Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 46 страниц)

Этой задаче способствовал тот факт, что основной целью СДРПШ в начале века было добиться всеобщего избирательного права для обеих палат парламента, что означало стратегию усиления политических прав для всех, кто был лишен представительства в Швеции, включая фермеров и крестьян.

Разразившаяся позже Великая депрессия не пощадила и Швецию. Как и во многих других странах, правительство попыталось защитить местную валюту, крону, и в результате такая политика правительства привела к дефляции, углублению кризиса и резкому росту безработицы. Ситуация не улучшилась и после того, как Швеция отчасти сменила курс и отказалась от золотого стандарта после девальвации фунта в Великобритании в 1931 году. В таких условиях поиски СДРПШ партнеров для коалиции ознаменовали смену общей политики. На этом этапе СДРПШ стала воспринимать в качестве партнеров по коалиции не столько средний класс, сколько фермеров и крестьян. Это было своего рода движение против течения. СДРПШ была связана с профсоюзами, основными приоритетами которых были сохранение компенсаций по безработице, поддержка высокого уровня заработной платы и создание рабочих мест в промышленном секторе с помощью общественных работ и государственных расходов. Профсоюзы противодействовали любой политике, направленной на повышение цен на продукты питания для рабочих. Фермеры же, со своей стороны, противодействовали повышению заработных плат для рабочих и старались сохранить цены на сельскохозяйственную продукцию с помощью сбытовых объединений производителей и других методов.

Но это не остановило СДРПШ. Перед выборами 1932 года лидер партии Пер Альбин Ханссон представил ее как «народный дом», открытый для всех шведов. Согласно его объяснению, ее

самая важная задача – это энергичная работа с целью помочь всем группам, страдающим от непредусмотренных последствий экономического кризиса… Партия не стремится поддерживать только один рабочий класс за счет других. В своей работе во имя будущего она не отделяет промышленный рабочий класс от сельскохозяйственного класса и не отделяет работников физического труда от работников умственного.

Руководство СДРПШ представило эту стратегию как ответ на бедственное положение в связи с экономическим кризисом, и его основным принципом привлечения сторонников на выборах были эксперименты с активизмом, призванные противодействовать катастрофическим проявлениям Великой депрессии. Это было отражено в опубликованном во время выборов 1932 года манифесте, утверждавшем, что страну захлестнул

продолжающийся кризис, находящий себе жертв во всех сегментах общества… [партия] старается принимать меры для долгосрочного улучшения ситуации [и] направляет свои усилия на то, чтобы государство оказывало эффективную помощь невинным жертвам кризиса.

Стратегия сработала. По сравнению с выборами 1928 года количество поданных за нее голосов значительно увеличилось – 41,7 процента от общего количества голосов; это был исторических успех, хотя и недостаточный для обеспечения большинства голосов. На этом этапе плоды принесли попытки Ханссона привлечь на свою сторону фермеров, и СДРПШ пошла на «политическую торговлю», заключив союз с Аграрной партией для формирования правительства. СДРПШ согласилась на протекционистские меры по увеличению цен на сельскохозяйственную продукцию, а в обмен получила мандат на принятие антикризисного пакета, нацеленного на увеличение государственных расходов и заработных плат в промышленном секторе.

Этот пакет поначалу противоречил интересам банковских кругов, таких как Валленберги, а также крупнейшего и наиболее активного сегмента делового сообщества, ориентированного на внешний рынок и потому обеспокоенного тем, что повышение затрат на рабочую силу понизит его конкурентоспособность. Но ситуация изменилась после выборов 1936 года, когда электорат наперебой спешил отдать свои голоса за СДРПШ. Такая широкая поддержка привела к встрече представителей правительства с представителями бизнеса, профсоюзов и фермеров в курортном городке Сальтшебаден в 1938 году. В результате этой встречи расширенная «социал-демократическая» коалиция включила в себя и бизнес-круги, согласившиеся на новую государственную программу построения государства всеобщего благосостояния и повышения заработных плат в обмен на более тесное сотрудничество с рабочими и на обещание снизить количество забастовок.

