Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 46 страниц)

Этот и многочисленные другие примеры показывают, что на нижних уровнях английского государства наблюдалось огромное участие, как и подразумевает эффект Красной королевы. Участие и представительство не ограничивались парламентом. Они проявлялись на всех уровнях и по разным каналам. По одним оценкам, в 1700 году в Англии могло существовать 50 000 приходских служащих, что примерно составляло 5 процентов взрослого мужского населения. В силу высокой ротации количество людей, когда-либо занимавших подобные должности, должно было быть значительно выше. В 1800 году этот показатель достигал, возможно, 100 000 человек.

Такое широкое общественное участие в государственной сфере имело важные последствия. Центральному государству и национальным элитам очень трудно проводить политику, идущую вразрез с пожеланиями народа. И в самом деле, современное государство на раннем этапе своего развития не могло полностью игнорировать существовавшие нормы, потому что его легитимность проистекала от его обещаний осуществлять правосудие и улучшать общественное благосостояние, даже если эти его способности зависели от сотрудничества рядовых людей. Точно как и в Афинах, мы видим здесь многогранные отношения между законом и нормами в коридоре. С одной стороны, нормы мобилизуют общество и сдерживают государство, которое благодаря этому не может заходить слишком далеко. С другой стороны, централизация государства и новые законы постепенно и понемногу ослабляют некоторые аспекты клетки норм, особенно когда наличие и растущее влияние судов и судей ослабляло феодальный порядок, его социальную иерархию и его роль в разрешении конфликтов.

Наконец, местные общины не просто решали, осуществлять или нет национальную политику, они также и инициализировали ее. До начала ХХ века система социальной защиты бедняков и нищих, если так можно выразиться, состояла в «Законах о бедных». Первый из этих законов был принят в 1597 году. Но еще до этого наблюдались местные инициативы: в 1549 году в Норидже, в 1550 году в Йорке, а затем, в 1556–1557 годах, в Кембридже, Колчестере и Ипсуиче. Законы о бедных были приняты не по исключительной воле королевы Елизаветы или ее советников. Это была инициатива на местах, которую государство подхватило и развернуло в национальном масштабе. Существует множество других примеров того, как центральное государство следует за местной инициативой. Например, в 1555 году был принят закон, согласно которому приход должен был назначать наблюдателей, руководящих починкой местных дорог, но такие наблюдатели уже фигурируют в документах Честера по меньшей мере с 1551 года.

Так почему же тогда люди «роптали»? Потому что, оказавшись внутри коридора, они захотели большего, ожидали большего и больше требовали от государства. В то же время они состязались с государством, боролись за власть и бросали вызов его власти.

Изобилие парламентов

История, которую мы рассказываем в этой главе, не ограничивается только Англией; это и история Европы. Англия имеет кое-какие политические особенности – такие, например, как преемственность между англосаксонскими народными собраниями и последующими парламентами, территориальный принцип представительства в парламенте, а также разнообразные события, которые и далее укрепляли силу собраний, вроде сыгранной ими критической роли в легитимизации порядка престолонаследия. Но другие части Европы не так уж отличались от нее; в них также наблюдалось слияние германской политики собраний с римскими государственными институтами (даже если, как мы увидим в главе 9, при более пристальном взгляде на Европу можно заметить, что там существовало много разнообразных черт, которая наша теория также может объяснить).

Для начала вернемся к Великой хартии вольностей. Насколько она уникальна? Ответ: вовсе не уникальна. В 1356 году в Брабанте, впоследствии разделенном между Нидерландами и Бельгией, парламент добился от нового герцога принятия хартии «Радостный въезд», положения которой герцог поклялся соблюдать. Согласно этой хартии, собрание должно было давать свое согласие на объявление войны, налогов, чеканку монеты и уменьшение ее стоимости. Оказывается, подобные документы, принятые примерно в то же время, что и Великая хартия вольностей, можно найти по всей Европе. К ним принадлежит хартия Педро I Арагонского, дарованная Каталонии в 1205 году; Золотая булла Андреша II Венгерского, подписанная им в 1222 году; и хартия германского императора Фридриха II в 1220 году. Все эти документы касались примерно одних и тех же вопросов, в частности обязывали правителей совещаться с гражданами и получать согласие на повышение налогов.

