Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 46 страниц)

Получив власть, Альенде приступил к исполнению своего плана. Он включал в себя усиление земельной реформы и экспроприации, а также создание рабочих кооперативов. Также у него были планы обширной национализации промышленности. Другие аспекты его экономической политики подразумевали большое повышение зарплаты рабочих. Некоторые пункты, такие как повышение зарплаты государственным служащим, можно было легко выполнить посредством президентских указов. Но другие требовали согласия со стороны конгресса. На что пошел бы Альенде, не получив такого согласия? Стал бы действовать вне конституции? Именно это и должен был предотвратить «статут», но кто будет гарантировать его исполнение? В марте 1971 года Альенде дал интервью французскому философу-марксисту Режису Дебре. В ходе беседы Дебре заметил: «У вас… есть исполнительная власть. Но не законодательная, не судебная и не репрессивный аппарат. Эти законы и институты не были созданы для пролетариата; конституция была составлена буржуазией для ее собственных целей». Альенде ответил:

Очевидно, что вы правы, но послушайте, мы в конечном итоге все это получим. Что мы говорили в ходе избирательной кампании? Мы говорили, что трудно победить на выборах, но не невозможно, а стадия между победой и обретением контроля над правительством будет трудной; еще труднее проложить новую дорогу, чилийский путь для Чили, направить усилия чилийцев на службу нашей стране. И мы сказали, что воспользуемся положениями текущей конституции, чтобы проложить путь для новой, народной конституции. Почему? Потому что мы можем сделать это в Чили. Мы представляем проект, а конгресс его отвергает; тогда мы проводим плебисцит.

Итак, Альенде считал, что в Чили можно построить социализм конституционными методами. Даже если ему недоставало законодательного большинства, он в целях исполнения задуманного проекта предполагал обратиться напрямую к народу посредством плебисцита. Как именно сработал бы этот план, неясно, ведь на выборах Альенде получил лишь 36,6 процента голосов. Когда Дебре надавил на него, Альенде сказал:

Мы побеждаем по их правилам игры. Наша тактика была верной, а их – неверной. Но я сказал народу: с 3 сентября по 4 ноября Чили содрогнется сильнее, чем футбольный мяч под ударом Пеле.

Если сам Альенде и верил в то, что способен привести Чили к социализму конституционными методами, многие в его коалиции не вверили в это, и Альенде не мог их контролировать. Группы рабочих захватывали фермы и заводы, игнорируя законы, а правительство задним числом подтверждало эти захваты. Земельная реформа и национализация приняли хаотический характер. Как писала газета «Эль Меркурио» в редакционной статье в 1972 году, «ни президент республики Сальвадор Альенде, ни партии “Народного единства”… даже отдаленно не верят, в то, что репрессивные меры могут воспрепятствовать группам рабочих, крестьян и студентов нарушать законы». Такие группы прекрасно понимали это и продолжали пользоваться сложившейся обстановкой. Эти действия все чаще оправдывались тем, что имеющиеся политические институты созданы противниками «Народного единства» и, следовательно, предназначены для сохранения статуса-кво – того самого прежнего положения, которое «Народное единство» и было намерено изменить. Перед нами снова пример эффекта Красной королевы с нулевой суммой, радикально отличающегося от того, который мы наблюдали в Древней Греции или в Соединенных Штатах. В итоге чилийская политика стала еще более поляризованной. Генеральный ревизор осудил поляризацию политики, заявив на пресс-конференции, что институты, подобные его институту, «не революционные и не реакционные». Необходим был компромисс, но никто не желал идти на компромиссы. Сенатор от Социалистической партии Карлос Альтамирано говорил:

Есть такие, кто делает вид, будто настаивает на «демократическом диалоге» с христианскими демократами. Как социалисты, мы заявляем, что такой диалог возможен только с теми силами, которые четко выступают против эксплуататоров и капитализма. Мы поощряем и будем развивать диалоги на уровне масс со всеми рабочими, вне зависимости от того, наши они сторонники или нет, но мы отвергаем диалоги с реакционными и контрреволюционными лидерами и партиями.