Такая модель получила дальнейшее развитие после Второй мировой войны. Общественный консенсус сформировался на основе идеи о том, что шведское государство должно одновременно поддерживать и равноправие, и экономический рост. Из этой концепции выросла корпоративистская модель, при которой шведское государство предоставляет щедрые выгоды рабочим, но при этом поощряет умеренность в требованиях повышения заработной платы и обеспечивает повышенную текучесть на рынке труда посредством активной политики на рынке рабочей силы (например, помогая рабочим находить новую работу посредством переобучения). Согласно принятым в Сальтшебадене соглашениям, эта стратегия приносила выгоду и бизнесу. Опорой системы стала модель Рена – Мейднера централизованного установления заработных плат, при котором в результате общественных переговоров уровень зарплат в определенной отрасли промышленности фиксируется для всех фирм. Такая система не только способствовала более равномерному распределению доходов среди рабочих посредством «компрессии зарплат» (когда всем рабочим, выполняющим одинаковую работу, платят одинаковую сумму), но и подразумевала, что более продуктивные фирмы не платят своим работникам больше. Это предоставляло огромное преимущество высокопродуктивным фирмам, которые тратили на рабочую силу столько же, сколько и остальные фирмы в этой отрасли, и получали значительную прибыль. Согласно той же логике система поощряла фирмы к инвестициям, внедрению инноваций и поискам новых форм организации ради увеличения своей продуктивности, поскольку повышение продуктивности означало для этих фирм получение дополнительной прибыли.

Между тем шведское государство всеобщего благосостояния продолжало расширяться и развиваться. Швеция не только предоставляла все более щедрые социальные блага, но и предоставляла их на одинаковом уровне всем гражданам в духе Отчета Бевериджа. За существенными выплатами по безработице и медицинской страховке последовали пособие матерям и семьям с детьми, а также эгалитарная система образования – результат попыток «демократизировать шведскую школьную систему». Благодаря этим программам страна оказалась в авангарде борьбы с бедностью, что стало огромным достижением со времен Великой депрессии, когда взлетевший до небес уровень бедности не только порождал атмосферу страха и неопределенности, но и угрожал разрушить демократическую политическую систему, как это произошло в Германии.

В рамках нашей концепции ключевым фактором является не просто значительное расширение роли и способности шведского государства, но тот факт, что оно происходило одновременно с углублением демократии и усилением контроля со стороны общества; способность общества увеличивалась теми же темпами, что и способность государства. У этого процесса наблюдается несколько граней. Во-первых, любое расширение роли государства порождает обеспокоенность по поводу «элитного захвата» – то есть по поводу того, что растущее влияние государства станет инструментом для ограниченного количества предприятий или представителей узких кругов, получающих личную выгоду за счет общества. Основным препятствием для такого типа захвата государственных институтов было то, что весь этот процесс происходил под руководством СДРПШ, партнерами которой были профсоюзы, помогавшие ей контролировать и администрировать систему. Универсальный характер социальных программ снижал вероятность того, что они станут всего лишь инструментом в руках элиты, и дополнительно способствовал развитию социальной сплоченности и чувства причастности к происходящему среди всего населения, а это, в свою очередь, мобилизовывало общество на их поддержку.

Во-вторых, основным поводом для беспокойства Хайека было увеличение государственного сектора в экономике, которое могло происходить за счет бизнеса в целом – например, посредством национализации и экспроприации капитала. Швеция снизила такую вероятность тем, что вовлекла бизнес-сообщество в социал-демократическую коалицию после Сальтшебадена. В этом контексте показательно, что СДРПШ последовательно отказывалась от партнерства с коммунистами и держалась подальше от национализации или открытой экспроприации прибыли или капитала. Порой профсоюзы настаивали на том, чтобы принять меры по дальнейшему увеличению заработных плат, но СДРПШ обычно отвергало их предложения. Одним из исключений, иллюстрирующих степень общественного контроля, стала реакция на попытки профсоюзов и СДРПШ изменить условия модели централизованного установления зарплат Рена – Мейднера посредством создания «фондов получателей заработка» для компенсации «чрезмерной прибыли» высокопродуктивных фирм, по-прежнему выплачивающих зарплаты согласно принятым в отрасли нормам. Когда выяснилось, что учреждение таких фондов угрожает разрушить саму коалицию, лежащую в основе шведской социал-демократии, противодействие им усилилось. Это вынудило СДРПШ пойти на уступки, и в конечном итоге она в 1976 году впервые потеряла власть.