Но и там, где не было «великих хартий», повсюду в Европе появлялись парламенты. Этот процесс начался в Испании с созыва кортесов в 1188 году в Леоне, а затем распространился в Арагон, объединивший Каталонию и Валенсию, где тоже были свои парламенты. Чуть позже похожие на парламенты собрания появились в иберийских королевствах Наварра и Португалия. Во Франции несмотря на то, что развитие национального парламента, Генеральных штатов, шло медленно, существовали многочисленные региональные штаты. Далее к востоку, в Швейцарии, сельские кантоны созывали собственные собрания, а затем в 1291 году объединились. К северу немецкие княжества, входящие в состав Священной Римской империи, обычно созывали собрания, называвшиеся «ландтагами». К западу от них, на территории современных Бельгии и Нидерландов, во Фландрии, Голландии и Брабанте имелись весьма активные собрания. К северу от них в Дании история парламента началась в 1282 году, а в Швеции – в середине XV века. Причем в обеих этих странах, а также в Западной Фрисландии в Нидерландах и в Тироле в Австрии право участия в парламентах предоставлялось и крестьянам. Шотландия имеет парламент с XIII века, а в Польше возник сейм, который называется так до сих пор.

В Северной Италии, конечно же, в контексте коммун имелись свои версии хартий и парламентов, как мы видели в предыдущей главе. Они тоже уходят корнями в народные собрания. По сути, Северная Италия представляла собой идеальное место для смешения институтов Римской империи и традиции народных собраний, которую сначала принесло еще одно германское племя, ломбарды, а затем Каролинги. Это отличает ее от Южной Италии, не имевшей истории народных собраний и в которой не появились хартии и парламенты, как и не достигла процветания свобода.

Если мы посмотрим на континент в Средневековье и в начале современного периода, то увидим не только «хартии» и парламенты, но и оживленную деятельность местных общин, активно занимающихся своими собственными делами и постоянно пытающихся повлиять на более централизованные государственные институты и оформить их. Хорошо задокументирован пример немецкой земли Гессен, правитель которой созывал парламент под названием «диет». В отличие от английского парламента, гессенский диет не имел права устанавливать налоги, но он оказывал значительное влияние на них, формулируя и предъявляя правителю Гессена gravamina («жалобы»). Этот процесс относился к более широкому общеевропейскому явлению подачи «петиций» правителю, особенно заметному в Англии. В Гессене к концу XVI века государство получало по тысяче петиций в год, а к концу XVIII века их число возросло до четырех тысяч. Очевидно, что gravamania и инициативы диета оказывали большое влияние на законотворческую деятельность и политику Гессена. Во многих предисловиях к своим эдиктам правители признают роль местных инициатив и отмечают, что толчком к принятию многих решений послужило их обсуждение в диете. В 1764–1767 годах такие «инициативы снизу», как их в действительности и называли, помимо прочего, повлияли на решения по поводу десятин, налогообложения, городского судопроизводства и страхования от пожаров. Они также требовали кодификации общего прав, на всей территории Гессена и предлагали улучшение школьного образования, что и было осуществлено в 1731, 1754 и 1764 годах, а также предлагали меры по развитию мануфактур, осуществленные в 1731 и 1764 годах. Диет также призывал к более «открытому правлению», включая такие меры, как публикация всех текущих постановлений, судебных приговоров и принятых в диете резолюций.

Формулируемые диетом gravimania касались не только того, что беспокоило городских жителей и элиты. Мы видим также жалобы относительно Kontribution, самой тяжелой формы налогообложения, которому подвергались преимущественно крестьяне, а также жалобы на урон, который производят олени и другие дикие животные. Также постоянно подавались жалобы на законы, противоречащие традиционным обычаям наследования. В конце концов правитель сдался и отменил законы. Пример Гессена не исключителен. Нечто похожее наблюдалось на территории Нижней Австрии, Гогенлоэ и Вюртемберга.

