Текст книги "Узкий коридор"
Автор книги: Дарон Аджемоглу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 46 страниц)
Карта 15. Родственные связи в Либерии: политические назначения президента Табмена в 1960 году
До 1944 года жители внутренних районов вообще не имели никакого представительства. Дальтон писал об америко-либерийцах: «Парадоксально, но их мировоззрению наиболее близко соответствует этика Миссисипи: сохранять традиционную власть и указывать коренным жителям на их место». Теперь становится понятно, почему америко-либерийцы боялись социальной мобилизации. Строительство эффективного государства могло мобилизовать коренных либерийцев, составлявших другие 95 процентов страны.
В Либерии и в других африканских странах также четко прослеживается другой фундаментальный механизм, поддерживающий Бумажных Левиафанов, – раздробленность власти в условиях немеритократических дезорганизованных бюрократии и судебной системы. Либерийское государство систематически поощряет своих сторонников. Например, в 1960-х годах Дальтон обнаружил, что «для понимания либерийской политики знание родственных связей гораздо полезнее, чем знание либерийской конституции». Он собрал обширные данные о том, как представители политической элиты назначали на бюрократические должности своих близких родственников. (Карта 15, например, отображает удивительно тесные семейные связи либерийской политической элиты в 1960 году при президенте Табмене.)
Немеритократический характер африканских государств отражен и в знаменательной книге Тони Киллика «Развивающиеся экономики в действии». Киллик работал на правительство Кваме Нкрумы в Гане в начале 1960-х годов и лично наблюдал катастрофические экономические последствия режима Нкрумы. Киллик хотел понять их причины. Он описывал строительство консервной фабрики «для производства консервированного манго, местного рынка для которого не было, в объеме, предположительно превышающем общий объем мировой торговли». Стоит процитировать собственно правительственный отчет об этой фабрике.
Проект: Фабрику предполагается построить в Уэнчи, в области Бронг-Ахафо, для производства 7000 тонн манго и 5300 тонн помидоров в год. При среднем урожае в этой области в 5 тонн на акр в год для манго и 5 тонн в год для помидоров, для фабрики потребуются 1400 акров полей с манго и 1060 акров полей с помидорами.
Проблема: В настоящее время источником поставок манго служат разрозненные деревья, а помидоры выращиваются не в коммерческом масштабе, так что производство этих культур следует начинать с нуля. Дерево манго начинает плодоносить через 5–7 лет после высаживания. Основными проблемами проекта становятся задачи получения достаточного количества строительных материалов и организация поставок сырья.
Киллик писал: «Трудно представить более убийственный комментарий об эффективности планирования». Зачем же тогда строить такую фабрику? Дело в том, что она изначально планировалась не как инструмент экономического развития. Она скорее создавала бесчисленные возможности для того, чтобы привлечь политических сторонников в регионе, поддержкой которого хотел заручиться президент Нкрума. Никакого экономического смысла в постройке фабрики в этом месте не было, а проекты вроде этого подрывали согласованность государственных услуг и «эффективность планирования проектов». Но фабрика имела политический смысл. Как Нкрума сказал Артуру Льюису, своему экономическому советнику и лауреату Нобелевской премии, «совет, который вы мне дали, каким бы здравым он ни был, относится, по существу, к экономической точке зрения, а я много раз вам говорил, что не могу позволить себе следовать таким советам, поскольку я политик и должен делать ставку на будущее».
Киллик также отмечал, что правительство Нкрумы пребывало в постоянном страхе запустить процесс социальной мобилизации. Экономические специалисты по развитию в то время придерживались стандартного мнения о том, что развивающейся стране необходимо породить сильный «предпринимательский класс», бизнесменов, которые смогли бы поспособствовать развитию индустриальной экономики. И все же, судя по наблюдению Киллика,
даже если бы и была такая возможность [создания местного предпринимательского класса], то сомнительно, чтобы Нкрума захотел создать такой класс по идеологическим и политическим причинам. Он очень ясно дает это понять, утверждая: «Мы замедлим наше продвижение к социализму, если станем поощрять рост частного ганского капитализма в нашей среде». Есть основания полагать, что он также опасается угрозы, которую может представлять класс ганских бизнесменов его политической власти.