В-третьих, расширение государства совпало с углублением демократии. Когда все основные партии Швеции приняли главные положения социальной демократии, у электората появился выбор между различными партиями, предлагавшими различные пути воплощения социал-демократического подхода и отказывавшимися от наиболее экстремальных мер, таких как создание фондов получателей заработка, предложенное профсоюзами и СДРПШ в 1970-х годах.

Наконец, параллельно с этими изменениями также изменялись шведская бюрократия и судебная система, что особенно проявилось в ходе администрирования этих программ и совместного с профсоюзами контроля за ними. В процессе они обрели необходимую компетенцию для осуществления социальных программ и ограничения злоупотреблений системой.

В целом шведское государство успешно решало новые, вызванные экономическим кризисом проблемы, расширяя как свою роль, так и свою возможность. В противоположность страхам Хайека этот процесс не проложил дорогу к тоталитаризму. Напротив, поскольку расширение государства достигалось с помощью коалиции рабочих, фермеров и бизнеса, и из-за того, что эффект Красной королевы привел к общественной мобилизации, сдерживавшей государство в определенных рамках, шведская демократия в процессе этих перемен не только не ослабла, а даже укрепилась.

* * *

Хотя детали шведского опыта уникальны, параллели с ним наблюдались в некоторых других странах. Дания и Норвегия построили схожие государства всеобщего благосостояния, хотя способы создания коалиций в них различались. Германия после Второй мировой войны также создала социальное государство с высоким уровнем государственной способности и контролем со стороны общества.

В равной степени интересен и американский опыт. Ф. Д. Рузвельт боролся с теми же экономическими и социальными потрясениями, что и СДПШ, но был вынужден действовать в условиях общества, разделенного по расовому и региональному признакам, да к тому же с большей подозрительностью относящегося к действиям правительства. Тем не менее его ранние инициативы, в том числе принятый в 1933 году Закон о восстановлении национальной промышленности (NIRA) и основание Управления регулирования сельского хозяйства, были ориентированы в том же направлении, то есть расширяли способность государства, создавали сеть социальной защиты и помогали восстановиться экономике. Эта программа также старалась привлечь как рабочих, так и фермеров. Раздел I закона NIRA формулировал примерно те же меры в области промышленности, что приняла СДПШ, а фермеров администрация президента поддерживала благодаря повышенным ценам на сельскохозяйственную продукцию. В обоих случаях изначальные планы Рузвельта подразумевали административный контроль и вмешательство, как и в Швеции. Но условия в США отличались от условий в Швеции; закон NIRA столкнулся с сильным противодействием, и от многих его положений пришлось отказаться или осуществить их иначе, чем задумывалось. Но несмотря на то, что планы Ф. Д. Рузвельта были размыты и стали больше соответствовать принятой в США модели государственно-частного партнерства, в некоторых отношениях они добились примерно тех же целей, что и «политическая торговля» в Швеции, а заодно фундаментальным образом изменили регулирование и администрирование экономики США.

Левиафан и рынок

Многочисленные дебаты в области экономики и социологии посвящены балансу между государством и рынком. Насколько следует допускать вмешательство государства в экономику? Каковы верные размах и степень регулирования? Какие сферы деятельности следует оставить рынку, а какие закрепить за государством? В учебниках часто пишут, что государству следует вмешиваться только в строго определенных обстоятельствах. Среди них – наличие «внешних факторов», возникающих в результате действий отдельных игроков и воздействующих на других таким образом, что это воздействие невозможно устранить посредством рынка – например, загрязнение окружающей среды; это может быть «общественное благо», то есть польза, которую получают все члены общества, например, бесплатная инфраструктура или национальная оборона; это могут быть ситуации с преобладающей «асимметричной информацией», когда некоторые участники рынка не могут адекватно оценить качество предоставляемых ими продуктов и услуг. Также среди них может быть наличие монополий, которые необходимо регулировать, чтобы они не устанавливали слишком высокие цены или не занимались хищнической деятельностью с целью вытеснить своих конкурентов. Кроме того, вмешательство государства необходимо для предоставления социального обеспечения или для ограничения неравенства посредством перераспределения. Важный постулат такого идеального подхода состоит в том, что, стараясь повлиять на распределение доходов в экономике, государство должно минимизировать свое воздействие на рыночные цены и вместо этого для достижения своих целей полагаться на налоги и пособия.