В основе такого «взрыва» хартий, парламентов и народного участия в политике в средневековой Европе лежит эффект Красной королевы и тот толчок, который он дал укреплению общества и увеличению способности государства. Потребление сургуча, кстати, увеличилось не только в Англии; по всей Западной Европе государства становились более бюрократическими и более централизованными.

Общество в ответ не просто требовало представительства, оно организовывалось и другими способами, в том числе и в форме коммун, как в Италии. Также существовали различного рода «лиги» – союзы, утверждавшие свою власть в противодействии правителям и пытавшиеся проводить свою политику. Самый известный пример – Ганзейский союз, представлявший собой группу городов-государств вдоль побережья Балтийского моря, начавших объединяться между собой в 1240-х годах. В Рейнский союз, образовавшийся в 1254 году, входило более сотни членов – городов, церквей и даже князей в пределах Священной Римской империи. В Испании это были различные «братства», такие как в Кастилии и Леоне, и Hermandad General, образовавшееся как оппозиция королю Альфонсо X Кастильскому в 1282 году.

Но жизнь в коридоре никогда не бывает спокойной, и нелегко было достичь мирного равновесия между требованиями государства и реакцией общества. Одним из последствий в XIV веке стала волна народных волнений, вызванных расширяющимся охватом государства. Люди восставали против налогов и того, что считали злоупотреблением со стороны правительства. Фламандское восстание 1323–1328 годов вспыхнуло после введения «налога на транспорт»; Жакерия 1358 года на севере Франции была вызвана отчасти усилившимся налогообложением в 1340-х и 1350-х годах; схожего характера было и восстание тюшенов, сотрясавшее Лангедок и Южную Францию в 1360-х и 1380-х годах; а английское крестьянское восстание (восстание Уота Тайлера) 1381 года стало реакцией на введение ряда новых подушных налогов начиная с 1377 года, а также попытками землевладельцев сохранить феодальные ограничения. Что любопытно, эти восстания были нацелены на политические центры, такие как Париж или Лондон, на которые восставшие стремились повлиять. Выходит, что люди ощущали себя частью политического сообщества, даже если им и не нравилось, каким образом было устроено это сообщество, и они восставали, чтобы улучшить его.

От тинга к Альтингу: Европа вне коридора

Наблюдаем ли мы возникновение Обузданного Левиафана во всей Европе? Нет, по той простой причине, что требуемое равновесие сил между государством и обществом наблюдалось не повсюду. Некоторые части, как, например, Исландия, находились за пределами влияния римских институтов, и там было больше вероятности остаться в ситуации Отсутствующего Левиафана.

Прежде необитаемую Исландию примерно в IX веке заселили викинги из Норвегии. Об этом раннем периоде нам известно по знаменитым сагам – устным легендам, передававшимся из поколения в поколение и записанным в XIII и XIV веках. Археологические и лингвистические исследования свидетельствуют о том, что после окончания последнего ледникового периода в третьем тысячелетии до нашей эры Скандинавию и Северную Германию заселили несколько волн мигрантов, говоривших на индоевропейских языках. На их основе возникла германская ветвь индоевропейской семьи языков, к которым принадлежит немецкий и все скандинавские (финский не является скандинавским и принадлежит к совсем к другой языковой семье). Похоже, что описанные Тацитом политические институты были характерны не только для германских племен, но и для скандинавских народностей. Название южного региона Швеции Геталанд заставляет предположить о наличии близких культурных связей между поселенцами в этой области и еще одним из крупнейших германских племен – готами. Когда скандинавы, обычно в обличье викингов или норманнов, появляются на исторической арене, то их политическая организация похожа на более раннюю политическую организацию германских племен, описанных Тацитом и Юлием Цезарем. Они созывали «тинги», в которых принимали участие все свободные мужчины, не были объединены в государства, и их вожди обладали весьма ограниченной властью.

