Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 46 страниц)

На выборах 31 июля 1932 года нацисты набрали свыше 37 процентов голосов, что дало им 230 мест в рейхстаге. После бесплодных переговоров по поводу нового правительства, Гинденбург вновь распустил парламент и правил без всякой оппозиции при посредничестве Папена. На следующих выборах количество поданных за нацистов голосов сократилось до 33,1 процента, и они получили 196 мест. И все же ситуация по-прежнему оставалась патовой. 3 декабря на смену Папену пришел рейхминистр обороны Курт фон Шлейхер, бывший генерал, мечтавший о перевороте в целях установления консервативного авторитарного правления при поддержке военных, но, что важно, без нацистов. Но эта схема ни к чему не привела. Распад парламента был очевиден. В 1930 году парламентарии заседали 94 дня и приняли 98 законов, а президент Гинденбург издал только пять чрезвычайных указов. В 1932 году парламентарии заседали всего 13 дней и приняли пять законов. Гинденбург же проявил гораздо большую активность и принял 66 чрезвычайных указов. В тщетной попытке создать функционирующее правительство Гинденбург по настоянию Папена согласился назначить канцлером Гитлера 30 января 1933 года. Гитлер же убедил Гинденбурга распустить парламент. До новых выборов, назначенных на 5 марта 1933 года, он оставался у руля государства.

27 октября был совершен поджог Рейхстага – согласно официальной версии, нидерландским коммунистом Маринусом ванн дер Люббе, предположительно при содействии его сообщников. Это дало Гитлеру повод обвинить коммунистов в попытке переворота. Он убедил Гинденбурга воспользоваться статьей 48 для принятия Чрезвычайного указа о защите народа и государства, приостанавливавшего в Германии действие основных гражданских прав, включая право на судебное разбирательство, свободу слова, свободу печати, свободу собраний и тайну почтовой переписки и телефонных разговоров. С таким козырем Гитлер смог воспользоваться всей мощью военизированных отрядов и организации Национал-социалистической партии для устрашения и подавления оппозиции перед мартовскими выборами. В этом ему помогло и назначение Франца фон Папена главой прусского правительства, поскольку министром внутренних дел Пруссии при содействии Гитлера был назначен Геринг, что предоставило ему эффективный контроль над полицией половины Германии.

Следующим шагом стало принятие в Кролль-опере Закона о чрезвычайных полномочиях, ознаменовавшего собой конец веймарской демократии.

Красная королева с нулевой суммой

Каким бы шокирующим ни казался крах Веймарской демократии, он не был результатом исключительно неблагоприятного стечения обстоятельств или личной силы Гитлера. Веймарская республика в своей основе имела несколько изъянов, делавших эффект Красной королевы потенциально нестабильным, более чреватым опасными последствиями, более склонным к выходу из-под контроля. В этой главе мы исследуем, почему такое случилось в Германии, и проясняем обстоятельства, при которых динамическое соперничество между государством и обществом может выбить нацию из коридора.

Первый изъян Веймарской республики касается природы соперничества между государством и обществом. Эффект Красной королевы в Древних Афинах (глава 2) или в США (глава 2 и 10) подразумевал, что каждая сторона усиливает свою способность, но это не означало, что государство подавляет или стремиться истощить общество. Не подразумевал он и социальную мобилизацию, поставившую себе целью полностью уничтожить элиты. (Например, когда представитель элит подвергался остракизму и изгонялся из Афин, его имущество не подвергалось конфискации.) Солон с Клисфеном и отцы-основатели США, такие как Джордж Вашингтон и Джеймс Мэдисон, по сути исполняли роль арбитров, приемлемых как для элиты, так и для не-элиты; они институционализировали власть общества и одновременно способствовали расширению способности государства. Они создавали политическую среду, в которой развивалась способность государства – улучшалось регулирование, институционализировалось предоставление общественных услуг и совершенствовалось разрешение конфликтов: пример Красной королевы с «положительной суммой», когда в конечном итоге в результате соперничества усиливаются обе стороны. В Германии ситуация была иной, более поляризованной. Под поляризацией мы подразумеваем меньшее пространство для компромиссов между элитами и наиболее мобилизованным сегментом общества, желающим во что бы то ни стало оставить свой след в политике Германии (в частности, рабочим движением и его наиболее влиятельной организацией, Социал-демократической партией). Как следствие, вместо того чтобы поддерживать сотрудничество между государством и обществом и расширять базу для строительства государства, динамика эффекта Красной королевы в Германии скорее была игрой с «нулевой суммой», когда каждая сторона стремится уничтожить другую, чтобы выжить самой.