Э. Айе-Куми, один из главных экономических советников Нкрумы, отметил: «[Нкрума] сообщил мне, что если допустить рост африканского бизнеса, то этот бизнес станет соперником ему и его партийному престижу, и что он сделает все возможное, чтобы остановить такой рост, чем он в действительности и занимался». Решением стало ограничить размер частных предприятий. Киллик замечает: «Притом что Нкрума стремился ограничивать размер частного предпринимательства в Гане, его аргумент о том, что “капитальные инвестиции следует искать за рубежом, поскольку среди нас нет буржуазного класса для необходимых инвестиций”, звучал неискренне». Киллик добавляет, что Нкрума «не любил иностранных капиталистов, но предпочитал поощрять их, а не местных предпринимателей, которых желал ограничивать». Лучше иностранные капиталисты, чем социальная мобилизация.
Другая основополагающая книга об африканской экономике и политике, «Рынки и государства в Тропической Африке» Роберта Бейтса, иллюстрирует то, насколько мощной политической стратегией было избирательное применение закона. Бейтс пытался объяснить жалкое состояние экономики африканских стран после обретения независимости, в частности ужасное состояние сельскохозяйственного сектора, которому следовало бы стать двигателем роста. Простой ответ заключался в том, что образованные на городской основе правительства, такие как правительство Нкрумы в Гане, облагали сельскохозяйственный сектор огромными налогами. Фермеры останавливали инвестиции и производство из-за непомерно высоких налогов. Как же отвечало правительство? Очевидным выходом было бы повысить цены, сократить налоги и восстановить стимулы. Но, как писал Бейтс, «если бы африканские правительства повысили цены на всю сельскохозяйственную продукцию, то в этом для них было бы мало политических выгод; выгоду от этого получили бы как их сторонники, так и противники». Вместо этого правительства сохраняли низкие цены и использовали только политические инструменты, которые применяли избирательным образом.
Предоставление выгод в виде проектов общественных работ, таких как государственные фермы, с другой стороны, имело политическое преимущество в том, что позволяло избирательно распределять выгоду.
То же верно и в отношении субсидий на удобрения, предоставляемых сторонникам и не предоставляемых оппонентам. Бейтс вспоминает беседу с одним испытывающим трудности фермером в 1978 году, когда он спросил, почему фермеры не пытаются организовать сопротивление политике правительства.
Он подошел к сейфу и предъявил пакет документов: лицензии на транспорт, разрешение на импорт запчастей, права на недвижимость и улучшения, а также устав корпорации, освобождающий его от изрядной доли налогов. «Если бы я попытался организовать противодействие политике правительства в отношении сельскохозяйственных цен, – сказал он, показывая эти документы, – то меня назвали бы врагом государства, и я бы потерял все это».
«Друзьям – всё, врагам – по закону» – это в духе Ганы.
Правительства, пришедшие к власти в Гане после обретения независимости, не действовали в социальном вакууме. Вспомним, как в главе 1 мы познакомились с понятием клетки норм на примере исследования Роберта Раттрея, предпринятого как раз в Гане. Когда страна стала независимой лет тридцать спустя, описанные им силы по-прежнему сохраняли свою силу. Философ Кваме Энтони Аппиа, проведший детство в 1960-х годах в Кумаси, вспоминает, как его отец говорил ему, что «никогда не следует интересоваться на публике родословной человека». «Тетушка» Аппиа была дочерью семейного раба. Одна из пословиц ашанти гласит: «Слишком много разговоров о происхождении, и город испорчен». Людей продолжала опутывать густая сеть норм, взаимных обязательств и остатков поддерживавших их институтов. Такая клетка норм в очень большой степени определила политику периода независимости, в частности способ организации государства при Нкруме. Сеть взаимных обязательств, родственных связей и племенных отношений привела к созданию в высшей степени невеберовского государства, в котором власть имущие склонялись к тому, чтобы использовать свое влияние и оказывать благодеяния тем, кто от них зависел, как об этом свидетельствует история строительства фабрики в Уэнчи. Точно так же и зависимым от них сторонникам приходилось помогать своим благодетелям и поддерживать их, например, на выборах. Клетка норм создала социальную среду, поддерживающую Бумажного Левиафана, блокирующую способность общества к коллективным действиям и одновременно препятствующую развитию способности государства. Чем сильнее Бумажный Левиафан эксплуатировал сеть взаимной зависимости и этнических связей, тем прочнее он утверждал клетку норм, созданную на их основе во многих африканских обществах.