Когда члены Христианско-демократической партии достигли хрупкого компромисса с правительством, он был нарушен их консервативной фракцией, предупреждавшей о «коммунистической угрозе». Жребий был брошен. Насилие возрастало с обеих сторон.

Когда Дебре спросил Альенде, как тот будет реагировать на насилие со стороны оппозиции, Альенде ответил: «Мы собираемся сдерживать ее поначалу силами их собственных законов. Кроме того, на реакционное насилие мы собираемся ответить революционным насилием, потому что знаем, что они собираются нарушить правила игры». Альенде был прав в том, что противоположная сторона собиралась нарушить правила игры, но ошибался в том, что смог бы ответить ей революционным насилием.

В конце концов дело закончилось тем, что его свергли в ходе переворота 11 сентября 1973 года. Ранее в том же году уже была предпринята неудачная попытка переворота, и противники Альенде убеждали армию попробовать еще раз. В июне «Эль Меркурио» опубликовала статью, в которой говорилось: «Чтобы достичь политического спасения, мы должны отказаться от всех политических партий, от маскарада выборов, от ядовитой и предательской пропаганды и поручить избранным военным задачу положить конец политической анархии».

Процесс общественной мобилизации и усиления общества, происходивший в Чили в 1960-х годах, сопровождался усилением государства, но это только привело к еще более радикальным требованиям после 1970 года. Эти радикальные требования напугали чилийскую элиту, которой угрожали массовой экспроприацией земель и предприятий. Реакция элиты вышвырнула Чили из коридора.

Масло в этот огонь подливала политика правительств США, несмотря на все заявления Кеннеди о «революции» политической свободы в Латинской Америке. ЦРУ не жалело денег и усилий для дестабилизации правительства Альенде. Рассекреченный в 2010 году доклад Специального сенатского комитета по разведке о «тайной деятельности в Чили в 1963–1973 годах» свидетельствует о том, что ЦРУ пыталось вмешиваться во все аспекты чилийской жизни с целью изменить политическую обстановку в стране. Оно выделило 2 миллиона долларов христианским демократам на проведение избирательной кампании 1964 года. Еще 4 миллиона долларов ЦРУ предоставило партиям, настроенным против Альенде, после 1970 года. Оно влило 1,5 миллиона долларов в газету «Эль Меркурио», основной рупор антиальендевских сил. Оно финансировало «демократические профсоюзы», выступавшие против возглавляемых коммунистами союзов. Президент Никсон непосредственно приказал ЦРУ помешать Альенде прийти к власти после выборов. В докладе Сената говорится:

После того, как Альенде занял первое место на выборах… президент Никсон встречался с директором ЦРУ Ричардом Хелмсом, Генри Киссинджером и Джоном Митчеллом. Хелмсу было приказано не дать Альенде взять власть… Быстро выяснилось, что единственный очевидный способ предотвращения восхождения Альенде к власти – это военный переворот. ЦРУ установило контакты с несколькими группами военных заговорщиков и впоследствии снабдило оружием одну группу.

Переворот предполагалось начать с похищения главнокомандующего Чили, генерала Рене Шнайдера. Шнайдера подстрелили, и он скончался, из-за чего переворот не удался. В какой степени ЦРУ способствовало перевороту 1973 года, неясно; некоторые имеющие к этому отношения документы США до сих пор засекречены. В докладе Сената подводится итог, согласно которому, «хотя не существует твердых доказательств непосредственного участия США в перевороте», тем не менее «Соединенные Штаты – своими предыдущими действиями, занимаемой позицией и характером контактов с чилийскими военными – подавали сигнал, что не станут с осуждением воспринимать военный переворот».

Переворот, который США действительно «не восприняли с осуждением», вызвал целую волну насилия в отношении чилийских граждан и их убийств. Всего за политические убеждения и активность были убиты примерно 3500 человек; десятки тысяч заключены в тюрьму, избиты и подвергнуты пыткам. Десятки тысяч были уволены из-за своих политических предпочтений. Профсоюзы были запрещены, коллективные действия стали невозможны, конгресс был распущен. То, что началось как обычная гонка между государством и обществом в коридоре и усиление общества в 1960-х годах, вышло из-под контроля и закончилось тем, что Чили вышло из коридора и вступило в семнадцатилетний период деспотизма.