Такой эффект Красной королевы с нулевой суммой в немалой степени (но не исключительно) объясняется образом мышления германской элиты. Представители элит в армии, бюрократии, судебной системе, академических кругах и деловом мире не принимали Веймарскую демократию и стремились вернуться к более авторитарному, контролируемому элитами обществу в духе знаменитого канцлера XIX века Отто фон Бисмарка. Армия, в которой доминировала прусская элита, ассоциировала новую демократию с поражением в войне и обременительными условиями Версальского мирного договора, которые ее вынудили принять. Деловая элита воспринимала как угрозу Социал-демократическую партию и мобилизацию, порожденную массовой политикой. Такие взгляды не только поддерживали репрессии в ущерб компромиссам в ключевые моменты, но и создавали среду, благоприятную для расцвета различных маргинальных правых организаций, таких как Национал-социалистическая партия.

Особенно это заметно в молчаливой поддержке нацистов со стороны немецкой элиты. Гитлер и его соратники пользовались расположением со стороны истэблишмента не только после провала Пивного путча. Полиция и суды часто вставали на сторону коричневорубашечников, избивавших и иногда убивавших коммунистов и социал-демократов, что только усиливало кампанию террора. Статистик Эмиль Юлиус Гумбель собрал данные о том, что с 1919 по 1922 год левые совершили 22 политических убийства, в связи с чем были вынесены 38 приговоров и произведены 10 казней, тогда как правые, преимущественно нацисты, совершили 354 политических убийства, но при этом в связи с ними были вынесены только 24 приговора без единой казни.

Немецкие университеты также склонялись в пользу правых. Выражаясь словами Рихарда Эванса, «политические предпочтения молодежи в пользу ультраправых наиболее очевидным образом проявлялись в немецких университетах, многие из которых были традиционными центрами образования, уходящими корнями в Средние века… Подавляющее количество профессоров… также были убежденными националистами». В результате университеты одними из первых приняли нацистскую идеологию в 1920-х годах, и в партию вступило огромное количество студентов. Как мы видели, со временем поддержка нацистов возросла до такой степени, что ни большая часть бюрократии, ни армия, ни президент Гинденбург, что было наиболее зловещим признаком, не предпринимали никаких действий, чтобы ограничить их влияние; элиты предпочитали нацистов (которых, как они считали, могли контролировать) не только коммунистам, но и социал-демократам.

Но почему же немецкие элиты, офицеры и бюрократы настолько противились веймарскому эксперименту? Отчасти причина связана со структурными факторами, определяющими природу жизни в коридоре; все они в своей основе восходили к прусской земельной аристократии. Обладатели земельных интересов часто рассматривают усиление общества и зарождение демократии как игру с нулевой суммой, и не зря. Промышленники и профессионалы обладают активами (в виде экспертизы, знания и навыков), сохраняющими ценность и после преобразования экономики; их городской образ жизни предоставляет им новые возможности для организации и сохранения политического влияния в динамическом процессе Красной королевы. Но это не так в случае землевладельцев, которые опасаются потерять свои земли, отнять которые гораздо легче, чем отнять фабрики у промышленников или лишить навыков профессионалов. Общественная мобилизация часто выдвигает требования земельных реформ и отмены привилегий для землевладельцев, и ситуация в Веймарской республике не была исключением (даже если таким попыткам и препятствовал президент Гинденбург, сам принадлежавший к земельной аристократии и разделявший ее беспокойство). Землевладельцы также боялись, и также вполне справедливо, стать маргиналами по мере смещения политического центра в результате демократизации политики. Все это заставляло их с сомнением взирать на зарождающегося Обузданного Левиафана.