Постколониальный мир
Бумажные Левиафаны не ограничены только Латинской Америкой и Африкой; они существуют во многих частях света. Некоторые из них, вроде тех, что мы обсуждали в этой главе, разделяют общую черту – они являются продуктом европейской колонизации. Это верно даже в отношении Либерии, которая была не столько колонией, сколько местом поселения освобожденных рабов бывшей европейской колонии, Соединенных Штатов Америки. Тот образ, каким европейские колониальные власти управляли и манипулировали институтами многих своих колоний, и создал условия для возникновения Бумажных Левиафанов.
Какие же особенности колонизации привели к созданию такого типа государства? Как мы видели в латиноамериканском контексте, особо важную роль здесь играют два фактора. Во-первых, колониальные власти устанавливали государственные институты, но без всяких средств контроля за ними со стороны общества (особенно если учесть, что колонизаторы не были заинтересованы в том, чтобы африканцы контролировали государство или его бюрократию). Во-вторых, они старались делать это по самому «экономному» варианту, учреждая «непрямое правление» и делегируя власть местным представителям, таким как африканские вожди племен, а это означало, что не возникало никакой меритократической бюрократии или системы правосудия. Вспомним, как в главе 2 мы говорили о том, что Лугард хотел управлять Нигерией не напрямую. Для этого ему пришлось учредить политическое образование, с которым он мог бы иметь дело, а на практике это означало создание похожих на государство структур. Но кто должен стать бюрократами, сборщиками налогов, судьями и законодателями такого квази-государства? Уж точно не британцы. В 1920 году во всей Нигерии насчитывалось всего лишь 265 британских чиновников. Кроме них оставались только местные вожди, а это означало, что к моменту обретения независимости не существовало никакого национального административного аппарата.
Отсутствие способности государства и недостаток общественных услуг наблюдались на протяжении всего колониального периода. Но в 1960 году, когда британцы покинули Нигерию, оставив самих нигерийцев управлять собой, положение только ухудшилось. Появилось ли у них государство? Да, внешне некий Левиафан, но Бумажный по своей способности разрешать конфликты, взимать налоги, предоставлять общественные услуги и даже поддерживать основы общественного порядка. Затем в действие вступили политические стимулы, которые мы наблюдали в Аргентине, Колумбии, Либерии и Гане.
К наследию бессистемно навязанных государственных институтов и непрямого правления прибавился третий фактор, еще более ослабляющий государство и общество, – случайный характер постколониальных стран. Одна из причин, сделавших государство столь привлекательным политическим инструментом для Нкрумы, заключалась в том, что Гана не была цельной нацией. У нее не было национального языка, не было общей истории, не было общей религии или идентичности, и не существовало никакого легитимного социального договора. Вместо этого англичане создали страну в конце XIX века из ряда разрозненных африканских политических образований с очень разным уровнем централизации и с разными традициями. Фактически на территории Ганы в доколониальный период наблюдалось самое большое политическое разнообразие, от в высшей степени централизованного государства Ашанти на юге до полностью безгосударственных обществ вроде талленси на севере. Такая разнородность препятствовала социальной мобилизации, и именно благодаря этому лидеры вроде Нкрумы так охотно пользовались государством и законом по своему усмотрению в целях сохранения власти. Бумажные Левиафаны формировались на территориях, оставленных колониальными империями, что привело к созданию слабых государств и слабых обществ в ситуации, когда каждая сторона способствовала слабости другой.