Первые поселенцы в Исландии имели схожие институты. Первоначально Исландия была поделена, возможно, между пятьюдесятью или шестьюдесятью вождями, и примерно в 900 году н. э. тинги созывались регулярно. В 930 году был созван всеобщий тинг – Альтинг. Это произошло в месте Тингвеллир, ныне национальном парке к востоку от Рейкьявика. Хотя вожди и договорились о его созыве, они отказались создавать государство. Никакой центральной власти не существовало; имелась лишь должность «законоговорителя», который ежегодно зачитывал треть законов (его избирали на трехлетний срок), хотя после 1117 года она и утратила свое значение, поскольку законы были записаны. После этого Альтинг выполнял только судебные функции. Период после 930 года называется периодом Свободного Исландского государства, и он длился до 1262 года, когда остров был подчинен Норвегии. В этот период так и не было образовано государство; независимые вожди враждовали между собой и объединялись, создав в итоге нечто вроде группы территориальных владений. В отличие от Англии и Западной Европы «тинги» со временем не эволюционировали и не укреплялись, а, наоборот, теряли силу и право выбирать вождей. Исландия, оставшись без всякого Левиафана, прославилась бесконечной враждой и местью.

Исландия обладала германскими оковами, но в ней не было римской бюрократии и централизованных институтов. Ее ранняя история показывает, что вхождение в коридор – процесс далеко не прямой и однозначный; это совершенно точно не естественный результат разумных решений, принятых безгосударственным обществом, и не прямое следствие культурных норм и обычаев германских племен, есть у них тинг или нет. Недостаточно обладать только одним лезвием из пары.

Доллар Средневековья: Византийский Левиафан

Несмотря на падение Западной Римской империи в V веке, Восточная Римская, или Византийская, империя сохранилась, и даже иногда процветала еще десять веков. В V веке Византия уже обладала всеми римскими институтами, так что одно из лезвий европейских ножниц в ней точно присутствовало. Собственно, в Византии и служил Иоанн Лид, оставивший описание позднеримской бюрократии. Один из показателей силы государства – это его способность поддерживать стабильную и имеющую широкое хождение валюту. Как пишет Козьма Индикоплов, современник императора Юстиниана, византийская золотая монета, номисма, «принимается повсюду, от одного конца света до другого. Ею восхищаются все люди во всех царствах, поскольку ни в одном царстве нет таких денег, которые сравнились бы с нею». Историк экономики Роберт Лопес назвал ее «долларом Средневековья».

Начиная с падения Западной Римской империи Византии пришлось пережить различные испытания, в частности Юстинианову чуму 541–542 годов, погубившую большую часть населения, а также потерю половины своих территорий во время арабского завоевания в VII веке. Тем не менее Византийское государство сохраняло свою целостность, а Юстиниан даже умудрялся собирать налоги во время чумы. Как писал историк Прокопий,

когда мор охватил весь известный мир и не миновал Римскую державу, истребив большую часть крестьян, и земли, как и следовало ожидать, оказались вследствие этого обезлюдевшими, Юстиниан не оказал никакой милости их владельцам. Ибо он ни разу не освободил их от ежегодной подати, взыскивая не только то, что было наложено на каждого из них, но и долю их погибших соседей.

Византийцы унаследовали налоговую систему от Рима и внедряли ее гораздо усерднее, чем Меровинги или Каролинги; Хлодвиг не смог установить поземельный налог, а византийские императоры его взимали. У них даже имелся земельный кадастр с оценкой земли, обновлявшийся каждые тридцать лет. Налог устанавливался в размере одной двадцать четвертой от стоимости земли в год. Существовали и другие налоги, включая налоги на животных и даже на пчел, а в 660-х годах был введен налог на домашнее хозяйство. Существовали также различные виды трудовых повинностей для строительства дорог, мостов и укреплений.

Государство не просто облагало налогом состояние или производство, оно и само было производителем. В VIII веке оно было крупнейшим землевладельцем в империи и торговало на рынке продуктами с земли. Оно владело рудниками, каменоломнями и мастерскими, в которых ткали и красили ткани, а также мастерскими по производству оружия. Оно регулировало экономику. В VIII веке существовал список «запрещенных товаров», которые не дозволялось экспортировать. К ним принадлежали зерновые, соль, вино, оливковое масло, рыбный соус (гарум), драгоценные металлы и стратегические товары вроде железа, оружия и высококачественного шелка. Государство предоставляло бесплатную еду, по меньшей мере в Византии, и даже пыталось регулировать доходы в Константинополе.