Роль землевладельческой элиты в послевоенной Германии иллюстрирует более широкий аргумент. До сих пор мы подчеркивали разную природу политики внутри и вне коридора, а в этой главе мы рассматриваем, как борьба между государством и обществом может вывести нацию из узкого коридора. Очевидно, что чем уже коридор, тем легче обществу выпасть из него. Рассмотрим, например, схему 5. В левой части показан более узкий коридор, а в правой – более широкий. В следующей главе мы обсудим различные факторы, определяющие форму коридора, и как от них зависит не только вероятность остаться в нем, но и войти в него. Сейчас же отметим, что власть и богатство землевладельцев, как это было в веймарской Германии, это один из факторов, сужающих коридор, – потому что страх землевладельцев потерять свои земли и власть порождает нежелание идти на компромиссы и существовать совместно с мобилизованным обществом, а их непримиримость усиливает радикальность общества. Так что ситуация в Германии походила скорее на левую часть схемы 5, что было чревато нестабильностью.

Схема 5. Форма коридора

Отношение прусской элиты к переменам и структурные трудности, которые она порождала для существования в коридоре, – это довольно типичное явление. Особенность именно прусской элиты состояла в том, что у нее лучше получалось формировать коалиции для сопротивления мобилизации общества. Прежде всего нужно отметить, что многие высшие офицеры, судьи и бюрократы происходили как раз из этого класса и разделяли его точку зрения. На протяжении второй половины XIX века прусская элита оставалась довольно сплоченным и политически доминирующим слоем, даже несмотря на происходящие социальные перемены. Это убеждало ее представителей в том, что они способны контролировать политику Германии и при необходимости даже повернуть часы вспять ко времени Отто фон Бисмарка.

Невысокого мнения о веймарской демократии была не только элита. Голоса немецких рабочих делились между многими партиями, но на фоне остальных выделялись прежде всего социал-демократы и коммунисты. Коммунисты мечтали о революции по российскому образцу и делали все, чтобы подорвать демократию и парламентаризм, иногда даже вступая в коалицию со своими смертельными врагами – нацистами. Социал-демократы же, хотя и ассоциировались с Веймарской республикой больше всех остальных партий и имели много прагматических или даже конъюнктурных лидеров вроде Эберта, временами тоже демонстрировали не такую уж стойкую верность идеалам демократической политики. В конце концов их политика тоже уходила корнями к марксизму, и к тому времени они относительно недавно разошлись с коммунистами – не столько из-за своей конечной цели и взглядов на построение социалистического общества, сколько из-за поддержки военных действий Германии. По сравнению с другими социал-демократическими партиями Европы, немецкие социал-демократы имели более выраженное марксистское наследие, из-за чего казались большей угрозой для деловой элиты и способствовали поляризации.

Поляризация, проистекавшая из недостатка компромиссов и конфликтующего настроя всех сторон, была как причиной, так и следствием характера организации гражданского общества в веймарские годы. Общественная жизнь межвоенной Германии, пожалуй, впечатлила бы Токвиля даже сильнее общественной жизни Соединенных Штатов XIX века. Но все это происходило в, можно сказать, в сектантских рамках. Даже в небольших городках клубы, ассоциации и союзы делились на католические, националистические, коммунистические и социал-демократические. Молодые люди с националистическими взглядами вступали в националистический клуб, посещали националистическую церковь и, скорее всего, подыскивали себе пару и заводили знакомых в среде националистов. То же было верно в отношении католиков, социал-демократов и коммунистов. Поляризованная социальная мобилизация способствовала эффекту Красной королевы с нулевой суммой, при котором каждая сторона старалась ослабить влияние другой. В веймарской Германии не было своих Солонов или Джеймсов Мэдисонов, которые обращались бы одновременно к государству и обществу.