* * *

В случае с Чили мы снова наблюдаем эффект Красной королевы с нулевой суммой, ведущий к поляризации общества и попыткам двух сторон подорвать друг друга, вместо того чтобы находить почву для взаимодействия или компромиссов. Структурные факторы, сделавшие коридор особенно узким, а эффект Красной королевы – чреватым опасностями для Веймарской республики, имеют много параллелей и в чилийском примере. Он начинается с того, что землевладельческая элита испугалась земельных реформ и потери своей политической власти, что подогревалось нежеланием элиты принимать мобилизацию общества и перераспределение. Решающим фактором послужила и растущая поляризация, результат непреклонности элиты и радикальной марксистской идеологии правительства Альенде. Как и неспособность чилийских институтов, в том числе конгресса и судов, служить посредниками конфликта. В данном случае не наблюдалось внешних дестабилизирующих потрясений вроде Великой депрессии, что подчеркивает положение о том, что страна может легко выйти из коридора и без внешней нестабильности. Политика Альенде и бескомпромиссная реакция элиты и без того ослабили позиции обеих сторон, добавив хаоса в ситуацию.

Чили, как и Германия, вышло из коридора. В данном случае с перспективами чилийского Обузданного Левиафана покончил (по крайней мере на время) военный переворот при поддержке элиты, а не коричневорубашечники.

По ком звонит колокол

В 1264 году в городе Феррара на севере Италии состоялось торжественное собрание. Председательствовал на нем подеста, бывший, как мы видели в главе 5, внешним исполнительным лицом, привлекаемым для управления республиканскими итальянскими коммунами. Протокол собрания гласит:

Мы, Пьерконте из Каррары, подеста Феррары, при полном собрании всех жителей Феррары на площади города, встретились, как обычно, под звук колоколов согласно пожеланию, дозволению и распорядку всей коммуны и населения, пришедшего на это собрание… постановили следующее… величественный и виднейший господин Обиццо, внук и наследник покойного господина Аццо светлой памяти… назначается губернатором, правителем, генералом и постоянным государем города Феррары и ее районов по своей собственной воле. Он принимает на себя юрисдикцию, власть и правление в городе и вне его и получает право поступать, приказывать, принимать меры и распоряжаться, как пожелает, и как посчитает полезным для себя. В целом он получает власть и права как постоянный государь города Феррары и его районов для исполнения всего, что будет соответствовать его пожеланиям и приказам.

Возможно, стоит подчеркнуть еще раз. «Вся коммуна и население», пришедшие на собрание, поставили над собой «постоянного государя». Но это еще не все, потому что речь шла не только о господине Обиццо, поскольку постановление продолжается: «Мы желаем, чтобы все вышеуказанное на постоянной основе относилось не только к господину Обиццо… но после его смерти мы желаем видеть его наследника губернатором, правителем и в целом государем города». Таким образом, это не была передача постоянных полномочий какому-то человеку на срок всей его жизни, это было учреждение наследственной системы правления; так создавалась династия при согласии «всей коммуны и населения» на «полном собрании всех жителей». Республиканская коммуна проголосовала за свое уничтожение.

Чтобы понять происшедшее в Ферраре и в большинстве остальных коммун Италии, нужно пройти немного назад во времени. Мы уже рассмотрели процесс зарождения коммун в раннем Средневековье, уходящий корнями к ломбардским и каролингским представительным институтам, и как они создали развитые системы республиканского правления, поддерживающие Обузданного Левиафана. Этому также способствовало и наследие Рима с его городской элитой, которую было легче контролировать обществу, также организованному в городской среде. Но после перехода власти к коммунам элиты не исчезли. Они часто сохраняли сельские поместья и связи с провинцией, что помогало им удерживать богатство и оказывать политическое влияние. Коммуны пытались с этим бороться и принимали законы, ограничивавшие феодальные отношения и делающие заявления, вроде следующего: «Ни один человек не должен становиться вассалом любого другого или присягать ему на верность». В Перудже этот процесс дошел до крайней степени, и любому, кто участвовал в такой клятве, даже записавшему ее нотариусу, грозила смертная казнь. Один из поводов для беспокойства заключался в том, что вассалов можно было легко вооружить и направить их для дестабилизации обстановки в коммунах, как это и происходило.