Это согласуется с тезисами книги «Дорога к рабству», в которой Хайек призывает ограничить влияние государства на экономику, поскольку рынки более эффективны при распределении ресурсов. Но, что важно, Хайек пошел дальше, утверждая, что увеличение силы и вмешательства государства может иметь неблагоприятные политические последствия. Некоторые из умозаключений Хайека не были до конца убедительными, как и не нашли своего подтверждения в ходе дальнейшего развития, но, тем не менее, они заставили по-новому взглянуть на эту проблему. Возможно, одно из наиболее блестящих предположений Хайека – это предположение о том, что баланс между государством и рынком касается не только экономики; он касается и политики (и мы говорим об этом не только потому, что это один из выводов нашей концептуальной схемы). Непростая задача состоит в том, чтобы проследить за тем, чтобы государство увеличивало свою способность и удовлетворяло потребности общества, но при этом оставалось обузданным. Отсюда возникает необходимость разрабатывать новые способы контроля над государством и элитами со стороны общества. Поэтому признак благоприятного государственного вмешательства – это не только экономические уступки, но и определенные политические последствия. Дело не только в способности государства, но и в том, кто контролирует эту способность, кто следит за ней и кто ею пользуется.

Один из основных уроков наших рассуждений – это то, что настоящие институциональные нововведения в Швеции, а в последствии и в других скандинавских странах, заключались не в становлении более интервенционистского и нацеленного на перераспределение государства, но то, что этот процесс проходил под эгидой коалиции, включавшей в себя представителей бизнеса и большинство рабочих, организованных в политически активные профсоюзы, что накладывало ограничения на государство. С одной стороны, как мы уже заметили, вмешательство бизнеса, в том числе и крупнейших шведских корпораций, выразилось в том, что шведское государство всеобщего благосостояния никогда не развивалось в направлении полной национализации промышленности или отмены рынков. С другой стороны, ключевую роль в этом процессе сыграли и профсоюзы, обеспечившие себе большее представительство в политике и помешавшие элитам захватить новые, ставшие более мощными государственные институты. Эта коалиция и эффект Красной королевы позволили шведской политической системе переориентироваться, когда некоторые из ее уложений зашли слишком далеко в 1970-х и 1990-х годах.

Что касается понимания баланса между государством и рынком, опыт Швеции позволяет вывести еще три важных урока. Первый – это следствие того, о чем мы уже говорили. Когда условия требуют от государства взять на себя новые обязанности, расширение государства должно сопровождаться новыми способами участия общества в политике, которое следит за государством и бюрократами и при необходимости не дает им осуществить новые программы. Это значит, что большинство споров о сфере рынка и сфере правительства так и не улавливают сути наиболее значимого вопроса несмотря на то, что Хайек уже давно указал на его критическую важность. Можем ли мы держать Левиафана под контролем, даже когда он принял на себя новые обязанности и обрел новые силы? Перевешивают ли затраты на введение новых ограничений для Левиафана (особенно когда они не появляются автоматически благодаря эффекту Красной королевы) выгоды от дополнительного государственного вмешательства?