Все это прокладывало дорогу ко второму изъяну веймарской демократии. Эффект Красной королевы часто усиливает конфликт в обществе, поэтому особое значение приобретает способность институтов разрешать и сдерживать конфликты и направлять их скорее в русло соперничества с целью упрочения способностей, нежели в русло повышения нестабильности. Тот факт, что суды не повышали свою способность разбираться с бесчисленным множеством новых конфликтов в Германии и не признавали легитимность мобилизации общества, особенно его левых кругов, означал, что никаких беспристрастных арбитров в этих конфликтах не было; отчасти в результате этого конфликты усиливались, а общество становилось еще более поляризованным. Раздробленный парламент, постоянно оказывавшийся в патовой ситуации, способствовал усилению экстремистских партий и мешал достигать демократических компромиссов, которые сглаживали бы эти конфликты. В каком-то смысле институты отставали от государства и общества, повышая вероятность выхода из-под контроля Красной королевы.

Практическая реализация борьбы между государством и обществом зависит не только от структурных факторов. Как мы отметили в главе 9, определяющую роль, к худшему или к лучшему, иногда играет лидерство некоторых групп или индивидов. Харизматичность, пусть и извращенного толка, целеустремленность и энергичность Адольфа Гитлера, которые он придал маргинальным правым движениям межвоенной Германии, вне всякого сомнения, способствовали быстрому падению Веймарской республики и жестокому характеру пришедшего ей на смену режиму.

При таких изъянах и при таких ораторском мастерстве и харизматичности Гитлера путь веймарской демократии был обречен стать извилистым и ухабистым. Но обо всем этом в настоящее время вполне было бы можно давно забыть, если бы не третий структурный фактор – грандиозное потрясение от Великой депрессии, усилившее конфликты и поляризацию в обществе и делегитимизировавшее демократические институты той эпохи, особенно когда раздробленный парламент не смог справиться с экономическим кризисом. Веймарская республика теперь балансировала на краю коридора.

Деспотизм снизу

Проблема с эффектом Красной королевы заключается в том, что та же самая энергия, которая подпитывает одновременное развитие способностей государства и общества, может выйти из-под контроля и дестабилизировать существование в коридоре. И все же нарождающийся Обузданный Левиафан Германии был обречен на провал не в результате переворота, организованного прусской элитой или армией, на что надеялись многие представители традиционной элиты вроде Курта фон Шлейхера. Конец этому историческому эпизоду положило скорее общественное движение снизу вверх. Несмотря на то, что еще с ранних пор нацистов поддерживали некоторые промышленники и бюрократы из элиты, судьи и университетские профессора, Национал-социалистическая партия по большей части была движением недовольных представителей среднего класса и молодежи. Почти до середины 1930-х годов нацистское движение по большей части представляло собой немногим более чем устраиваемые коричневорубашечниками хаос, уличные потасовки и избиения, а иногда и убийства коммунистов, социал-демократов и евреев. Еще в июле 1932 года в ходе избирательной кампании Йозеф Геббельс призывал: «Поднимайся, народ, и да разразится буря!» Если нацистская партия была агентом общественного движения снизу, выводившего Германию из коридора, то разве это не должно было привести к краху государственной способности и контроля государства над обществом? Разве не следовало бы ожидать, что общество после нацистского переворота будет в чем-то походить на Таджикистан после распада Советского Союза, как мы обсуждали в главе 9, или, например, на Ливан?

Очевидно, произошло нечто совсем иное. Хотя нацистское движение и шло снизу, оно не ослабило деспотизм государства и доминирование государства над обществом; напротив, оно их даже усилило. Да, в некоторых сферах контроль нацистов действительно сократил способность государства, особенно в полиции, в судебной системе и в бюрократии – с приходом идеологически мотивированных или оппортунистически настроенных членов нацистской партии, которым недоставало квалификации и которые не были заинтересованы в беспристрастном выполнении своих обязанностей. Но в большинстве отношений германское государство при нацистах стало более деспотичным и сильным: увеличилась в размерах и расширила свое влияние армия, бюрократия организовывала массовые депортации и уничтожение евреев, службы безопасности получили беспрецедентную власть, как это видно на примере гестапо. Программа нацистов заключалась в усилении репрессий, подавлении независимой мобилизации общества и независимых ассоциаций и усилении господства государства над обществом. В этом нацисты походили на итальянских фашистов, которые и были их ролевой моделью. Пивной путч Гитлера был вдохновлен успешным Походом на Рим Муссолини. Муссолини выразил дух фашизма и нацизма, утверждая следующее:

Для фашистов все – Государство, и не существует ничего гуманного или духовного, не говоря уже об имеющем ценности, вне Государства. В этом смысле фашизм тоталитарен, и фашистское государство, синтез и единство всех ценностей, осмысливает, развивает и усиливает всю жизнь народа.