Согласно логике Красной королевы и перифразируя Уильяма Шекспира, можно сказать, что не случалось такого, «чтобы когда-либо струился мирно поток борьбы». Это верно и в отношении состязания между элитами и коммунами. Элиты не сдались безропотно перед возникшими коммунами. Они начали организовываться. По мере развития коммун элиты вступали между собой в особый тип союза, называемый консорциумом (consorzeria), члены которого приходили друг другу на помощь, особенно в борьбе против коммун. В одном соглашении 1196 года об образовании консорциума говорится: «Мы клянемся помогать друг другу без мошенничества и добросовестно… в наших башнях и обычных домах и клянемся, что никто из нас не выступит против других напрямую или посредством третьей стороны».

Примечательно упоминание башни. По всей Италии элиты начали возводить башни. Вскоре коммуны начали принимать законы, ограничивающие высоту этих башен, которые до сих пор определяют ландшафт современных Болоньи и Павии. (На фотографии во вкладке показаны некоторые из сохранившихся башен Болоньи.) По сути эти башни были оборонительными укреплениями. Путешественник Вениамин Тудельский в 1160-х годах наблюдал, что «каждый домовладелец пристраивает к своему дому башню, и во времена смуты они сражаются друг с другом с вершин этих башен». Нечто подобное он наблюдал и в Пизе. В 1194 году один гражданин Генуи оставил описание сражения в городе Пистое между двумя группами под названием «черные» и «белые».

Черные укрепили башню сыновей мессира Якопо и оттуда изрядно потрепали сыновей мессира Раньери. А белые укрепили дом мессера де Лаццари… Этот дом наносил много урона черным арбалетами и камнями, так что они не могли сражаться на улицах. Когда черные увидели, что против них выступили слуги внутри дома, Ванне Фуччи и некоторые из его товарищей подошли к нему, атаковали спереди, стреляя из арбалетов, и затем взяли дом, устроив поджог с одной стороны и войдя с другой. Находившиеся внутри принялись убегать, а нападавшие их преследовали, раня их и убивая, а также разграбляя дом.

Во многих коммунах с разрешением конфликтов что-то явно пошло не так. «Черные» и «белые» были консорциумами элит, и они постоянно враждовали между собой. Такой тип вражды между семействами итальянской элиты нашел литературное отражение в пьесе «Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира, где изображены соперничающие между собой семейства Капулетти и Монтекки. В Реджо же реальная вражда между семействами Да Сессо и Да Фольяно продолжалась пятьдесят лет и, по предположительным оценкам, унесла 2000 жизней. Однажды Да Фольяно осадили дом Да Сессо, которые, как утверждается, вместо того чтобы сдаваться, бросали жребий, определяя, кто кого съест. Очевидно, для них это была участь получше, чем сдаться!

Представители элиты не просто сражались друг с другом, они угрожали всему зданию республиканского правления. Многим коммунам не удалось отменить все привилегии элит и феодальные отношения. Даже в 1300 году во многих местах, включая Милан, Геную, Пизу, Мантую и Равенну, элиты все еще контролировали взимание таможенных пошлин с налогами и обладали правом чеканить монету и регулировать меры с весами. Некоторые, как семейство Висконти в Милане, активно пользовались этими правами. Собственность граждан в некоторых коммунах ограничивалась различными феодальными правами на землю, а договора заключались на основании феодальных законов и обычаев.

Граждане противостояли активности элит и ее привилегиям, мобилизуясь в виде пополо или пополанов (от слова popolo – «народ». В главе 5 мы вкратце упомянули исполнительную должность Капитана пополанов, заведующего организацией народа. Пополо – это контрмобилизация против элиты. В Бергамо каждый член пополо давал клятву:

Я буду делать все, что в моих силах, чтобы совет… и должности и награды коммуны Бергамо выбирались и присуждались в интересах общества, а не по рассуждению какой бы то ни было партии или партий…

Если какая бы то ни было партия или союз в городе Бергамо или любые собрания возьмутся за оружие и начнут сражение и если они вознамерятся выступить против чести и доброго имени подеста… или против коммуны или этой корпорации [пополо]… я клянусь защищать и поддерживать… подеста… и коммуну любым способом, на который способен.