Последний фактор, завершивший формирование Бумажного Левиафана, – международная система государств. Послевоенный мир был построен на концепции независимых государств, следующих международным правилам, сотрудничающих в международных организациях и уважающих границы друг друга. Концепция сработала (отчасти потому, что ее навязал Запад). Примечательно, что, хотя африканские государства и были сформированы по лоскутному принципу из разного типа обществ и множества образований без природных границ и без национального единства, они в целом не воевали между собой за последние шестьдесят лет (хотя для этого континента крайне характерны гражданские войны, часто преодолевающие национальные границы; самый примечательный из случаев – Великая африканская война в восточной части Демократической Республики Конго). Такая система зацементировала Бумажных Левиафанов, придав легитимность этим государствам, даже если они полностью провалили «утиный тест». Как только вам начинают устраивать дипломатические приемы, и как только вы получаете возможность присваивать внутренние ресурсы, уже неважно, насколько в действительности пуста ваша власть.
Все эти факторы мы можем свести вместе с помощью схемы, которую представили в главе 2, и которую воспроизводим здесь на схеме 4. Согласно нашим рассуждениям, Бумажные Левиафаны располагаются ближе к нижнему левому углу этой схемы, со стороны Деспотического Левиафана – слабое общество и слабое, но все же деспотичное государство. Этим в какой-то степени и объясняется страх перед эффектом мобилизации – увеличение силы общества может перевести Бумажного Левиафана в сферу Отсутствующего Левиафана или даже затолкнуть его в коридор с неблагоприятными последствиями для элиты, которые уже не смогут контролировать политику по своему усмотрению. В этом контексте также полезно сравнить Бумажного Левиафана с индийским государством и противопоставить их друг другу. В главе 8 мы видели, что индийское государство тоже дезорганизовано и слабо, и что такое состояние поддерживается фрагментированной природой общества, как и в Бумажном Левиафане. Но есть и заметные отличия. В Индии такая ситуация образовалась в результате истории взаимоотношений каст и созданной ими клетки норм, а не историей колониального правления. Это также подразумевает, что слабость государства поддерживается своеобразной организацией общества. Индия находится ближе к слабому государству, ограниченному и скованному обществом, а не к деспотическому. На нашей схеме Индия находится по другую сторону линии, разграничивающей Отсутствующего и Деспотического Левиафана. Слабое и неспособное государство в Индии поддерживает не страх перед эффектом мобилизации, а непосильный вес разделения на касты.
Схема 4. Бумажные Левиафаны
Тип государства, о котором шла речь в этой главе и который встречается во многих странах постколониальной эпохи, заметно отличается от Деспотического, Отсутствующего и Обузданного Левиафанов, о которых мы рассуждали ранее. Такой Бумажный Левиафан сочетает в себе некоторые худшие характеристики как Отсутствующего, так и Деспотического Левиафанов. В той степени, в которой он имеет какую-то силу, он деспотичен, репрессивен и произволен. Фундаментальной чертой для него является то, что он не контролируется обществом, которое продолжает оставаться слабым, дезорганизованным и сбитым с толку. Он мало защищает своих граждан от войны и не пытается освободить их от клетки норм (и может даже фактически использовать клетку для своих собственных целей). И все потому, что Бумажного Левиафана не заботит благосостояние своих граждан и уж точно не волнует их свобода. Но при этом он и не на многое способен, разве что обогащать находящиеся у власти элиты. Мы рассуждали о том, что корни Бумажного Левиафана стоит искать в страхе элит перед социальной мобилизацией, которая ограничила бы их возможности получать выгоду от контроля за государством и присваивать себе ресурсы общества. Мы также указали на то, как дорогу Бумажному Левиафану проложили огромное неравенство, неподотчетная структура государства и история непрямого правления в колониальную эпоху, а также резкий и непоследовательный переход от колониализма к независимости и международная система государств.
Бумажный Левиафан не только плох для свободы. Он также катастрофичен для экономического процветания. Мы видели, что экономические возможности и стимулы должны основываться на законе, безопасности, эффективности и доступности общественных услуг, и поэтому экономический рост невозможен при Отсутствующем Левиафане. Деспотический Левиафан способен следить за исполнением законов, разрешать конфликты (пусть часто и в пользу обладающих политической властью), контролировать распределение ресурсов и, по желанию, предоставлять общественные услуги. В связи с этим он допускает деспотический рост, как это в недавнее время проиллюстрировал необычайный экономический подъем Китая. Но в случае с Бумажным Левиафаном это не так. У него нет способности выполнять многое из вышеперечисленного, и он часто не желает даже контролировать расхищение ресурсов. Поэтому результатом деятельности Бумажного Левиафана в Латинской Америке и в Африке становятся не только постоянные страх, насилие и доминирование над большей частью граждан, но и пропитанная насквозь коррупцией, неэффективно организованная экономика, демонстрирующая малый рост. Процветанию, как и свободе, придется подождать.