Историк фашизма Герман Файнер суммировал философию фашистского государства во фразе «нет граждан, одни лишь подданные». Эта философия многим обязана военным корням фашизма и нацизма и их отказу от любых ограничителей власти их лидеров или государства после установления контроля над ним. Она также проистекает из того факта, что эти движения стали реакцией на социалистическую и коммунистическую мобилизацию общества и рассматривались как средство восстановлении деспотического контроля государства над левыми.

Но с более фундаментальной точки зрения даже при отсутствии таких идеологических учений нация, имеющая историю сильных институтов, вроде веймарской Германии, не смогла бы эволюционировать в направлении современного Ливана. Как только эти институты: армия, полиция, судебная система и бюрократия – оказались в свободном доступе, любая группа, добившаяся значительного политического влияния, в любом случае взяла бы их и воспользовалась бы ими, вне зависимости от того, происходила ли она снизу или сверху и проповедовала ли философию головорезов или нет. Даже если германская Красная королева и вышла из-под контроля и передала бразды правления группе с низовой мобилизацией, как только государство вышло из коридора, оно почти неизбежно начало двигаться в сторону восстановления этих государственных институтов и использовать их в целях получения выгоды для новой доминирующей группы, особенно после отмены демократических и других ограничений государственной власти. Итак, как только нацисты уничтожили зарождавшегося Обузданного Левиафана и взяли власть, они быстро восстановили и усилили деспотическое доминирование государства над обществом.

Как Красная королева выходит из-под контроля

Проблема с коридором заключается в том, что из него можно выйти. Мы рассмотрели только один способ выхода на примере Веймарской республики и привели несколько причин, почему это с такой большой вероятностью могло случиться в Германии.

Три фактора, поставившие межвоенную Германию в опасное положение: поляризация между государством и обществом, затруднявшая достижение компромиссов и усиливающая нулевую сумму эффекта Красной королевы; неспособность институтов сдерживать и разрешать конфликты; потрясения, дестабилизирующие институты и усиливающие недовольство, – в той или иной форме просматриваются во многих других примерах выхода Красной королевы из-под контроля. Но это не значит, что во всех случаях должно наблюдаться подрывающее основы Обузданного Левиафана движение снизу, как это было в Германии. Восстановить Деспотического Левиафана могут и элиты, если они окажутся более сильной стороной в состязании с обществом или почувствуют, что вынуждены воспользоваться любой властью для утверждения своего контроля, поскольку им, возможно, самим угрожает поляризация. Это, как мы увидим, и произошло в Чили, когда Аугусто Пиночет возглавил насильственный переворот, свергший демократию в 1973 году.

Либо это могут быть определенные сегменты общества, выводящие государство из коридора, потому что считают, что больше не могут контролировать его, – так закончили многие итальянские коммуны, которые мы изучали в главе 5, и так происходит во многих частях света сегодня.

Сколько земли нужно инкилино?

Мы видели, что Обузданные Левиафаны не создаются в одночасье. Они представляют собой результат долгой борьбы между государством и обществом. В 1958 году Чили переживало последнюю стадию такой борьбы, которая уже привела к политической эмансипации большой доли сельской рабочей силы, известной под названием инкилино. Слово «инкилино» буквально означает «арендатор, наниматель», но в Чили оно имеет более зловещие коннотации. Не являясь официально рабами или крепостными, инкилино, тем не менее были настолько связаны с фермами, что при продаже ферм вместе с ними продавали и инкилино. Инкилино работали на фермах и предоставляли другие «услуги». Помимо всего прочего, они поддерживали политическую власть землевладельцев, поскольку их заставляли голосовать так, как это было нужно их хозяевам. Когда наступали выборы, землевладельцы подвозили инкилино на автобусах к избирательному участку, где им вручали бюллетени и объясняли, как их заполнять. Их голосование было открытым, и землевладельцы наблюдали за всем процессом. Любому, кто осмеливался перечить, грозило увольнение и лишение собственности.