Все это говорит о гораздо более дееспособном государстве, чем государства Меровингов или Каролингов на западе. Но при этом в Византии полностью отсутствовало другое лезвие ножниц – коллективная политика германских племен. Не было народных собраний, не было институционализированного представительства, и, как следствие, не было никаких великих хартий или парламентов.

Византия таким образом представляет собой идеальный европейский пример эволюции Деспотического Левиафана. И действительно, концентрированная природа государственной власти позволила Алексею Комнину в 1081 году буквально приватизировать государство и создать свою правящую династию. Он даже изменил систему титулов и званий, которыми щедро наделил своих родственников. Он воспользовался византийским государственным аппаратом для преследования своих врагов и взял контроль над церковной иерархией. Правда, способность государства к тому времени уже шла на спад и номисма содержала лишь 30 процентов золота. По сути, Комнин и заложил основание для дальнейшего краха государства. В 1082 году он впервые предоставил венецианцам торговые привилегии, а в 1095 году попытался воспользоваться Первым крестовым походом для возвращения территорий, захваченных турками-сельджуками в Анатолии. В 1204 году участники Четвертого крестового похода разграбили Константинополь, и от этого события империя уже не могла оправиться.

Продвижение по коридору

Отношения между государством и обществом, какими мы их описали на примере Суоллоуфилда в Англии конца эпохи Тюдоров, не стояли на месте. Как подразумевает эффект Красной королевы, для того чтобы оставаться на месте, Суоллоуфилду нужно было продолжать бежать, повышать свои организационные способности и пытаться держаться подальше от яростного лица государства. Когда династия Стюартов в XVII веке попыталась утвердить «божественное право королей», общество не приняло это покорно. Конфликт достиг кульминации в Гражданской войне и казни Карла I в 1649 году с последующим свержением Якова II в ходе Славной революции 1688 года.

Семнадцатое столетие вряд ли можно ассоциировать со свободой. Гоббс, как мы видели, став свидетелем хаоса и резни во время Гражданской войны в Англии, был вынужден обратиться к идее всемогущего Левиафана. Но путешествие английского общества внутри коридора на протяжении всего этого столетия привело его к предпосылкам свободы, а эффект Красной королевы включился снова. Славная революция принесла с собой целый ворох изменений политических институтов, наиболее важным из которых было утверждение суверенитета парламента, ставшего непререкаемым органом исполнительной власти и заменившего в этой роли короля. Но это был не конец, потому что парламент состоял в основном из представителей элит, желавших осуществлять свой контроль над обществом. После 1688 года у них появились новые инструменты, поскольку они нарастили способности английского государства. Наиболее заметным была акцизная налоговая система, создавшая фискальную администрацию, пронизывающую все слои общества. Профессиональные государственные служащие, такие как акцизники, ранее редкое зрелище в английской провинции, вдруг оказались повсюду, угрожая местным жителям. Для сохранения своего положения обществу пришлось «повысить ставку». Этот процесс исследовал Чарльз Тилли в своей книге «Общественное противоборство в Великобритании, 1758–1834» (Popular Contention in Great Britain, 1758–1834).

Тилли интересовался переменчивой природой того, что он называл «общественным противоборством», – способности рядовых людей коллективно организовываться с целью противостояния правительству. Он заметил, что в середине XVIII века противоборство проявлялось скорее в «местных людях и местных вопросах, а не в национально организованных программах и партиях». Но «все же с 1758 по 1833 год в Великобритании зародилась новая разновидность предъявления претензий… Массовая народная политика утвердилась в национальном масштабе».