При таком взгляде причина, почему правительству не следует регулировать цены на большинство товаров, заключается не в том, что эти цены идеально устанавливаются рынками (или, согласно экономической терминологии, потому что нет беспокойства по поводу таких внешних факторов, как общественное благо, асимметричная информация или неравномерное распределение), а потому что цена для государства, расширяющего свою сферу, будет слишком высока, либо из-за дополнительных мер безопасности, которых потребует такое расширение, либо из-за повышенного риска выхода из коридора. Согласно такой логике государству следует вмешиваться только тогда, когда выгоды вмешательства перевесят цену вмешательства. Что более важно, она также показывает, что те виды вмешательства, которые приводят в действие мощный эффект Красной королевы (с положительной суммой), скорее будут благоприятными для общества. Поэтому для государства предпочтительнее предоставлять социальное обеспечение и широкий спектр услуг, а также координировать диалог между рабочими и работодателями, вовлекая в него как профсоюзы, так и бизнес (что скорее усиливает эффект Красной королевы, как это видно на примере Швеции), чем заниматься какими-то специфическими, часто непрозрачными видами регулирования в узких сферах, таких как тарифы на сахар или сталь (как реагировали на требования отдельных ассоциаций описанные в главе 11 Бумажные Левиафаны).

Второй урок заключается в том, что некоторые предположительно неэффективные аспекты экономики могут играть важную социальную роль. Один из таких аспектов – сами профсоюзы, на которые часто смотрят с большим подозрением, потому что одна из их основных целей – повышение заработных плат для своих членов, даже если в результате не членам профсоюзов будет труднее находить работу. И действительно, мы видели, что даже в условиях Швеции профсоюзы иногда настаивали на слишком высоких заработных платах. Такое подозрительное отношение разделяют многие политики в Соединенных Штатах, стремящиеся ограничить влияние профсоюзов. Отчасти в результате такого отношения (и отчасти из-за снижения занятости в промышленности) в настоящее время в США членство в профсоюзах гораздо меньше, особенно в частном секторе, чем в эпоху расцвета трудовых союзов в середине века, после того как Национальный закон о трудовых отношениях 1935 года (закон Вагнера) признал за рабочими право создавать союзы, вести коллективные переговоры и по необходимости объявлять забастовки. Схожий упадок влияния профсоюзов наблюдался и в других странах с развитой экономикой. Имеет ли смысл противодействовать профсоюзам из чисто экономических оснований, сомнительно. Но профсоюзы играют и существенную политическую роль; это центральный элемент сохранения частичного баланса сил между хорошо организованными представителями бизнеса и рабочей силы. В этом смысле снижение влияния профсоюзов за последние десятилетия может оказаться одной из причин смещения баланса в США в пользу крупных корпораций. Более важное положение нашей концепции заключается в том, что при оценке роли различных политических методов и институтов мы должны принимать во внимание лежащие в их основе схемы, порождающие баланс и, следовательно, сдерживающие Левиафана и его элиты.

Третий важный урок касается формы государственного вмешательства. Здесь мы еще сильнее отходим от предположений Хайека и от ответов, типичных для учебника по экономике. Согласно им всегда лучше воздерживаться от влияния на рыночные цены, и если государство хочет более равномерно распределить доходы, то ему следует доверить эту работу рынку и воспользоваться перераспределяющим налогообложением. Но такой способ мышления разделяет экономику и политику, что неверно. Если Левиафан примет рыночные цены и распределение доходов за некую данность и просто будет полагаться на налоговое перераспределение ради достижения своих целей, то так можно прийти к очень высокому уровню налогов и перераспределения. Разве не было бы лучше (особенно с точки зрения контроля над Левиафаном) менять рыночные цены так, чтобы достигать некоторых из целей без слишком большого перераспределения налогов? Именно так и поступило шведское государство всеобщего благосостояния. Социал-демократическая оппозиция была построена на корпоративистской модели, в которой профсоюзы и государственная бюрократия напрямую регулировали рынок труда. Это приводило к повышению заработных плат рабочих и означало, что требуется меньше перераспределения от владельцев капитала и корпораций к рабочим. В итоге было меньше потребности в перераспределяющем налогообложении, хотя, конечно, какое-то перераспределение для щедрого финансирования социальных проектов в шведской экономике наблюдалось. Такие меры по большей части не разрабатывались и не планировались заранее. Тем не менее наша концепция позволяет объяснить, почему все происходило именно так; гарантируя более высокие и компрессированные зарплаты и тем самым отдаляясь от ситуации, при которой их определял ничем не сдерживаемый рынок, государство избегало необходимости более масштабного перераспределения налогов. Когда фискальная роль государства уменьшается, контроль над ним становится более достижимой целью.

