государства и общества без всяких институционализированных средств политического участия. Все это привело к катастрофе. Как только в 1991 году рухнула деспотическая власть советского правления, у страны не осталось средств разрешения конфликтов между кланами, которые теперь только усилились из-за соперничества за право обладать активами страны и остатками советского государства. Кланы вооружились и сражались между собой, пока государство продолжало разрушаться.

* * *

Итак, при распаде Советского Союза мы наблюдаем еще большее разнообразие и расхождение путей. Ослабление государства оказалось недостаточным для того, чтобы вывести Россию из территории деспотизма, но этого хватило, чтобы открыть дверь в коридор для Польши, а для Таджикистана это означало ситуацию, когда государство полностью рухнуло, и разразилась гражданская война с конфликтами между кланами. На схеме 3 показана схема этих различных реакций на один и тот же толчок – распад Советского Союза, выразившийся в ослаблении государства. Стрелка 1 – желательный сценарий, при котором уменьшение силы государства приводит страну в коридор, как это было в случае с Польшей. Стрелка 2 – пример России, когда страна изначально находится настолько дальше от коридора, что даже после ослабления государства Деспотический Левиафан сохраняет свой контроль. Наконец стрелка 3 показывает вариант с изначально довольно слабыми государством и обществом, поэтому те же изменения привели к полному развалу государства и переходу общества к Отсутствующему Левиафану.

Схема 3. Расхождение стран, находившихся ранее под советским влиянием

Многообразие исходов говорит о том, что даже после того, как государство на протяжении нескольких десятилетий утверждало свою власть за счет общества, достаточно сильные потрясения – в данном случае распад Советского Союза – могут полностью изменить последующие траектории государства и общества. На эволюцию Левиафана всегда влияют мириады различных факторов.

Потому что так нужно

Экономические возможности, созданные новыми технологиями, не просто повлияли на дальнейшее развитие европейских наций. Они также определили пути развития колониальных стран, как это видно на примере расходящихся траекторий Коста-Рики и Гватемалы в XIX веке.

Институты соседей по Центральной Америке Коста-Рики и Гватемалы изначально были схожи. Обе страны находились под деспотическим колониальным контролем Испании до 1821 года. Но в течение последующих ста лет они разошлись столь же сильно, как и в других примерах, которые мы обсуждали в этой главе. В Коста-Рике наблюдалось постепенное усиление общества и переход к коридору. К 1882 году в Коста-Рике проходили регулярные мирные выборы, а роль военного и общего подавления начала уменьшаться. Эти перемены не только подразумевали больше безопасности и меньше насилия для костариканцев, но и сформировали иную социально-экономическую среду. Например, в 1900 году грамотой владели 36 процентов взрослого населения, а в 1930 году читать и писать умели уже две трети взрослых.

В Гватемале ситуация выглядела совершенно иначе. Получить представление о ней можно на примере жизни нобелевского лауреата Ригоберты Менчу. Менчу – представительница народа киче, коренного населения Гватемалы, в которой насчитывается «двадцать две группы народностей… или двадцать три, если считать метисов или ладинос». Ладинос – люди испанского происхождения, или по меньшей мере потомки испанцев и коренных народностей. Бабушка Менчу