В этот период возникли совершенно новые формы коллективных действий. Среди них он выделяет «открытые собрания», ставшие «своего рода демонстрациями… координированным способом заявить поддержку отдельной претензии держателям власти. Часто собрание устраивали ассоциации, созданные с особой целью, общества или клубы. К тому же собрания периодически затрагивали национальные вопросы, намеренно включая в свою повестку темы, решения по которым собирались принимать правительство и парламент». Он замечает, что

средства, которыми рядовые люди предъявляли коллективные претензии… претерпели глубокую трансформацию: они все чаще подразумевали широкомасштабное координированное взаимодействие [и] непосредственный контакт между обычными людьми и представителями национального государства.

Толчком ко всему этому послужила интенсификация процессов государственного строительства в Великобритании, начавшаяся после Славной революции. Тилли утверждал, что «размер» и «вес государства» увеличились, и что

в процессе парламент – критичный для принятия любого решения относительно доходов, расходов и персонала правительства – занимал все больше места в политических решениях. Эти изменения… обусловили сдвиг к коллективным действиям, более широким по масштабу и национальным по охвату.

Особо значимо то, что люди перестали сосредотачиваться на местных вопросах, поскольку «расширение государства вывело общественную борьбу с местных арен и из зависимости от покровителей к автономному предъявлению претензий на национальных аренах». Продолжительная экспансия способности и присутствия государства после 1688 года повысила ставки для английского народа, и Тилли отмечает, что

растущее значение парламента и национальных чиновников… для судеб обычных людей порождало угрозы и возможности. Эти угрозы и возможности в свою очередь побуждали заинтересованные стороны испытывать новые тактики обороны и наступления – чтобы отвечать ассоциацией на ассоциации, добиваться электоральной власти, непосредственно предъявлять претензии национальному правительству. Благодаря такому упорному взаимодействию с властями, врагами и союзниками, эти рядовые люди разработали новые способы совместного действия в своих интересах и заставляли своих противников и союзников изменять свои способы предъявления претензий и ответа на них. В общем, борьба рядовых людей с держателями власти привела к огромным изменениям в структуре власти Великобритании.

Расширение государства породило реакцию со стороны общества, которая, в свою очередь, влияла на процесс строительства государства, в точности как и предполагает эффект Красной королевы. В ответ на такое возникшее противоборство к концу XVIII века государство наконец-то начало искоренять коррупцию.

Процесс, запущенный общественным противоборством, в конечном итоге привел к институциональным изменениям в XIX веке. Первый Акт о реформе 1832 года расширил количество избирателей с 8 до 16 процентов взрослого мужского населения страны и перераспределил избирательные округа; если раньше перекос был в сторону сельских участков и так называемых «гнилых местечек» с доминированием аристократии, то теперь представительство получили крупные промышленные города с гораздо большим населением. Этот процесс продолжился с принятием Второго акта о реформе 1884 года, когда право голоса получили 60 процентов взрослого мужского населения. Следующий критический шаг вдоль коридора был сделан в 1918 году, когда право голоса получили все мужчины в возрасте от двадцати одного года (женщины получили гражданские права позже, как мы обсудим далее). Все эти крупные реформы стали ответом на организацию и требования общества. Например, центральными требованиями чартистского движения в середине XIX века были требования общего избирательного права, равного представительства, ежегодного избрания парламента и выплат парламентариям, чтобы в нем могли принимать участие представители народа.

Вместе со значительным увеличением институционализированной силы общества против элиты усилилась и способность государства, но теперь уже во многом в духе требований общества. Первым в ряду реформ стал Акт Святой Елены 1833 года, инкорпорировавший Ост-Индскую компанию в административную структуру государства. Отчет Ноткота – Тревельяна 1854 года сформулировал высказанные еще в Акте Святой Елены предложения о профессиональной государственной службе по принципу меритократии. И хотя этот доклад столкнулся с оппозицией, его основные положения были постепенно приняты на протяжении последующих двух десятилетий, что выразилось в общественном контроле за поступающими на государственную службу. Одновременно государство двигалось в сторону предоставления более широкого спектра общественных услуг, включая массовое школьное образование, по сути ставшее бесплатным начиная с 1891 года; страхование здоровья и страхование по безработице и выплату пенсий – все это оплачивалось благодаря перераспределительным налогам. Процесс достиг кульминации в Отчете Бевериджа 1942 года и в практической реализации его положений, о чем мы поговорим в главе 15.