Процветание не для всех

Многие западные страны, и в немалой степени Соединенные Штаты, в настоящее время сталкиваются с фундаментальными экономическими проблемами. Политическая реакция до последнего времени скорее напоминала сценарий эффекта Красной королевы с нулевой суммой, чем тот тип динамики, который мы наблюдали на примере «политической торговли» в Швеции, подразумевающей создание новых коалиций и новой институциональной архитектуры, призванных разобраться с этими проблемами. Но второй путь все же открыт для большинства стран в коридоре, и первый шаг на пути к нему – это понять, в чем же именно заключаются эти новые проблемы. Им будут посвящены следующие три раздела.

Двумя из самых мощных двигателей экономического процветания за последние несколько десятилетий были экономическая глобализация и стремительное внедрение автоматических технологий. Экономическая глобализация усилила объем торговли, а аутсорсинг и офшоры позволили распределять производственные процессы по всему миру, чтобы пользоваться преимуществами низкой стоимости производства для определенных задач и товаров. От глобализации выиграли как развивающиеся, так и развитые страны. Потрясающий экономический рост таких государств, как Южная Корея и Тайвань в 1970-х, 1980-х и 1990-х и Китай в 1990-х и 2000-х, был бы невозможен без глобализации. Без нее мы бы также не наслаждались низкими ценами на сотни продуктов, от текстиля и игрушек до электроники и компьютеров. В предыдущей главе мы видели, что глобализация влияет на как ширину коридора, так и на перспективу войти в него для некоторых стран, находящихся вне коридора. Но влияние глобализации на экономику и политику развитых стран оказалось более сложным из-за неравномерного распределения выгод от глобализации. Хотя в большинстве рассуждений на эту тему подчеркивается всеобщий характер получаемых выгод, реальность оказалась несколько иной как в Соединенных Штатах, так и в Европе, где росли доходы корпораций и ранее и без того обеспеченных слоев населения, а выгоды для рабочих оказались гораздо более ограниченными; в некоторых случаях глобализация и вовсе выразилась в снижении заработных плат и в сокращении рабочих мест. Это и предсказывает экономическая теория: глобализация порождает победителей и проигравших, и когда она принимает форму интеграции более развитой экономики с менее развитой, с преобладанием малоквалифицированного и низкооплачиваемого труда, то рабочие более развитой экономики, особенно обладающие меньшей квалификацией, проигрывают.

Другой мощный двигатель экономического процветания – внедрение новых технологий – имеет схожие последствия. Технологический прогресс увеличивает производительность и расширяет спектр доступных для потребителя продуктов; исторически он лежал в основании продолжительного экономического роста. Временами он превращался в настоящий прилив, который, образно выражаясь, увлекал за собой все без исключения лодки (или большинство лодок). В экономике США, например, начиная с 1940-х и по 1970-е годы мы видим быстрый экономический рост с параллельным ростом доходов всех образованных групп, начиная с рабочих с образованием чуть выше среднего до выпускников высших учебных заведений. Но внедрение потрясающих воображение новейших технологий, преобразивших рабочие места за последние более чем тридцать лет, похоже, имело совсем другой эффект. Многие из этих технологий, включающих гораздо более мощные компьютеры, цифровые приборы, компьютеризованные механизмы, промышленные роботы и в последнее время образцы искусственного интеллекта, автоматизировали производственные процессы, вследствие чего многие виды работ, прежде исполняемых людьми, стали исполнять машины. Автоматизация по своей природе благоприятствует капиталу, который в настоящее время все шире используется в виде новых машин. Автоматизация также выгоднее для более квалифицированных рабочих, чем для менее квалифицированных, работу у которых отнимают машины. Неудивительно, что новые технологии автоматизации привели к серьезным последствиям для перераспределения доходов.