Как же при всем этом Чили к 1958 году вошло в коридор? Вспомним, что нахождение в коридоре – это процесс. В коридор можно войти, когда как государство, так и общество обладают скромными, но сбалансированными способностями. В этом отношении Чили не отличалось от других мест. В Великобритании тайное голосование на выборах ввели только в 1872 году. Еще в 1841 году консервативный политик, трижды премьер-министр лорд Стэнли заметил: «Если кто-то попытается вычислить вероятный результат выборов в каком-либо графстве Англии, то ему достаточно будет рассчитать количество крупных землевладельцев в графстве и количество тех, кто населяет их земли». И действительно, в сельской Англии крупные землевладельцы контролировали голоса достаточно большой части избирателей, чтобы их контроль влиял на исход выборов. Как это было и в Чили в 1950-х годах, если «те, кто населяет земли» пошли бы против воли землевладельца, то им бы грозили неприятности. Это признавал и великий английский экономист начала XIX века Давид Рикардо, утверждая: «Наиболее жестокая насмешка – говорить человеку, что он может голосовать за А или Б, если известно, что он находится под влиянием А или друзей А и что, проголосовав за Б, он навлечет на себя бедствия. В действительности и по существу правом голоса обладает не он, а его землевладелец, который пользуется им для своей выгоды и в своих интересах согласно существующей ныне системе».

Логика лорда Стэнли относилась и к Чили. Во время дебатов в сенате по поводу введения тайного голосования сенатор-социалист Мартонес выступал в пользу тайного голосования, поскольку

если бы этот закон [старый закон о выборах, не предусматривавший тайное голосование] не существовал, то вместо 9 сенаторов-социалистов здесь бы заседали 18, а число вас [консерваторов] сократилось бы до двух-трех… [смех] вы смеетесь, но правда в том, что здесь не было бы двух сенаторов-консерваторов из О’Хиггинса и Кольчагуа, что в точности соответствует количеству инкилино в этих фундо, принадлежащих консервативным асендадо в этом регионе. Консерватор был бы только один, или же их вовсе не было бы.

Тайное голосование, введенное в 1958 году, коренным образом преобразовало выборы в Чили. Во-первых, оно изменило политические перспективы Сальвадора Альенде. Альенде участвовал в президентской кампании 1952 года в качестве кандидата от Социалистической партии и получил всего 5,4 процента голосов. В 1958 году он стал кандидатом от созданной социалистами коалиции, названной Фронтом «Народное действие» (FRAP), и на этот раз набрал гораздо больше голосов – 28,8 процента, отстав от победителя Хорхе Алессандри всего на 3 процента.

Альенде – великолепный пример изречения «если не получилось с первого раза – попробуй еще». Он и попробовал в 1964 году, проиграв в третий раз. Но в 1970 году, в четвертый раз, ему наконец повезло. Несмотря на то, что он набрал 36,6 процента голосов, всего лишь на 1,5 процента больше своего давнего соперника Алессандри, конгресс утвердил его президентом при поддержке Христианско-демократической партии, кандидат которой занял третье место в президентской гонке. В 1970 году Альенде возглавил новую коалицию левых сил под названием «Народное единство» (U. P.), что немного иронично в свете дальнейших событий, и решил направить Чили по пути построения социализма.

В этом отношении в чилийском обществе не было согласия, но Альенде пришел к власти на волне, поднятой тайным голосованием и социальными переменами, происходившими по сценарию Красной королевы. Например, в 1958 году, помимо введения тайного голосования, была легализована и Коммунистическая партия, вошедшая во FRAP, а затем и в U. P. Кроме того, регистрация избирателей стала обязательной и за отказ регистрироваться грозило тюремное заключение. Это значительно увеличило электоральную базу – с 1,25 миллиона человек в 1960 году до 2,84 миллиона человек в 1971 году, когда право голоса наконец-то получили и неграмотные. Правительство христианских демократов Эдуардо Фрея, пришедшее к власти отчасти в ответ на эти перемены, не только проводило различные реформы, включая перераспределение земли, но и в целом укрепляло общество. Также в 1961 году президент США Джон Ф. Кеннеди утвердил план «Альянс ради прогресса». В своей речи 13 марта того же года Кеннеди заявил:

Мы предлагаем полностью революционизировать обе Америки и построить полушарие, где все могут надеяться на достойные стандарты жизни и где все будут жить честно и свободно. Для достижения этой цели материальный прогресс должен сопровождаться политической свободой… Давайте снова превратим Американский континент в огромный плавильный котел революционных идей и усилий, отдавая дань уважения творческой энергии свободных мужчин и женщин, показывающих пример всему миру, что свобода и прогресс могут идти рука об руку. Давайте снова пробудим нашу американскую революцию, пока она не возглавит борьбу людей по всему свету.

Частое использование слов «революция» и «революционный» довольно иронично в этом контексте, поскольку «Альянс ради прогресса» отчасти задумывался как план по предотвращению социалистических революций на континенте и возник как реакция правительства США на Кубинскую революцию. (Другой реакцией стала военная высадка в Заливе свиней на Кубе месяцем спустя.) Этот план предусматривал проведение земельных реформ, которым предстояло преобразовать Латинскую Америку. Как выразился Кеннеди, предполагалось, что Альянс «удовлетворит основные потребности американцев в доме, работе и земле, здравоохранении и образовании – techo, trabajo y tierra, salud y escuela».

Совсем неудивительно, что tierra (земля) была предметом первоочередной заботы для многих инкилино, только что получивших новые политические права. Это, а также тот факт, что этим вопросом теперь активно заинтересовались Соединенные Штаты, и поставило в 1964 году земельную реформу в список первоочередных задач. В 1967 году Фрей начал аграрную реформу с целью перераспределения земель и экспроприации ферм, эквивалентных по площади 80 гектарам в долине Майпо. (Это означало, что в местах, где земля ниже по качеству, площадь ферм могла превышать указанный размер.) В ожидании реформ образовалось около 200 сельских союзов, на тот момент незаконных и легализованных в том же наборе законопроектов. В 1970 году таких союзов насчитывалось около 500. Также наблюдалось увеличение рабочих забастовок – с 88 тысяч в 1960 году до 275 тысяч в 1969 году.

Очередной иллюстрацией эффекта Красной королевы в действии служит то, что в ответ на такую общественную мобилизацию Фрей не просто инициировал земельную реформу, он также и увеличил способность государства. В частности, Фрей пытался сократить политику клиентелизма, благодаря которой некоторые политические деятели получали поддержку, почти ничего не делая для населения, которому они должны были предоставлять услуги. Он делал это различными способами – например, пользуясь правом постатейного вето для устранения «общих расходов» из программ финансирования, представляющих интерес только для конкретных кругов, а также сокращая возможности конгрессменов влиять на общественные работы и на зарплаты. Также уменьшилась юрисдикция конгресса и сената в сфере бюджета.

Что касается повестки Альенде, то на пути ее осуществления возникли значительные помехи. Например, он не получил большинства в конгрессе. Его даже выбрали президентом только благодаря христианским демократам, которые проголосовали за него после того, как он согласился внести в конституцию «статут о гарантиях», добавлявших к конституции 1925 года целый ряд новых прав личности. Эти поправки многое говорят о страхах и обеспокоенности христианских демократов и других политических сил. В одном положении говорится: «не допускается считать преступлением поддержку и распространение каких бы то ни было политических идей». В других отражен страх перед тем, что образовательной системой могут воспользоваться как средством пропаганды – например, в положении о том, что «образование, предоставляемое посредством национальной системы должно быть демократическим, плюралистическим и не отражающим официальную ориентацию какой-либо партии. Реформы системы образования также должны осуществляться демократически, после свободного обсуждения в компетентных органах с плюралистическим составом». Другие положения отражают опасение по поводу военизированных группировок. В одном говорится: «Право создавать вооруженные формирования имеют исключительно вооруженные силы и карабинеры – институты, в основе своей профессиональные, иерархичные, дисциплинированные, исполняющие приказы и не принимающие участия в обсуждении политики. Положения о таких институтах могут быть закреплены только на основании закона».