Неспособность Бумажного Левиафана также готовит почву для неконтролируемого конфликта и гражданской войны, примером чему служит Либерия. С 1989 по 2003 год либерийское государство развалилось и пережило две опустошительные гражданские войны. По некоторым оценкам общее количество их жертв составляет более полумиллиона. Хотя с тех пор наблюдается реконструкция и некоторая стабильность, бумажный характер Левиафана сохраняется до сих пор, с сопутствующими неспособностью и нежеланием предоставлять общественные услуги, даже несмотря на то, что страна стала более популярной в глазах мирового сообщества. В 2013 году все 25 тысяч абитуриентов Университета Либерии провалили вступительные экзамены. Никто из них, по всей видимости, не обладает достаточными знаниями, чтобы посещать высшее учебное заведение, – показатель невероятно низкого качества средних школ Либерии. В 2018 году только что напечатанная партия валюты стоимостью в 104 миллиона долларов США – примерно 5 процентов национального дохода – просто исчезла из контейнеров в порту Монровии. Стандарты жизни сохраняются на уровне 1970-х годов.
Глава 12. Дети Ваххаба
Мечта тактика
На Западе Ближний Восток, особенно Саудовская Аравия, стал едва ли не образцовым примером отсутствия политической свободы, личная свобода при котором ограничена обычаями, религией и деспотизмом. Что же служит объяснением такого безграничного расцвета деспотизма и удушающей клетки норм? Такой результат удивителен, если вспомнить успешное строительство государства при Мухаммеде, происходившее отчасти на территории Саудовской Аравии, а также поразительный расцвет исламских империй в последующие века. Что же случилось? Почему клетка норм на Ближнем Востоке стала настолько крепкой и удушающей, тогда как во многих других случаях государственного строительства мы наблюдали скорее ее ослабление?
Как мы видели в главе 3, государство Мухаммеда быстро распространилось по всему Ближнему Востоку и Северной Африке. Но не везде. Аравийский полуостров поделен на несколько регионов (как это можно заметить на карте 4 в главе 3). Медина и Мекка находятся в Хиджазе, уютно устроившись в горах Сарават, идущих вдоль западного побережья полуострова вдоль Красного моря. К востоку горы заканчиваются и начинается обширная пустынная равнина Неджда. Генерал Эдвин Роммель, возглавлявший немецкий Африканский корпус во время Второй мировой войны, назвал пустыню «мечтой тактика и кошмаром квартирмейстера». Таков и есть Неджд.
Вместо того, чтобы осваивать этот логистический кошмар, исламские империи после Мухаммеда распространились к Дамаску и Багдаду, а после на запад через Египет в Северную Африку, где завоевали уже централизованные государства. И даже в более позднюю эпоху, после краха различных ранних халифатов и переноса центра исламской власти в Стамбул и Османскую империю, Неджд сопротивлялся интеграции. Османы контролировали Неджд и мусульманские священные города, как и Месопотамию между Тигром и Евфратом, но более или менее не трогали внутренние районы Аравийского полуострова.
Хотя бедуины Неджда и обратились в ислам, они избегали политической централизации. Все великие религии гибки и допускают различные интерпретации (иначе, возможно, они не распространились бы так успешно). Несмотря на то, что Мухаммед стремился построить мощное государство и определил природу централизованной власти в Конституции Медины, Коран не был столь категоричен в этом вопросе. Существуют только две суры (главы), напрямую затрагивающие конституциональные вопросы. В первой подчеркивается послушание властям. Другая призывает к совещательной практике, что было нормой для бедуинских племен пустыни. Оставалось достаточно возможностей смягчить скептицизм арабов по поводу централизованной власти. Возможно, самая главная особенность ислама в этом отношении – отсутствие строгой иерархичной церковной структуры со священниками, епископами и папами. Вместо этого каждый мусульманин может обращаться непосредственно к Аллаху без всяких посредников (как в каком-то смысле и многие последователи протестантских деноминаций). Так центральной власти труднее навязать свои желания местным сообществам, и тем более приемлемой казалась религия бедуинским племенам. Это также подразумевало большее сохранение местной племенной структуры в таких регионах, как Неджд, и ее слияние с учением ислама.