Объединения пополанов – само по себе указание на то, что в коммунах что-то пошло не так. Обществу потребовалась организация для защиты коммун от элит. Но разве коммуны и их законные институты к тому времени не разобрались со сражающимися элитами? Почему народу пришлось взять контроль над ситуацией в свои собственные руки? В Болонье объединение пополанов оправдывало свое существование, утверждая, что так необходимо, чтобы «алчные волки и кроткие агнцы ступали равными шагами». Алчными волками были элиты, а обычные люди – агнцами. В разных городах организация народа строилась по-разному. В некоторых это были гильдии, в некоторых – объединения по территориальному признаку, и во многих существовали военные элементы. Они строились по модели коммуны, отсюда и ключевая роль «капитанов», первый из которых, по всей видимости, появляется в Парме в 1244 году. Они обеспечивали фиксированное представительство своих членов в советах коммун. В Виченце еще в 1222 году половина должностей коммуны предоставлялась представителям пополанов. В то же время они требовали ограничения представительства элит в этих должностях и даже требовали для себя больших законных прав. В Парме утверждалось, что «клятва любого члена пополо считается доказательством вины магната или влиятельного человека», тогда как в обратном направлении такое правило не действовало. В 1280-х годах во Флоренции и Болонье пополаны начали составлять списки элитных семейств и требовали, чтобы те выплачивали определенные суммы в качестве гарантии своего хорошего поведения в будущем.

Ситуацию усугубляло и то, что раскол между элитами и пополанами был не единственным расколом в Италии. Как мы видели, коммуны номинально считались частью Священной Римской империи, наследницы восточной части Каролингской империи Карла Великого, которую он поделил между своими сыновьями. И хотя фактически коммуны добились независимости, в них все еще существовали сторонники и противники империи. Первые стали называться гибеллинами – вероятно, по названию замка Вайблингена, принадлежавшего Гогенштауфенам – правящей династии империи на протяжении большей части XII века; к ней принадлежал наиболее известный ее правитель Фридрих Барбаросса. Вторые назывались гвельфами по имени Вельфов, семейства Оттона IV, одного из главных соперников Фридриха Барбароссы. Конфликт между гибеллинами и гвельфами был столь же ожесточенным, как и конфликт между элитами и пополанами. Взяв в 1268 году под контроль Флоренцию, гвельфы составили список гибеллинов, в который вошли 1050 человек, 400 из которых были тут же изгнаны.

Теперь можно лучше понять, что происходило в Ферраре. На создание коммун феодальные элиты ответили реакцией. Это, в свою очередь, привело к реакции граждан в виде образования пополо. Народ начал перетягивать законную систему в свою сторону, ограничивая представительство элит в коммуне и фиксируя свое представительство недемократическими способами. Элиты же пытались не только подорвать систему, но и уничтожить ее. Часто они это делали от имени «партии» вроде гвельфов, которые во Флоренции и Лукке объявили короля Сицилии Карла Анжуйского подеста на срок шесть лет, по сути передав ему право решать, кто будет управлять этими городами. Победив во Флоренции и Болонье, гвельфы назначали на все политические должности, включая военных, только своих представителей. Часто «партии» назывались по имени отдельных элитных семейств и служили средствами борьбы с коммунами. В Милане были партии Висконти и Делла Торре; в Комо – Русконти и Виттани; в Болонье – Ламбертацци и Джеремеи, а в Орвьето – Моналдески и Филиппески. Поначалу элитам удавалось успешно усиливать свой контроль над республиканскими режимами. Город Ивреа неподалеку от Турина поклялся в верности и даже в «вассальности» маркизу Монферрат, пообещав отправлять ему половину доходов и предоставить право назначения подеста. В других случаях, например в Венеции, до поры до времени одном из самых успешных итальянских городов-государств, элиты просто изменили правила и исключили из политической жизни всех остальных. Военные мускулы также помогли упрочить правление семейства Бонакольси в Мантуе в 1272 году, Полента после 1275 года, Да Камино в Тревизо в 1283 году и Малатеста в Римини после 1295 года. К 1300 году по меньшей мере половина городов, прежде коммун, находились под деспотическим правлением. Последствия не замедлили себя ждать. В Ферраре, с которой мы начали свой рассказ, общественное представительство в совете было строго ограничено, гильдии и братства были приостановлены. Всем стали заправлять новые государи.

