Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 46 страниц)

Акулы к этому моменту прочно обосновались на земле и принялись пожирать ее.

Птица, пожирающая других

Экономические последствия образования зулусского государства были схожими. В 1820-х годах многие мелкие вождества, которые позже вошли в состав Квазулу-Натала, занимались выращиванием кукурузы и проса и разведением скота. Особо развитой торговли не было, а международные работорговцы до этого региона Африки не добирались. Как и в большинстве африканских доколониальных обществ, право пользования землей на определенных участках имели семьи и родовые группы. Скот и сельскохозяйственные культуры считались собственностью семьи. Хотя экономика зулусов во многих отношениях отличалась от экономики Тивленда, где скот был мало распространен из-за мухи цеце, свидетельства говорят о том, что она так же находилась в клетке норм. Скот, например, считался престижным товаром, и его могли продавать только при отдельных и нетипичных обстоятельствах.

В процессе построения государства Чака реорганизовал экономику, разрушив часть клетки норм, стоявших у него на пути. Он объявил, что вся земля принадлежит ему, что было весьма радикальным отходом от статуса-кво. Как говорится в одном устном предании,

земля Зулуленда принадлежит объединившему ее Чаке. Если Чаке понравится какой-нибудь человек, то после завоевания земли какого-то вождя он говорит, что этот человек может идти туда и построиться на том месте, которое он [Чака] укажет. Людям давал землю Чака, и человек мог получить разрешение занять землю, даже если там в тот момент жили другие люди.

Чаке принадлежали не только все земли, но и скот. Тем не менее, экономика оставалась довольно примитивной. Организованного производства почти не существовало, хотя Чака монополизировал производство оружия, особенно копий и щитов, которыми снабжал свои войска. Антрополог Макс Глакман подчеркнул ограниченный характер проявления неравенства в таком обществе, отметив, что

каждому зулусскому вождю полагается лишь определенное количество кукурузной каши.

В то же время процесс образования государства при Чаке совпал с увеличением неравенства в пользу самого Чаки, его родственников и членов основного клана зулусов, составлявших своего рода «королевское семейство», пользующееся всеми преимуществами. Даже если Чака и получал на трапезе лишь дополнительную порцию каши, он смог полностью монополизировать свою власть и добиться безоговорочного доминирования над другими. Ему не только удалось утвердить свои права на землю и скот, он также присвоил себе права на женщин и на разрешение вступать в брак с целью контролировать общество. Он монополизировал зарождающуюся торговлю с обосновавшимися на побережье европейцами, проследив за тем, чтобы вся торговля шла через его земли, и забирая себе ценные запасы слоновой кости для обмена с ними.

Но при Чаке наблюдалась не только экстрактивная экономика. Как и в случае с Камеамеа, как только войны за объединение затихли, Чака установил судебную систему и централизованные институты разрешения конфликтов, которые также предоставили его народу определенные экономические стимулы. Согласно устному преданию, изначальный план Дингисвайо по объединению был продиктован задачей положить конец постоянным стычкам и конфликтам между мелкими кланами и вождествами. И в самом деле, когда они вошли в состав государства Чаки, воцарился относительный порядок; люди уже не опасались постоянных набегов со стороны соседних племен. Также в королевстве значительно снизилась преступность. До возвышения Чаки воровство скота было распространенным явлением, но во время его правления оно почти сошло на нет из-за строгих наказаний, которым Чака подвергал нарушителей закона.

Как и в других наших примерах, порядок в Зулуленде породил деспотический рост, который до некоторой степени оказался выгодным для общества, но при этом наибольшую выгоду получили Чака и его окружение.

Экономика Революции роз

В период вольности, наступивший после падения коммунизма в Грузии, особого процветания достиг частный сектор транспортных услуг. Например, наблюдался настоящий бум маршруток – микроавтобусов, расписание и маршруты которых по сравнению с прежней жестко отрегулированной системой привлекали своей гибкостью. Но правительство Эдуарда Шеварднадзе, о приходе к власти которого мы рассказывали в предыдущей главе, вскоре решило отрегулировать и этот сектор, причем как следует.