Итак, Неджд оставался разделенными на соперничавшие между собой автономные племена, управляемые шейхами или эмирами вплоть до XVIII века. Соперничество иногда принимало насильственные формы. В оазисе Эд-Диръия на окраине современного Эр-Рияда, столицы Саудовской Аравии, ряд убийств привел к возвышению нового эмира, Мухаммада ибн Сауда, в 1726 или 1727 году. Именно потомки Сауда дали в 1932 году имя стране, что в XVIII веке еще никто не предвидел. Ранние из доступных нам источников информации о Сауде относятся к XIX веку, и согласно всем им судьбу последующего королевства определило одно событие – встреча Сауда с Мухаммадом ибн Абд аль-Ваххабом.
Аль-Ваххаб был родом из Уяйны, небольшого поселения в оазисе милях в двадцати к северу от Эд-Диръии. Он происходил из семьи исламских богословов, и его отец был кади – судьей, назначаемым местным эмиром для разрешения дел согласно исламскому закону шариату. Этот закон возник в период деятельности Мухаммеда и существования первых исламских империй. Его основные элементы основаны на священной книге Коране и на хадисах – обширном сборнике высказываний и описания поступков, приписываемых Мухаммеду и записанных его последователями. В раннее Средневековье между различными школами мысли, такими как ханафитский, маликитский, шафиитский, ханбалитский и джафартский мизхабы, возникли споры по поводу того, что именно образует шариат. Хотя все они соглашались по поводу центральной роли Корана и хадисов, они расходились по поводу того, в какой степени судьи могут создавать прецеденты или выносить постановления по аналогиям. Из этих школ наиболее консервативным был ханбалитский мазхаб. Его последователи отвергали любую эволюцию права, и именно их интерпретация господствовала в Неджде.
Аль-Ваххаб выучил наизусть Коран в возрасте десяти лет и некоторое время странствовал по Ираку, Сирии и Ирану, вернувшись в Неджд и начав проповедовать в начале 1730-х годов. В отсутствие религиозной иерархии любой знаток Корана и хадисов мог быть признан улемом – религиозным учителем, выносящим фетвы – толкование исламского писания, обычно в контексте каких-либо насущных проблем или споров. Во время своих странствий аль-Ваххаб иногда выносил свою интерпретацию ислама и рассуждал о том, что в Аравии он пришел в упадок. Вслед за ханбалитами он полагал, что люди отошли от истинной религии и стали поклоняться идолам. Вспомним, что до откровения Мухаммеда в Мекке Кааба была святилищем различных доисламских богов. Некоторые их культы сохранялись, а также люди почитали святых и гробницу Мухаммеда в Мекке. Для аль-Ваххаба все это было идолопоклонством. В своих проповедях он призывал к священной войне, джихаду, против такого идолопоклонства. И его проповеди оказались весьма полезными для Сауда, бывшего проницательным тактиком.
Но для начала аль-Ваххабу нужно было сформулировать свою доктрину и привлечь последователей. Особенно привлекательными для правителей казались две его идеи: о том, что нужно подчиняться властям и выплачивать закят, то есть обязательный религиозный налог, определенный в Коране. Закят не был популярен среди бедуинов Неджда и, похоже, в тот период оплачивался редко. Его предполагалось направлять для помощи бедным и для религиозной деятельности, но шейхи и эмиры также получали свою долю. Но краеугольным камнем того учения, впоследствии развившегося в ваххабизм, стало представление о том, что, не выплачивая закят, человек становится неверным.