Разрушение следующей клетки норм

Точно так же, как продвижение по коридору не искореняет одним махом насилие и кровную месть, оно и не разламывает раз и навсегда клетку норм. Эволюция свободы – продолжительный процесс, особенно для групп, таких как женщины, систематически подвергающихся дискриминации и страдающих от строгих социальных и экономических ограничений.

Все это в полной мере в Англии 1830-х годов испытала на себе Каролина Шеридан, родившаяся в 1808 году. В 1827 году она вышла замуж за юриста Джорджа Нортона и взяла его фамилию. Каролина Нортон была талантливой писательницей и поэтессой, но подвергалась нападкам и оскорблениям со стороны мужа. В 1836 году она решила наконец-то расстаться с ним. Но по английскому законодательству у нее не было почти никаких прав. Все ее имущество принадлежало ему. Как недвусмысленно говорилось в сборнике «Постановления закона о правах женщин» 1632 года:

То, что имеет муж, принадлежит ему. То, что имеет жена, принадлежит мужу.

Она не имела права ни на чье имущество. Уильям Блэкстон, великий британский теоретик права, в своих изданных в 1765 году «Комментариях к английским законам» подвел следующий итог положениям общего права:

Согласно браку, муж и жена являются по закону одним человеком; таким образом, само юридическое существование женщины во время брака приостанавливается.

Всеми ее делами заведовал муж, «под чьим крылом, покровительством и защитой она должна осуществлять все действия».

В 1838 году Каролина Нортон написала памфлет «Разделение матери и ребенка согласно законам об опекунстве младенцев». Она отметила, что согласно английскому праву отец совершенно свободно может отдать своих детей незнакомцу и мать ничего с этим не сможет поделать. Поднятая публикацией общественная компания заставила парламент принять в 1839 году Акт о младенцах и об опеке над младенцами, предоставлявший матерям некоторые права в отношении детей младше семи лет. На этом Каролина Нортон не остановилась. В 1854 году она опубликовала книгу «Английские законы для женщин», блестяще иллюстрирующую царившие в сфере права неравенство и лицемерие. Год спустя она написала «Письмо королеве о законопроекте лорда-канцлера Крэнворта о браке и разводе». В нем она отмечала следующее:

Замужняя женщина в Англии не имеет правового существования: ее существование принимает на себя ее муж. Годы раздельной жизни или не могут изменить этого положения… правовая фикция заставляет считать ее «одним целым» с ее мужем, даже если она давно не видела его и не слышала о нем.

У нее нет имущества… ее собственность – это его собственность.

Английская жена не может законным образом притязать на свой заработок. Будь то плата за физический труд или вознаграждение за интеллектуальные усилия, пропалывает ли она картофель или содержит школу, ее зарплата – это зарплата мужа…

Английская жена не вправе оставить дом своего мужа. Он же может не только возбудить против нее дело о «восстановлении супружеских прав», но и вправе войти в дом любого ее знакомого или родственника, у которого она нашла убежище и который, как это формулируется, «укрывает ее», и увести ее силой, с помощью или без помощи полиции.

В 1857 году парламент принял Акт о бракоразводных процессах, устанавливающий основания для развода. В 1870 году был принят Акт о собственности женщин в браке.

Нортон и другие начали освещать фундаментально дискриминационную природу английского права, описанную Мэри Уолстонкрафт в проникновенной книге «В защиту прав женщин» еще в 1792 году. В ней Уолстонкрафт утверждала, что «к женщинам относятся как к каким-то низшим существам, а не к представителям человеческого рода». По большей части ее памфлет призывал женщин утверждать свою индивидуальность и сбрасывать ограничивающие их оковы. Она продолжала: «Для оправдания тирании были привлечены многочисленные затейливые аргументы, доказывающие, что якобы два пола при стремлении к добродетели должны стремиться к проявлению совершенно разных характеров… Как же грубо оскорбляют нас те, кто советует нам ограничиться лишь тем, чтобы быть милыми домашними животными».