Все водители маршруток должны были ежедневно проходить медицинское обследование и доказать, что они не употребляли накануне алкогольные напитки и что у них не повышено кровяное давление. Если водитель не предоставлял справку о состоянии здоровья, он рисковал потерять лицензию. Ко времени прихода к власти Шеварднадзе в столице страны Тбилиси курсировали сотни, если не тысячи маршруток, перевозивших людей по всему городу. Но правительство Шеварднадзе отнеслось с подобным пристрастием не только к водителям такси. Оно также решило, что все ларьки мелких уличных торговцев должны соответствовать определенному архитектурному дизайну. Как и водители маршруток, такие торговцы должны были обновлять свои лицензии дважды в год. Но эти ограничения были лишь вершиной айсберга. Автозаправки, например, должны были располагаться на строго определенном минимальном расстоянии от проезжей части.

Государство Шеварднадзе должно было накопить достаточно дееспособности, чтобы вводить такие меры. В каком-то смысле так оно и было – но не в самом очевидном смысле. По сути дела, эти и тысячи других подобных постановлений и не предполагались к исполнению. Никто не ожидал, что водители маршруток будут ежедневно проходить медосмотр, и они не проходили его. Но создавая такое правило, грузинское государство мгновенно создало предлог для преследования всего парка водителей маршруток. Чтобы избежать его, водителям приходилось давать взятки. Как и мелким торговцам. Как и автозаправкам.

Проводимая Шеварднадзе неприкрытая экстракция ресурсов и взяток в Грузии кое в чем отличается от теории поколений Ибн Хальдуна, предсказывающей изначальный рост при деспотизме и только затем увеличение экстракции: такая схема подходила к происходившему в халифате, на Гавайях и даже в Зулуленде. В случае же с Шеварднадзе государство пропустило первый этап и сразу приступило к вымогательству. Почему так произошло?

Для ответа на этот вопрос мы сначала должны понять, что обращение с водителями маршруток было частью более систематической политики (если ее можно так назвать), диктуемой не экономикой, а политической логикой. Она заключалась в следующем: оставаться у власти посредством создания экономического беспорядка.

Шеварднадзе так поступал во многом потому, что находился в гораздо более слабом положении по сравнению с другими строителями государства, с которыми мы познакомились в этой и предыдущей главах. Даже после того как он одержал верх над лидерами военных формирований, внутри Грузии оставались мощные региональные силы. Он скорее цеплялся за власть, а не строил способное государство, и пытался сделать это, удовлетворяя интересы влиятельных лиц и разделяя с ними богатства (или по меньшей мере взятки). Коррупция в развивающихся странах – распространенное явление, так что в водителях маршруток, дающих взятки государственным чиновникам, нет ничего необычного. Но происходившее в Грузии немного отличалось от такого типа коррупции. Шеварднадзе установил такую систему, что водители неизбежно должны были нарушать правила, и тем самым предоставлять низко висящий плод полиции. Он сделал нарушение правил и законов неизбежным и создал систему, поощрявшую коррупцию.

Основной причиной тому был контроль над обществом, которое теперь оказывалось постоянно виноватым в нарушении законов. Можно было избежать наказания, дав взятку сегодня, но государство все равно рано или поздно снова придет за тобой. Но такая схема позволяла и контролировать чиновников, другую потенциально влиятельную группу, – получение взятки тоже считалось незаконным, поэтому государство при желании могло прийти и за ними.

Шеварднадзе сочетал то, что мы могли бы назвать «низкой коррупцией», со столь же запутанной системой «высокой коррупции». Высокопоставленная элита, члены парламента и старшие госслужащие – все были затянуты в подобные схемы. Они же поддерживали режим Шеварднадзе, потому что он делился с ними притекающими в государство доходами, преимущественно от международных пожертвователей. Но они могли пользоваться этими доходами, только пока Шеварднадзе оставался у власти. Поэтому им приходилось, фигурально выражаясь, впрягаться в его повозку. Шеварднадзе использовал для этого различные методы, и у него имелось много преимуществ благодаря коммунистическому прошлому страны: грузинское государство владело большинством промышленных секторов экономики. Хотя раньше и осуществлялись символические попытки приватизации, по-настоящему никакой приватизации до его прихода к власти не проводилось. Шеварднадзе же взялся за приватизацию по российскому образцу – по дешевке продавая различные активы влиятельным лицам или тем, с кем намерен был сотрудничать (мы рассмотрим, как такая приватизация действовала в России, в главе 9). Часто, чтобы закрепить сделку, он назначал этих людей министрами соответствующих отраслей. Таким образом Шеварднадзе создал ряд монополий. Законы и постановления на высшем уровне принимались по тому же принципу, что и на низшем. Так, например, было принято постановление о том, чтобы в каждом автомобиле имелся огнетушитель строго определенной модели – именно такой, импортом которой занимался один из родственников министра внутренних дел.