Пополаны противодействовали такому расширяющемуся влиянию элит, но не только сражаясь с элитами. Если становилось понятно, что политическая власть неизбежно достается элите, то лучше было разрушить всю систему. Это и случилось в 1250 году, когда под влиянием пополанов на один год подеста и представителем пополанов был выбран Уберто де Иникитате. Но вскоре срок был продлен до пяти лет при условии, что если он умрет, то должность перейдет к его сыну. И такое было довольно обычным. В 1248 подеста в Кремоне сроком на десять лет впервые был назначен Буоска да Довара. К 1255 году он стал пожизненным подеста Сончино. Уберто Паллавичино получил пожизненную должность подеста в Верчелли, Пьяченце, Павии и Кремоне. В Перудже пополаны помогли прийти к власти Эрманно Мональдески. После того как Мональдески оставил должность, один из его сторонников предложил приостановить действие конституции и созвать комиссию из двенадцати человек для изменения городских институтов. Комиссия решила предоставить Мональдески почти абсолютную власть и пожизненный титул гонфалоньере (знаменосца).

По сути, коммуны были обречены из-за конфликтов, которые оказались неспособными сдерживать. Они не смогли устранить угрозу со стороны элит, порождавшую контрмобилизацию граждан. Конфликт между двумя группами не смогли разрешить и институты, и обе группы активно и охотно действовали вне рамок институтов и даже разрушали их. Последующая нестабильность привела к упадку коммун. В Ферраре государь Обиццо и его семейство казались более безопасным выбором, чем продолжавшиеся конфликт и насилие, или, что еще хуже, захват власти элитой.

Привлекательность аристократов

То, как итальянские коммуны распускали свои представительные институты и в процессе этого уничтожали сами себя, поначалу кажется загадкой. Разве общество не должно желать защищать свое существование в коридоре?

Мы утверждали, что да, но только если народ считает, что может оставаться в коридоре, несмотря на власть и противодействие элит. Если преобладает пессимистичный взгляд по поводу динамики Красной королевы, из-за которой элиты будут получать все большее преимущество и которая в конечном итоге приведет к деспотизму элиты, то народ может предпочесть передать власть неподотчетному аристократу, который, предположительно, будет действовать больше в интересах народа, чем в интересах режима доминирующей элиты. Хотя такие ожидания часто не оправдываются, это не останавливало общества от уничтожения своих Обузданных Левиафанов ради того, чтобы взять верх в борьбе с элитами.

Общий фактор в истории упадка итальянских коммун и свержения веймарской и чилийской демократий – власть и противостояние земельной элиты, что делало коридор у́же и вело к поляризации общества. В свою очередь эффект Красной королевы становился игрой с нулевой суммой, скорее борьбой за существование, а не гонкой между государством и обществом, увеличивающей способности обеих сторон. В итальянском примере это видно из того, что элиты начали борьбу не просто за упрочение своего положения в коммунах, а за их разрушение, а коммуны рассматривали сосуществование с элитами как невозможное, отдавая предпочтение автократии перед постепенно растущим влиянием элит.

Макиавелли в своем сочинении «Государь» обобщил это следующим образом:

знать желает подчинять и угнетать народ, народ не желает находиться в подчинении и угнетении; столкновение же этих начал разрешается трояко: либо единовластием, либо беззаконием, либо свободой. Единовластие учреждается либо знатью, либо народом, в зависимости от того, кому первому представится удобный случай. Знать, видя, что она не может противостоять народу, возвышает кого-нибудь из своих и провозглашает его государем, чтобы за его спиной утолить свои вожделения. Так же и народ, видя, что он не может сопротивляться знати, возвышает кого-либо одного, чтобы в его власти обрести для себя защиту.