Совокупный эффект глобализации и автоматизации выразился в расхождении траекторий заработных плат разных категорий рабочих. В Соединенных Штатах общий рост зарплат прекратился в конце 1970-х, и на смену ему пришло разделение групп с более высокой и с более низкой квалификациями. Например, доходы мужчин с высшим образованием с 1980 года увеличились (с учетом инфляции) почти на 60 процентов, тогда как доходы мужчин со средним или более низким образованием сократились более чем на 20 процентов. За последние три с половиной десятилетия «чистая» зарплата менее квалифицированных рабочих значительно уменьшилась.

В этот же период в американской экономике наблюдался процесс уменьшения количества новых рабочих мест. С середины 1990-х годов промышленное производство США сократилось почти на 25 процентов, а с 2000 года заметно уменьшилась и общая пропорция количества занятых к количеству всего населения. Похожие тенденции наблюдались в некоторых других странах с развитой экономикой, хотя настолько потрясающий упадок реальных заработных плат менее образованных рабочих уникален для американского рынка труда.

Согласно общему мнению, основными факторами таких трендов были как автоматизация, так и глобализация. Снижение занятости и заработных плат сосредоточено в областях, отраслях промышленности и родах занятий, специализировавшихся на деятельности, которая либо была автоматизирована, либо подверглась большому влиянию импорта из стран с развивающейся экономикой, особенно из Китая. В литературе высказываются предположения о том, что один лишь импорт из Китая привел к сокращению более чем двух миллионов рабочих мест в экономике США, а роботизация, ярким примером которой служат новые автоматические технологии, повинна в потере еще одного миллиона рабочих мест. В обоих случаях большинство последствий ощутили на себе рабочие в нижней части квалификационного спектра.

Распоясавшийся Уолл-стрит

Экономическая глобализация и автоматизация – не единственные тренды, способствующие росту неравенства. Стремительное дерегулирование некоторых сфер в экономике США, за которым последовало относительно умеренное дерегулирование в других развитых экономиках, также внесло большой вклад в увеличение неравенства. Особенно важную роль этот процесс сыграл в финансовом секторе.

В первые десятилетия после Второй мировой войны финансовый сектор в большинстве стран мира подвергся сильному регулированию; в США работа в банках стала рассматриваться как типичное занятие «белых воротничков», что подтверждали и их зарплаты, обычно сильно превышавшие зарплаты работников примерно того же уровня в других секторах. Основой послевоенной финансовой системы США стало так называемое «Правило Кью», ограничившее процентные ставки по банковским вкладам и ослабившее конкуренцию между разными финансовыми институтами, а также соглашения между штатами, не позволявшие банкам конкурировать между собой за вклады в нескольких штатах. Эти ограничения были еще более усилены принятым в 1933 году Законом Гласса – Стиголла, разграничившим банковское обслуживание физических лиц (в основном, прием вкладов и предоставление займов) и более рискованную инвестиционную банковскую деятельность (связанную с размещением ценных бумаг, слиянием и поглощением, финансовыми деривативами и торговлей ценными бумагами). Бюрократизированные и комфортные рабочие места в таком отрегулированном окружении стали описываться, как соответствующие «правилу 3–6–3»: принять вклад со ставкой в 3 процента, выдать кредит со ставкой в 6 процентов и приехать на поле для гольфа в 3 часа дня. В 1970-х годах ситуация начала меняться, и этот процесс усилился после отмены «Правила Кью» в 1986 году, что проложило дорогу значительной концентрации в банковском секторе. Вместе с концентрацией произошел огромный сдвиг в сторону рискованных операций, таких как деривативы с процентными свопами (при которых одна сторона финансового договора производит выплату другой стороне в зависимости от того, преодолела процентная ставка определенный порог или нет) или кредитные дефолтные свопы (когда платежи осуществляются в зависимости от дефолта должника). Несмотря на повышение рискованной деятельности, из-за усиления своего влияния банкам удавалось блокировать попытки введения новых регулирующих постановлений, и они всячески настаивали на дерегулировании. В условиях большей концентрации, меньшего регулирования и более агрессивных и рискованных операций доходы и прибыль росли. С 1980 по 2006 год доля финансового сектора в валовом внутреннем продукте США выросла до 8,3 процента, а прибыли выросли в реальном выражении на 800 процентов, что более чем в три раза выше роста прибыли в нефинансовых секторах.