В дележе государственного имущества приняла участие и семья Шеварднадзе. Тогда как большинство населения страдало от частых отключений электроэнергии, две коммерческие фирмы, возглавляемые родственниками президента, продавали вырабатываемое государством электричество на сторону и получили прибыль примерно в 30 миллионов долларов. Было принято много постановлений относительно импорта и экспорта, так что контрабанда стала высокодоходным предприятием и распространилась в огромном масштабе. В 2003 году проведенное парламентской комиссией расследование показало, что 90 процентов муки, 40 процентов бензина и 40 процентов сигарет доставляется в страну контрабандой. Это привело к огромному потоку взяток, но поскольку в нелегальной торговле были задействованы и элиты, в основном из государственного сектора, то это же создавало возможность для официального преследования чиновников при необходимости, как и в случае с дорожной полицией и проверками здоровья для водителей маршруток. Поощрение незаконной деятельности было частью все той же стратегии.

Показателем того, до какой степени членство в кабинете министров использовалось в качестве средства обеспечения сотрудничества и поддержки коррупции, служит тот факт, что Шеварднадзе назначил министром кого-то из представителей собственной партии лишь через восемь лет после прихода к власти, в 2000 году. Что примечательно, этим человеком оказался Михаил Саакашвили, назначенный на пост министра юстиции. Однако Саакашвили отказался участвовать в коррупционных схемах, и его быстро вынудили уйти в отставку. Позже он станет одним из лидеров Революции роз в ноябре 2003 года, в результате которой Шеварднадзе лишится власти.

Экономическое влияние Шеварднадзе было явно негативным. Не только потому что все его монополии и постановления подрывали способность рынка создавать стимулы и возможности для производительной деятельности, но и потому, что Шеварднадзе управлял экономикой одновременно предусмотрительно и непредсказуемо. Целью установленного им экономического беспорядка было поддержание всеобщего дисбаланса. Сегодня ты можешь быть министром с неплохой монополией, а завтра Шеварднадзе может передумать и отобрать у тебя все. Идея состояла в том, чтобы сделать людей совершенно зависимыми от президента и потому полностью лояльными. Она сработала настолько хорошо, что Шеварднадзе удавалось оставаться у власти целое десятилетие. Но неопределенность и непредсказуемость порождали колоссальные отрицательные стимулы для инвестиций. Как следствие, экономический рост, даже в его деспотической форме, в Грузии так и не произошел. По факту средний уровень жизни за этот период в основном не изменился.

Политическая стратегия, которой придерживался и которую усовершенствовал Шеварднадзе, далеко не редкое отклонение, и она наблюдалась не только в Грузии. Как мы видели, деспотизм означает ограничение участия общества в принятии политических, социальных и экономических решений, что, в свою очередь, позволяет проявлять деспотическую власть. Однако это необязательно означает, что деспот занимает уверенное положение, потому что соблазн воспользоваться политическими и экономическими преимуществами контроля над мощным и неограниченным государством может возникнуть и у других. Страх потерять власть может подтолкнуть правителя не к тому, чтобы перестроить экономику ради эффективности, а к тому, чтобы заручиться поддержкой соперников из элит и перекрыть дорогу тем, кто откажется сотрудничать. Этого и добился Шеварднадзе за такое короткое время.

Таким образом, на примере Шеварднадзе мы наблюдаем наихудшее проявление деспотического роста. Тем не менее, важно понимать общие черты, связывающие этот пример с другими. Хрупкость деспотического роста объясняется отчасти тем фактом, что он продолжается только до тех пор, пока остается в интересах правителя и его окружения. Проблема Грузии состояла в том, что рост с самого начала не входил в приоритеты Шеварднадзе. Политик был слишком сосредоточен на том, чтобы ослабить общество, породить коррупцию и подкупить других влиятельных игроков в Грузии, и все это с предсказуемыми печальными последствиями для экономики.

Экономика в клетке и экономика деспотизма

Очевидно, что достоинства экономики вне коридора неоднозначны. Без Левиафана ситуация откровенно плохая. Прежде всего, она может закончится войной «всех против всех», как предсказывал Гоббс, с мрачными состоянием, в котором «нет места для трудолюбия». Если же обществу удается мобилизовать свои нормы и обычаи для того, чтобы накрыть крышкой котел конфликта и сдержать насилие, то возникает экономика в клетке, ограничиваемая нормами и с искаженными стимулами, и потому неспособная покончить с бедностью.

Перспективы деспотизма более привлекательны – по крайней мере, так полагал Гоббс. По сравнению с войной всех против всех или с экономикой в клетке, Деспотический Левиафан обладает явными преимуществами. Пусть государство и деспотическое, но оно предотвращает войну, разрешает конфликты, устанавливает законы, помогающие осуществлять экономические сделки, делает инвестиции в общественную инфраструктуру и способствует экономической деятельности. Оно даже может принести выгоду экономике, ослабив нормативные ограничения экономики.

Пример халифата показывает, как оно может пробудить огромный экономический потенциал благодаря установленному порядку и инвестициям в производительность, которые делает само или которые поощряет. Это деспотический рост в его наилучшем проявлении. Но он по своей природе хрупок и ограничен. Хрупок он потому, что, как предвидел Ибн Хальдун, Деспотический Левиафан всегда будет испытывать соблазн получать больше доходов от общества, монополизировать ценные ресурсы и поступать исключительно по своему усмотрению или по своей прихоти.

Он также хрупок, потому что мощью государства могут воспользоваться, как это сделал Шеварднадзе, для создания крайне неэффективной системы, предназначенной исключительно для устранения или сдерживания конкурентов, способных бросить вызов деспоту. В том, что касается продолжительности и стабильности, он ограничен, потому что он не поощряет наиболее продуктивные аспекты общества – его способность функционировать свободно, порождать широкий спектр возможностей и инициатив для экономической деятельности, осуществлять инвестиции, экспериментировать и внедрять инновации. Для этого мы должны дождаться появления свободы и Обузданного Левиафана.

Глава 5. Аллегория доброго правления

Фрески Пьяцца-дель-Кампо

Первое, что замечаешь при входе на площадь Пьяцца-дель-Кампо в центре Сиены, это величественный дворец Палаццо Публико, строительство которого началось в 1297 году. Здесь заседало правительство Сиены и его самый могущественный орган – Совет девяти. Эти девять человек проводили совещания в особом Зале девяти, окна которого выходили только на площадь. Другие стены украшают великолепные фрески Амброджо Лоренцетти, выполненные им в период с февраля 1338 года по май 1339 года. Если стоять спиной к источнику света, то первое, что бросается в глаза напротив окон, это «Аллегория доброго правления» (которая изображена на фотографии во вкладке).

Центральное место в этой сложной композиции занимает сидящая фигура человека справа, похожего на правителя или короля. Его окружают художественные олицетворения различных добродетелей: Стойкости, Благоразумия и Миролюбия слева и Умеренности, Справедливости и Великодушия справа. Так что же, перед нами какой-то справедливый и великодушный правитель? Предположение о том, что «Аллегория доброго правления» изображает именно такого правителя, кажется странным, поскольку в 1338 году в Сиене не было единого правителя, а Совет девяти уж точно не одобрил бы его появления. Загадку помогают решить черно-белые одеяния предполагаемого правителя – это цвета самой Сиены. У его подножия лежит другой символ Сиены, волчица с близнецами. Этот символ позаимствован у Рима, который, по преданию, основали вскормленные волчицей близнецы Ромул и Рем. Над головой правителя видны буквы C. S. C. V., с которых начинаются слова латинской фразы «Commune Senarum Civitas Virginis», переводимой как «Сиенская коммуна, город Девы». Сиена выбрала своим покровителем Деву Марию непосредственно перед битвой при Монтаперти в 1260 году, когда сиенцы разгромили флорентийцев. Таким образом, фигура правителя фактически олицетворяет Сиенскую коммуну.

На этой фреске мы видим нечто, довольно отличающееся от «воли к власти» и ее последствий. Правители находятся на заднем плане, а коммуна, как воплощение общества, выходит на передний план. Сиенцы также придавали некое особое значение такому типу организации, на что указывает и словосочетание «доброе правление». Отличительной чертой Сиены и других коммун, появившихся примерно в то же время по всей Италии, был гораздо более высокий уровень свободы. Он поддерживал иной тип экономики с многочисленными стимулами и возможностями, вымостившими дорогу к процветанию.

* * *

Понятие «коммуны» в Италии, по всей видимости, оформлялось постепенно, в конце IX и в X столетиях, когда граждане по всей Северной Италии начали бросать вызов правящим епископам, церковным авторитетам и феодальным правителям (см. карту 7 на стр. 189). Вместо них стали появляться различные системы республиканского самоуправления. У нас нет полной картины об этом раннем периоде, и до нас дошли лишь фрагментарные сведения. Так, например, имеется письменное свидетельство того, что в 891 году в Модене был какой-то «общественный заговор» против епископа. Также известно, что в то же десятилетие было нечто подобное в Турине, и в 924 году – в Кремоне. В 997 году в Тревизо епископ правил лишь «при согласии всех влиятельных лиц, судей и всего народа Тревизо». В 1038 году епископ Брешии уступил требованиям 154 поименованных человек и «других свободных людей, проживающих в Брешии». То, что в таких записях речь чаще идет о представителях церковной власти, скорее всего, отражает тот факт, что церковь лучше вела подобные записи. Такой же вызов почти несомненно бросали и светским властям.

Карта 7. Итальянские коммуны и шампанские ярмарки

Характерной чертой этой новой формы правления были общественные выборы консулов, управляющих городом на протяжении определенного срока. В Пизе в 1085 году на народном собрании избрали 12 таких консулов. Что касается Сиены, то известно, что они достоверно там были чуть позже, в 1125 году. В этот период коммуны возникли по всей Северной и Центральной Италии: в Милане в 1097 году, в Генуе в 1099-м, в Павии в 1112-м, в Бергамо в 1117-м и в Болонье в 1123-м. Хотя все они формально входили в состав Священной Римской империи, фактически автономия этих коммун была признана по соглашению 1183 года, подписанному императором Фридрихом Барбароссой и получившему название «Констанцский мир». Этот договор даже предоставлял коммунам право возводить фортификации – возможно, это стало просто признанием неизбежного. Сам Барбаросса был не слишком доволен таким соглашением, но понимал, к чему может привести стремление городов к свободе. Епископ Отто Фрейзингский, дядя императора, описал историю трудных взаимоотношений Барбароссы с коммунами в своем труде «Деяния императора Фридриха I», утверждая, что

в управлении своими городами… и в занятии общественными делами… они настолько стремятся к свободе… что подчиняются воле консулов, нежели правителей… И чтобы пресечь высокомерие, вышеупомянутые консулы избираются… из представителей каждого сословия. И чтобы они не переступали границы в своей жажде власти, их сменяют почти каждый год. В результате почти вся земля поделена между городами… вряд ли возможно найти благородного или великого человека во всей окружающей местности, который не признавал бы власть города.

Епископ Отто также понимал связь между политической автономией и процветанием коммун. Он продолжает:

Отсюда следует, что они намного превосходят другие государства мира в богатстве и мощи. Этому способствует не только, как было сказано выше, их характерное трудолюбие, но также отсутствие князей [т. е. императоров], взявших в привычку оставаться по дальнюю сторону Альп.

Для общего представления о том, как работала коммунальная форма правления, полезно рассмотреть в подробностях политические институты республиканской Сиены в период Совета девяти. В их основе лежало народное собрание всех взрослых мужчин города. И хотя ко времени Лоренцетти это собрание во многом утратило свои функции, все же оно продолжало считаться официальным институтом и даже созывалось по некоторым случаям – например, когда во власть вступал новый глава администрации, подеста. К середине XIV века функции этого собрания взял на себя Совет колокола, названный так потому, что его созывали по звону колокола. В него входили 300 граждан-мужчин, причем ежегодно по 100 человек избиралось от каждого из трех административных округов города под названием «терци». Этот орган избирал членов Совета девяти, подеста и других административных лиц государства, включая казначея, четырех основных чиновников казны под названием «провизоры» и назначаемых государством судей. Основные функции правительства исполняли подеста и члены Совета девяти; были также другие небольшие группы консулов, представляющие интересы отдельных организаций, в частности влиятельной гильдии купцов и древних аристократических семейств.

Любопытную особенность представлял собой институт подеста, общий для большинства итальянских коммун. Название этой должности происходит от латинского слова potestas, что буквально означает «власть». Ее должен был занимать некто из чужеземцев, чтобы не зависеть от различных семейств и фракций коммуны. В его обязанности входили судебные функции, а также созыв Совета колокола и председательство в нем. Подеста действовал не один, он выбирал других чиновников, помогавших ему исполнять его обязанности. Например, в 1295 году в Сиену прибыл Бернард Веранский с семью судьями, тремя рыцарями, двумя нотариусами, шестью дворянами и шестью охранниками из своей провинции. Изначально подеста избирали на полгода, но в 1340-х годах срок продлили на год, после чего его нельзя было избирать сразу же повторно. Назначали же его на собрании, состоящем из членов Совета девяти, шестидесяти специально избранных для этого граждан, консулов всех купеческих гильдий и рыцарей, избирая из списка четырех кандидатов, предложенных Советом девяти.

Подеста не разрешалось принимать подарки от граждан и даже вкушать трапезу вместе с ними. Он не имел права удаляться от города более чем на один день пути, и каждый подеста должен был по очереди пожить в каждой терци. По окончании срока подеста оставался в Сиене две недели, пока проводилось расследование по поводу его поведения в должности. Часто в результате таких расследований подеста приходилось платить большой штраф.

Институт Совета девяти тоже эволюционировал со временем и в наиболее известной нам форме появился после 1292 го-да. С 1236 по 1271 год существовали Советы тридцати четырех, а затем тридцати шести. На протяжении XIII века сиенцы экспериментировали с различными органами из пятнадцати, девяти, восемнадцати и шести членов. Эти числа всегда должны были делиться на три, поскольку каждая из терци должна была иметь своих представителей. Те члены Совета девяти, что наняли Лоренцетти расписывать стены зала, были избраны на собрании, состоявшем из предыдущих членов Совета девяти, подеста, консулов торговых гильдий и капитана пополанов (еще одна исполнительная должность, изначально призванная представлять пополанов, или пополо, – народ). Послужив в Совете девяти два месяца, человек мог снова претендовать на службу в нем только через двенадцать месяцев.

Обязанности членов Совета девяти передает их присяга при вступлении в должность. Они должны были поклясться содержать коммуну Сиены «в мире и согласии», что в большой степени напоминает то, что мы до сих пор называли (политической)«свободой», включая свободу от доминирования самих государственных институтов. И действительно, клятва во многом признает, что для достижения такого рода свободы Левиафана, который в данном случае представляет Совет девяти, необходимо держать в оковах. Члены Совета девяти должны были следить за тем, чтобы

законы и правосудие предоставлялись гражданам, подчиненным вам и тем, кто подчиняется вам, без предвзятого отношения к ректорам или чиновникам. И чтобы постановления вашей коммуны и ее указы применялись по отношению к каждому, кто потребует их исполнения.

Но не только. Словно предвидя нашу дискуссию о роли Обузданного Левиафана в истоках экономического процветания, члены Совета девяти должны были обеспечивать экономическое развитие:

Вы должны заботиться об увеличении, росте и сохранении города Сиены.

В сравнении с десятками других коммун Северной и Центральной Италии, в Сиене не было ничего особенного, за исключением великолепных фресок, столь много повествующих о том, чего пытались добиться их институты. В некоторых городах, как и в Сиене периода Совета девяти, изначальный народный импульс, создавший коммуны, подчинился олигархической системе, в которой непропорционально большую роль играли богатые семейства. В других более сильные народные собрания служили эффективным противовесом олигархическим интересам. Но почти все эти коммуны разделяли характерные черты, свойственные и Сиене. Это были республики, управляемые избираемыми консулами или магистратами со строгими ограничениями власти. Представительные органы, такие как народные собрания и другие советы, действовали как своего рода оковы, обуздывающие силу государства и представителей его исполнительной власти, вроде членов Совета девяти. Эти органы не подчинялись никаким аристократическим или церковным авторитетам. Это были самоуправляемые образования, поддерживаемые сильным обществом, способным настаивать на своем перед лицом власти нарождающегося государства – качество, поразившее путешественника Вениамина Тудельского при его посещении Генуи, Лукки и Пизы примерно в 1165 году. Он писал:

У них нет ни короля, ни князя, который ими бы управлял, но только судьи, назначаемые ими же самими.

Именно это и видно в «Аллегории доброго правления». Мы уже отметили, что правитель справа окружен шестью добродетелями. Любопытно, что самая дальняя слева от него – это Миролюбие, и находится она в центре композиции. Как выразился философ Квентин Скиннер в своем рассуждении об этих фресках, «мир находится в сердце нашей общей жизни». Слева от Миролюбия восседает еще одна большая фигура – Правосудие, о чем свидетельствуют весы в ее руках. С весов спускается двойная веревка, которую переносят на другую сторону композиции, к правителю, двадцать четыре фигуры, представляющие Совет двадцати четырех, который ранее заседал в Сиене. Они передают веревку сидящей фигуре с плотницким рубанком на коленях, обозначенной как Согласие. Рубанок используется для выравнивания грубых поверхностей и создания ровной плоскости. Возможно, этот инструмент олицетворяет «правило закона» – тот факт, что законы Сиены, как предполагалось, относились в равной степени к каждому.

Значима и та подробность, что двадцать четыре человека, представляющие собой общество, держат веревку, но не удерживаются ею. Это, похоже, означает, что правила предоставляются обществом, а не предоставляются обществу. Примечательно, что на другой половине композиции двойная веревка завязана узлом на запястье правителя – Левиафан обуздан веревкой, исходящей от Правосудия.

И в самом деле, существовали различные типы «веревок», призванные держать членов Совета девяти под контролем. Кроме того, что срок его членов был ограничен двумя месяцами, особое должностное лицо под названием «маджор синдако», которое, как и подеста, избиралось из числа чужеземцев, обладало правом оспорить любое предложенное конституционное изменение. Для того чтобы принять решение, которое отверг «маджор синдако», в его пользу должны были проголосовать две трети советников из кворума по меньшей мере в 200 человек.

От произвола членов Совета девяти и других политически влиятельных лиц коммуну защищали не только законы и институты, но и нормы общества. Например, словно взяв пример с афинян, принявших «Закон о гордыне», граждане коммун могли наградить любого не в меру заносчивого политика довольно оскорбительным прозвищем. Взять для примера миланца Джирардо Кагаписто, становившегося консулом в Милане четырнадцать раз с 1141 по 1180 год. Его прозвище начинается со слова caga или caca, что означает «дерьмо». «Кагаписто» означает «песто (соус) из дерьма». Слово «дерьмо» встречается и в прозвищах других итальянских политиков. Фамилия братьев Грегорио и Гильермо Какаинарко буквально означает «дерьмо в сундуке» Так же и имя Ардерико Кагаиноса, занимавшего должность консула с 1140 по 1144 год, означает «дерьмо в штанах». Среди других имен известных политических деятелей встречаем «Какакинбазилика» – «дерьмо в церкви»; «Какарана» – «дерьмолягушка»; «Кагаленти» – «испражняйся медленно» и даже «Кагатосичи», что означает «токсинное/ядовитое дерьмо». Смысл понятен: если становишься слишком влиятельным или ведешь себя неподобающим образом, то рискуешь получить фамилию, начинающуюся с «Кака».