Макиавелли фактически описал силу, лежащую в основе многих современных движений, называемых иногда популизмом. Хотя этот термин появился в конце XIX века, при описании популистского движения в США, олицетворением которого стала Народная партия, недавние примеры таких движений, пусть даже очень разные и без единого, утвержденного всеми исследователями определения, обладают некоторыми общими чертами. Они включают в себя риторику, подчеркивающую противостояние «народа» и строящей коварные планы элиты, упор на необходимость преобразования системы и ее институтов (потому что они не работают во благо народа), веру в лидера, который (предположительно) представляет истинные интересы народа, и отказ от любых ограничений и попыток достичь компромисса, потому что все это только мешает движению и его лидеру. Все эти черты присутствуют в современных популистских движениях, включая «Национальный фронт» во Франции, «Партию свободы» в Нидерландах, основанную Уго Чавесом Единую социалистическую партию Венесуэлы и реформированную при Дональде Трампе Республиканскую партию США, как они присутствовали и в более ранних фашистских движениях (пусть те и усиливали эти черты более выраженным милитаризмом и антикоммунистической риторикой). Как и в случае с итальянскими коммунами, элиты могли и в самом деле строить коварные планы против народа, но утверждение, что популистское движение и его всемогущий лидер защитит народные интересы, – всего лишь уловка.

Наша схема помогает выяснить, что подпитывает такие движения и почему они угрожают стабильности общества в коридоре. Динамика Красной королевы никогда не бывает аккуратной и упорядоченной. Если эффект действует в коридоре, то он может увеличить как способность государства, так и способность общества. Но, как мы видели, он же может поляризовать ситуацию и привести к игре с нулевой суммой. Даже хуже, когда институты не справляются с задачей сдерживать и разрешать конфликты, и когда состязание между элитами и не-элитами не дает никаких преимуществ и реальной власти не-элитам, подрывается доверие к самим институтам, удерживающим государство в коридоре. Помимо всего прочего, это и произошло в Веймарской республике: демократические институты зашли в тупик, судебная система и службы безопасности не могли разрешать конфликты в обществе, а экономика рухнула – с прискорбными последствиями для многих немцев. Те же процессы происходили в итальянских коммунах, когда жители многих городов теряли надежду на то, что у них получится сдержать растущее влияние элит. В обоих случаях доверие народа к институтам, которые могли бы работать на них и защищать их интересы, было утрачено, что усилило привлекательность авторитарных лидеров и движений, якобы выражающих интересы народа, – даже если это только привело к власти эти движения и этих лидеров со снятием всех ограничений их автократической власти.

С такой перспективы наблюдаются некоторые параллели между этими событиями и тем, что происходит в мире сегодня. Реальным и довольно значимым источником недовольства служит тот факт, что за последние три десятилетия многие граждане развитых стран получали очень ограниченные выгоды (как мы более подробно объясняем это в главе 15), несмотря на технологические достижения и глобализацию, обогатившие немногих. Также верно, что политическая система в целом не слишком удачно реагировала на озабоченность этих граждан. Их оправданное беспокойство затем приняло более взрывной характер, когда выяснилось, что столь восхваляемые западные институты не могут справиться с экономическим спадом в результате глобального финансового кризиса 2008 года и того, что обладающие политической силой обладатели финансовых интересов доминируют над обществом и получают выгоду из реакции на кризис. Возникли предпосылки для опасного снижения доверия народа к институтам, а это проложило дорогу популистским движениям.

Возвышение популизма в свою очередь подтачивает политику в коридоре. У Красной королевы больше шансов выйти из-под контроля, когда состязание между государством и обществом (и между различными сегментами общества) становится более поляризованным и с нулевой суммой. Такой поляризации способствует риторика популистских движений, согласно которой все за пределами такого движения является враждебным, частью заговора элит против народа. Доверие к институтам падает, и им становится труднее способствовать достижению компромиссов.