Применять свое новое учение аль-Ваххаб начал в Уяйне. Он лично срубил священное дерево, потому что нельзя было почитать никакие деревья. Он уничтожил гробницу Заида ибн аль-Хаттаба, спутника пророка, превратившуюся в место паломничества. Нельзя было поклоняться никаким гробницам, и нельзя было совершать никаких паломничеств, кроме хаджа – ежегодного паломничества в Мекку. Когда одну женщину в Уяйне обвинили в прелюбодеянии, аль-Ваххаб приказал побить ее камнями до смерти, согласно строгому толкованию шариата. Это было уже слишком, и при противодействии местного улема, которому не понравилось новое радикальное учение, аль-Ваххабу пришлось бежать из Уяйны в Эд-Диръию. Там он встретился с Саудом, с которым сошелся во мнении. Достоверного описания их первой встречи нет, но известно, что аль-Ваххаб хотел получить военную поддержку для джихада, который планировал вести для распространения своей новой доктрины. Сауд разглядел в ваххабизме мощное орудие военной экспансии и социального контроля. Сауд попросил аль-Ваххаба остаться в Эд-Диръие и поддержать его запланированную военную кампанию в Неджде. Он также потребовал, чтобы аль-Ваххиб согласился с тем, что он может взимать налоги с местных урожаев. Аль-Ваххиб согласился с первым, но не со вторым. Вместо этого он предоставил Сауду право взимать пятую часть всей добычи с джихада, указав на то, что это будет гораздо больше налогов с урожая. Сделка была заключена: Сауд полагался на ваххабизм, а ваххабизм полагался на Сауда. Соглашение оказалось в высшей степени успешным. Саудиты расширили свое влияние с небольшого оазиса сначала до всего Неджда, а в 1803 году захватили Мекку и Хиджаз, которые контролировало Османское государство. Сохранилось описание того, как Сауд захватывал Эль-Хасу к востоку от Неджда.
Когда настало утро и Сауд пустился в путь после молитвы, они [ваххабиты] подняли верблюдов и выстрелили из ружей одновременно, небо потемнело, земля содрогнулась, в воздух поднялись клубы дыма, а у многих беременных женщин случился выкидыш. Затем все жители Эль-Хасы пришли к Сауду, отдавшись на его милость.
Он приказал им всем явиться перед ним, и так они поступили. Он оставался там несколько месяцев, убивая и бросая в темницу всех, кого захочет, отбирая имущество, уничтожая дома и возводя укрепления. Он потребовал у них 100 тысяч драхм и получил эту сумму… Некоторые люди… ходили по рынкам и задерживали тех, кто вел беспутную жизнь… Некоторые были убиты в оазисе, других доставили в лагерь и отрубили им головы перед палаткой Сауда, пока не были уничтожены все они.
Впервые весь Аравийский полуостров оказался более или менее объединенным под одним государством, хотя территории на юге, впоследствии ставшие Йеменом и Оманом, сохраняли независимость. Ничто из этого не удивило бы Ибн Хальдуна: люди пустыни, обладающие «асабией», в очередной раз завоевывают городские территории под знаменами ислама.
Политическая система, развивавшаяся в Неджде начиная с 1740-х годов и оформившаяся в политическую систему Саудовской Аравии, во многом очень отличалась от того, что существовало раньше. На то время племенным шейхам приходилось совещаться с другими влиятельными лицами в советах, называемых меджлисами. Английский писатель и путешественник Чарльз Догерти отмечал, что такая традиция сохранялась еще в 1860-е и 1870-е годы. Ее принцип был следующий: «Пусть выскажется тот, кто захочет, голос наименьшего слышен среди них; он член племени».
Шейхов выбирали, и теоретически стать шейхом мог любой бедуин, хотя на практике этот титул монополизировали знатные семейства. Как ранее в том же столетии писал швейцарский путешественник Иоганн Людвиг Буркхардт,
шейх не имеет реальной власти над отдельными лицами его племени.
Просто какая-то заурядная версия Отсутствующего Левиафана. Когда Мухаммад ибн Сауд в 1765 году умер, ему наследовал его сын Абд аль-Азиз Мухаммад ибн Сауд, которому для легитимности по-прежнему необходимо было заручиться поддержкой выбравших его жителей Эд-Диръии. Но такой баланс между государством и обществом вскоре был нарушен. Абд аль-Азиз продолжил завоевательную политику своего отца, используя обращение в ваххабизм как предлог для военной экспансии и аннексии территории в регионе. Копия письма, зачитывавшегося перед завоеванными, гласит:
