Текст книги "Узкий коридор"

Автор книги: Дарон Аджемоглу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 46 страниц)

Хотя социальная мобилизация и способствовала заметному росту способности федерального государства, архитектура Конституции продолжала влиять на развитие некоторых из этих программ и на их исход (Рональд Рейган однажды съязвил по поводу «войны с бедностью»: «Федеральное правительство объявило войну бедности, и бедность выиграла»). Взять для примера столь знаковый для Ф. Д. Рузвельта Закон о социальном обеспечении. До «Нового курса» Соединенным Штатам не удавалось проводить сколько-нибудь широкую политику социального страхования, тогда как Великобритания начала двигаться в этом направлении в 1906 году, а Германия – еще раньше, в 1880-х годах. В США существовали частные пенсионные планы, но они охватывали менее 10 процентов рабочей силы. Большинству населения в старости приходилось полагаться на своих родных или на свои скудные сбережения. Правительство предоставляло пенсии ветеранам и вдовам ветеранов, и они в 1928 году составляли 85 процентов лиц, получавших пенсии. Центральной для Закона о социальном обеспечении была обязательная система пенсии по старости. В первом разделе утверждалось:

В целях предоставления каждому штату условий для оказания финансовой поддержки нуждающимся лицам пожилого возраста, насколько позволяют практические обстоятельства каждого штата, настоящим предполагается выделить в фискальном году, заканчивающемся 20 июня 1936 года, сумму в размере 49 750 000 долларов, а также настоящим постановляется для каждого последующего фискального года выделять сумму, достаточную для целей настоящего раздела.

Итак, в центре программы находились штаты. В законе уточнялось, какую сумму можно было получать после выхода на пенсию, и она зависела от размера зарплаты конкретного лица, но в любом случае не превышала 85 долларов в месяц. Это была скромная сумма – примерно половина средней заработной платы на то время, и все же она говорило о том, что правительство намерено серьезно взяться за универсальную программу социального обеспечения. Любопытно, что Закон о социальном обеспечении делал для компаний более привлекательными частные пенсии, потому что они могли назначать их более высокооплачиваемым и квалифицированным рабочим, которым государственной пенсии было бы недостаточно. По сути, до принятия этого закона частные фирмы неохотно учреждали пенсионные планы только для высокооплачиваемых рабочих без одновременного охвата всех других рабочих, а предоставлять такие преимущества всем было бы невыгодно для работодателей. Но после принятия закона низкооплачиваемые рабочие получили доступ к пенсиям, и потому у фирм появилось больше стимулов составлять частные планы только для высокооплачиваемых рабочих. Как заметил представитель Национальной корпорации производителей молочной продукции, «первое, что привлекло наше внимание, – это тот факт, что только 1200 человек из общего числа рабочих получали более 3000 долларов. Среди этих 1200 были практически все, от кого действительно зависели судьба компании и ее успех на фоне конкурентов… Поэтому мы решили… ничего не выделять по плану работодателям или работникам с зарплатами менее 3000 долларов и предоставить позаботиться о них налоговой программе социального обеспечения».

По существу, фирмы получали выгоду от новой политики без всяких затрат со своей стороны. Такие выплаты пенсии не облагались налогами, потому что считались расходами, как и заработная плата. В то же время эти пенсионные выплаты для работников, и до какого-то предела их собственный вклад, облагались налогом как доход, только когда их взимали во время пенсионного срока, что перемещало налоговые отчисления в будущее. Вводя систему всеобщих государственных пенсий, правительство одновременно субсидировало и частные пенсии. Более того, высокооплачиваемые рабочие зарабатывали слишком много, чтобы получать какую-то реальную выгоду от системы социального обеспечения. Поэтому было заложено основание для развития двойной системы, а не универсальной системы пенсий, охватывающей всех. После введения системы социального обеспечения охват частных пенсионных систем предсказуемо быстро увеличился менее чем с 10 процентов всей трудовой силы до 40 процентов в 1970-х годах. Распространение государственной системы на первых порах сдерживало то, что политики-южане вынудили Ф. Д. Рузвельта исключить из нее сельскохозяйственных рабочих и прислугу, чтобы не предоставлять ее преимущества афроамериканцам.

Если ситуация с пенсионным обеспечением в США не сравнима с ситуацией в других развитых странах, то ситуация со здравоохранением, несмотря на все планы Джонсона по построению «Великого общества», отличается еще сильнее. Здесь даже близко нет ничего похожего на универсальную систему социального обеспечения. Единственными универсальными системами можно назвать «Медикэр» для пожилых и «Медикейд» для некоторых категорий неимущих. Большинство американцев получают доступ к медицинским услугам благодаря медицинской страховке, предоставляемой их работодателями при посредстве частных страховщиков, которых в большой степени субсидирует правительство. Здесь государственно-частное партнерство еще больше перекошено в частную сторону.

Государственно-частное партнерство и ограничения государства, пусть даже и набиравшего силу, определили и другие аспекты государственной деятельности. Они объясняют мобилизацию в США во время Второй мировой войны и способы ведения холодной войны. Этими же факторами объясняется противоречивая роль, которую в Иракской войне сыграли такие подрядчики и компании, как Halliburton и Blackwater. Стоит также вспомнить, что на момент публикации своих разоблачительных материалов о программе сбора секретной информации Агентством национальной безопасности Эдвард Сноуден был частным подрядчиком Центрального разведывательного управления.

Кто ловит кайф от Трассы 66?

Смешанный характер предоставления общественных услуг, при котором пропорция между частным и государственным постоянно колебалась, был удобным средством постепенного увеличения способности американского государства, но в некоторых ключевых аспектах он послужил существенным сдерживающим фактором. Многие из проблем, стоящие перед страной в настоящее время, от высокого уровня бедности и отсутствия доступа к системе общественного здравоохранения (по меркам других богатых стран) до преступности (гигантских масштабов по сравнению с другими развитыми странами) и недостаточной защиты граждан (что особенно заметно в Фергусоне, штат Миссури, или в чикагском районе Гайд-парк, где живет один из авторов книги), являются последствием весьма ограниченной схемы государственного строительства.

Убийство Майкла Брауна следует рассматривать в контексте прискорбных отношений между гражданами и полицейской службой Фергусона. Это комплексный итог воздействия многих факторов, но он характерен для многих городских районов, называемых также гетто. Они повсюду сталкиваются с одними и теми же проблемами: в них непропорционально представлены расовые меньшинства; в них меньше доступной работы и экономических возможностей, чем в целом по стране; в них наблюдается недостаток общественных услуг, а уровень преступности в них гораздо выше, особенно связанной с огнестрельным оружием и убийствами. Последняя особенность объясняет натянутые отношения с полицией. В США на одного человека в среднем приходится примерно по одной единице огнестрельного оружия – всего более 300 миллионов. Страна, занимающая второе место по этому показателю, – Йемен, и то в нем на каждого человека приходится примерно половина единицы огнестрельного оружия. В других странах этот показатель гораздо меньше: в Великобритании и Китае, например, одна единица огнестрельного оружия приходится на двадцать человек. В Соединенных Штатах столько огнестрельного оружия, что оно проникло во все уголки общества, включая гетто с их огромными социальными проблемами. Одно из последствий широкого распространения оружия – то, что полицейские боятся и предпочитают сначала стрелять и только потом задавать вопросы. И у них есть все основания бояться. В 2015 году криминальной столицей США был признан Сент-Луис, а Балтимор и Детройт не слишком отрывались от него, занимая второе и третье места. В том году в Сент-Луисе было совершено 59 убийств на 100 тысяч человек, то есть всего 188. И это в сравнении со средним показателем США в 5 убийств на 100 тысяч человек, что само по себе в пять раз больше среднего показателя по Европе.

Около двух третей убийств в США совершаются с использованием огнестрельного оружия. Невероятное количество оружия в стране и его роль в убийствах напрямую связаны с Конституцией и со Второй поправкой, гарантирующей «право народа хранить и носить оружие». Право на ношение оружия, под которым в настоящее время подразумевается оружие огнестрельное, бесчисленное количество раз подтверждал Верховный суд, невзирая ни на какую резню, устраиваемую среди невиновных граждан. Относительно недавно, в 2008 году, при рассмотрении дела «Округ Колумбия против Хеллера» суд отклонил предложенные в Вашингтоне (округ Колумбия) законопроекты по ограничению доступа граждан к огнестрельному оружию и разрешил хранить незаряженное оружие дома. Впервые было явно признано, что владение оружием никак не связано с военным ополчением и что оно предназначено для самозащиты. Изначальная формулировка Второй поправки в попытке ослабить федеральное государство оставила после себя долгий след насилия и смертей. Примечательно, что со временем трактовка Второй поправки расширялась, отражая как общие настроения населения о важности индивидуальной самозащиты (вместо того чтобы полагаться на центральное государство), так и роль интересов частных групп и организаций вроде Национальной стрелковой ассоциации, эффективно противящейся любому контролю над огнестрельным оружием в США.

И все же побочный урон в Фергусоне, связанный с особым путем строительства государства в США, относится не только к насилию с применением огнестрельного оружия. Фергусон не всегда был ареной расового напряжения. Некогда это был пригородная зона среднего класса, населенная не только афроамериканцами или другими меньшинствами, но и достаточно преуспевающим белым населением, проживающим в односемейных домах. В 1970 году доля чернокожего населения составляла менее одного процента. До 1960-х он был даже одним из так называемых закатных городов – характерной черты американской несвободы – то есть поселением, в котором афроамериканцам было запрещено появляться после наступления темноты. Как мы отметили в главе 2, закатные города располагались в половине округов, по которым проходило Шоссе 66 между Чикаго и Лос-Анджелесом. Много таких поселений имелось в районе Сент-Луиса, первой остановки, упомянутой в известной песне Нэта Кинга Коула и Чака Берри. Фергусон перегораживал цепью и строительными материалами главную дорогу в Кинлок, другой пригородный район с чернокожим населением, и открывал днем другую дорогу, чтобы обитатели Кинлока приезжали в Фергусон на работу. Но после 1970 года доля чернокожего населения быстро возросла: до 14 процентов в 1980 году, 25 процентов в 2000 году, 52 процентов в 2010 году и 67 процентов на настоящее время. Такая быстрая перемена отражала некоторые общие особенности динамики городских районов США и важна для понимания того, кто и как «получал кайф» в Фергусоне на момент убийства Майкла Брауна.

Начнем историю превращения Фергусона в гетто с 1930-х годов. До сих пор мы рассматривали «Новый порядок» как период прогрессивных государственных инициатив и принятия законов, оформивших создание универсальной системы социального обеспечения (даже если в южных штатах этим инициативам активно противились). Но история неудачной политики – не только история штатов. Федеральному правительству не просто не удалось воплотить в жизнь некоторые прогрессивные инициативы – оно предприняло и ряд реакционных инициатив. Наиболее показательный пример для Фергусона – создание Федерального управления жилищного строительства (Federal Housing Authority, FHA) в рамках исполнения Закона о национальном жилищном строительстве 1934 года. FHA ставило себе благие цели, среди которых было страхование кредитов по закладной (ипотечных кредитов) для поощрения банков к их выдаче. Если вы, допустим, взяли кредит, но не смогли выплатить его, то FHA могла вмешаться и оплатить баланс. Очевидно, при этом бывали разные риски, и для их оценки FHA в своем руководстве по страхованию 1936 года предусматривало «карты безопасности жилых районов». Такие карты создавались Корпорацией кредитования домовладельцев и делили городские районы на четыре зоны, обозначаемые буквами A, B, C и D. Зоны D на картах обводились красным карандашом, что положило начало так называемой практике «красной черты». (На фотографии во вкладке показана карта Сент-Луиса с красными чертами.) Вскоре словосочетание «красная черта» стало термином для дискриминации по расовому признаку. Руководство по страхованию содержит показательный раздел под названием «Защита от неблагоприятного влияния». Раздел 228 предусматривает «реструктуризацию сделок» для защиты от такого неблагоприятного влияния. В следующем разделе отмечается, что «при защите жилого района… от неблагоприятного влияния… эффективными оказываются природные или искусственно установленные барьеры»; в частности, они предотвращают «инфильтрацию» «негармоничных расовых групп». Далее говорится о том, что при оценке зоны «оценщик должен исследовать окружающие участок зоны и определить, присутствуют там или нет несовместимые расовые группы», поскольку необходимо определить «вероятность того, что на участок проникнут такие группы». Словно это было недостаточно ясно, руководство далее поясняет: «Для стабильности жилого района необходимо, чтобы его продолжали занимать те же… расовые классы».

На практике зонами D, конечно же, оказывались районы компактного проживания чернокожего населения, которое не могло надеяться на страховку FHA. Как следствие, афроамериканцы не могли получить кредиты на жилье. Применялись также дополнительные стратегии, целью которых было не допустить покупку афроамериканцами недвижимости в зонах A, которые представляли собой пригородные жилые районы, населенные преимущественно белыми. В число этих стратегий входили «ограничения по сделкам», запрещавшие резидентам продавать свою недвижимость чернокожим.

Общим эффектом этих мер стало усиление сегрегации жилых районов. В 1947 году FHA было вынуждено сгладить некоторые расистские формулировки своих правил, а в 1948 году Верховный суд объявил явно выраженные расистские формулировки положений неконституционным. И все же практики дискриминации в отношении чернокожих продолжались. В недавнем докладе Федеральное бюро расследований представило свидетельства, указывающие на то, что компания по недвижимости Дональда Трампа проводила дискриминацию в отношении чернокожих клиентов, подававших заявки на аренду квартир. В докладе цитируются слова бывшего привратника, повторившего инструкции своего начальника: «Если к номеру 250 на Оушен-Парквэй подойдет чернокожий и спросит, не сдаются ли квартиры, и его [отредактировано] на тот момент не окажется на месте, то я должен назвать посетителю вдвое большую цену, чтобы он не смог позволить себе квартиру».

Понятно, что практика «красной черты» и другие дискриминационные практики против меньшинств оставили долгий след, и даже сегодня неравномерности в расовом составе жилых районов во многом отражают границы, прочерченные на картах в 1930-х годах. В 1974 году коллегия в составе трех судей федерального апелляционного суда восьмого округа заявила, что

сегрегированный характер распределения жилых районов агломерации Сент-Луиса… в большой степени является результатом намеренной расовой дискриминации на рынке жилья со стороны индустрии недвижимости и органов федерального правительства, правительства штатов и местного правительства.

По мере роста численности населения зон D и исчерпания доступного жилья некоторым афроамериканцам посчастливилось приобрести дома в районах, прежде считавшихся белыми, и даже закатных городах. При этом они давали повод риэлторам приступить к тактике так называемого блокбастинга, когда те запугивали белых жителей и вынуждали их продавать свое жилье по заниженным ценам, угрожая, что скоро этот район «почернеет» и тогда их недвижимость совсем обесценится. Такая тактика способна довольно быстро изменить состав района, и именно это происходило с Фергусоном начиная с 1970-х годов. За этим последовало снижение качества предоставляемых услуг, что превращало район в гетто. Одним из первых чернокожих, купивших дом в Кирквуде, еще одном белом пригороде Сент-Луиса, был Адель Аллен. Он вспоминает, что, когда впервые переехал туда,

патрули у нас проезжали по расписанию. Улицы ежедневно тщательно подметали. Мусоровозы также регулярно приезжали и очень хорошо нас обслуживали. На надлежащем уровне было и освещение. Были все услуги – когда падал снег, улицы тут же чистили, и так далее.

Но со сменой состава района качество этих услуг снижалось.

Теперь у нас самое неудовлетворительное освещение в городе… Теперь жители других районов бросают свои старые машины у нас на улицах… Наш район превращают в гетто. За домами ухаживают лучше, чем тогда, когда в них жили белые, но услуги предоставляют гораздо хуже. Например, мне кажется, другим районам города навязывают строительство тротуаров. Мы же умоляем сделать нам тротуары.

Почти то же самое происходило и в Фергусоне. Взять для примера школьный округ Нормандия, где Майкл Браун окончил старшую школу всего лишь за восемь дней до своего убийства. Качество образования здесь было настолько отвратительным, что в 2013 году у школьного округа отозвали лицензию.

Ограниченный характер федеральных служб, навязывание правительству государственно-частного партнерства и надежда на местные власти, даже при отсутствии гарантий исполнения ими услуг, порождают и другие неблагоприятные последствия. Взять для примера здравоохранение. Затраты США на здравоохранение в пропорции к национальному доходу в среднем примерно на 50 процентов выше, чем расходы других богатых стран из Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). При этом среди них в США и самая высокая доля населения, не имеющего доступа к общественному здравоохранению. По оценкам ОЭСР в 2011 году, «страховку, покрывающую основной набор услуг» имели примерно 85 процентов американцев. Из них примерно 32 процента имели государственную страховку и 53 процента, частную. Даже Мексика опережает США по пропорции имеющего доступ к услугам населения. Для понимания того, каким образом высокие расходы сочетаются с низким охватом, стоить отметить, что в США распределение расходов гораздо более неравномерное, а контроль за расходами гораздо слабее, чем в остальных странах ОЭСР. Обе черты – следствие особой американской модели, основанной на государственно-частном партнерстве. В 1998 году, до реформ «Обамакэр», по оценкам, среди самых низкооплачиваемых 20 процентов рабочих страховку имели только 24 процента. Те же проблемы наблюдаются и в сфере пенсионного обеспечения, преимущества в которой получают более высокооплачиваемые рабочие. В том же 1998 году среди самых низкооплачиваемых 20 процентов рабочих частными пенсионными системами были охвачены лишь 16 процентов, тогда как среди самых высокооплачиваемых 20 процентов рабочих этот показатель достигал 72 процентов. Когда были предложены реформы «Обамакэр» с целью предоставления государственного страхования с низкой оплатой, они были раскритикованы за то, что слишком полагались на государственный сектор. Таким образом, даже когда Соединенные Штаты попытались шагнуть в сторону создания всеобщей системы медицинского страхования, они не смогли далеко отойти от модели государственно-частного партнерства.

Такое сочетание государственного и частного также направляет изрядную долю государственных субсидий в пользу богатейших людей. Согласно оценкам Министерства финансов США, в 2000 году общая сумма субсидий в виде налоговых льгот, включенных в пенсионную систему и систему здравоохранения, составляет до 100 миллиардов долларов в год (а это означает, что если бы их отменили, то правительство получило бы дополнительные 100 миллиардов долларов налоговых поступлений). Две трети этих субсидий приходятся на одну пятую богатейших американцев. И лишь 12 процентов достаются нижним 60 процентам. В своей основе государственно-частная модель гораздо менее равная, чем возможные всеобщие программы, но организация американского государства не позволяет принять такие программы.

Почему мы не можем получать все сигналы все время?

В ретроспективе, пожалуй, понятно, что оковы и компромиссы, навязанные американскому Левиафану его основателями, сохраняли его слабым, заставляли разрабатывать инновационные, иногда необычные решения новых проблем и расширяли его способность. Гораздо удивительнее то, что та же самая архитектура сделала его слишком мощным и менее контролируемым в других сферах. Корни такого парадоксального исхода в том, что, когда новые вызовы области безопасности и растущая роль на международной арене вынудили американское государство принять на себя больше ответственности, это оказалось нелегко сделать в жестких рамках, очерченных Конституцией. Государству пришлось импровизировать для развития этих своих способностей вдали от глаз публики и вне контроля американских институтов – а это прямая дорога к необузданному Левиафану.

Такое парадоксальное развитие иллюстрирует история ФБР и его директора Джона Эдгара Гувера. В 1870 году было основано Министерство (Департамент) юстиции, в обязанности которого входили упрочение законности и борьба с преступностью, включая и преступления, направленные против Соединенных Штатов. Но у него не было в распоряжении своей полицейской силы. Следуя модели государственно-частного партнерства, американские президенты до Теодора Рузвельта и Министерство юстиции под их руководством полагались на частную компанию – Национальное детективное агентство Пинкертона – как на своих полицейских, а иногда и как на своих шпионов. Рузвельт, осуществляя политику более широкого государственного строительства, решил создать федеральную полицию. В 1908 году его генеральный прокурор, Чарльз Джозеф Бонапарте, обратился к Конгрессу с просьбой разрешить ему создать такую службу и выделить на это средства. Палата представителей решительно отвергла его прошение. Представитель Джордж Уолдо, республиканец из Нью-Йорка, выразил всеобщие страхи, заявив, что такое агентство стало бы «величайшим ударом по свободе и свободным институтам в случае, если бы в нашей стране возникло любое крупное центральное ведомство секретной службы, подобное тому, какое имеется в России».

В любой другой сфере федеральное правительство поступило бы типичным образом – постаралось бы найти такое решение, которое снизило бы озабоченность заинтересованных лиц по поводу своих растущих сил. Но на этот раз произошло по-другому. Бонапарте проигнорировал отказ Конгресса и учредил новое следственное подразделение («бюро расследований») с помощью резервного фонда Министерства юстиции, пока Конгресс был на каникулах. Об этом он уведомил Конгресс позже, уверив его в том, что новое ведомство никогда не станет тайной полицией. Но джинн уже был выпущен из бутылки, а после того как за дело принялся Гувер, обратно джинна было уже не загнать.

В 1919 году Гувер стал начальником «Радикального отдела» министерства юстиции, в обязанности которого входил надзор над «врагами государства». На тот момент Радикальный отдел насчитывал более сотни агентов и осведомителей и мог арестовывать любого обвиненного в подрывной деятельности. При сотрудничестве с генеральным прокурором Александром Палмером Гувер начал составлять обширный список коммунистов, анархистов, социалистов и других деятелей, особенно среди иммигрантов, которых считал подрывными элементами. Сотни были депортированы из-за своих взглядов в ходе так называемых рейдов Палмера, организованных Гувером. В 1924 году Гувера повысили до главы Бюро расследований, и он оставался на этом посту до своей смерти в 1972 году. За это время произошло огромное расширение персонала и влияния бюро, сменившего название в 1935 году на Федеральное бюро расследования. Гувер превратил ФБР в массовую разведывательную службу, неподотчетную Конгрессу, судам и даже президенту. При Гувере ФБР занималось прослушиванием телефонных разговоров тысяч граждан США, отличающихся своими политическими взглядами, включая Мартина Лютера Кинга-младшего, Джона Леннона и Малькольма Икса; непосредственно шпионило за лидерами Советского Союза и Китая (что напрямую запрещено его уставом), и даже дошло до того, что подрывало власть и влияние американских президентов. Высшей точкой скрытной деятельности ФБР стала программа КОИНТЕЛПРО, действовавшая с 1966 по 1971 год, целью которой было наблюдение за различными политическими группами и организациями внутри страны, включая организации против Войны во Вьетнаме, активистов и лидеров движения за гражданские права, различные организации чернокожих и разнообразные левые группировки, большинство из которых не исповедовало принципов насилия; бюро занималось инфильтрацией в эти организации и группы, их дискредитацией и иной нейтрализацией. Именно в рамках этой программы прослушивались разговоры Мартина Лютера Кинга, а сам он подвергался дискредитации и получал анонимные письма, побуждающие его к самоубийству.

Комиссия Черча под предводительством сенатора Фрэнка Черча, которой в 1975 году было поручено расследовать злоупотребления ФБР и других агентств, пришла к заключению, что

внутригосударственная деятельность разведывательного сообщества иногда нарушала конкретные законодательные запреты и конституциональные права граждан. Юридические вопросы, затрагивающие программы разведки, часто игнорировались. В других случаях представители разведслужб намеренно нарушали их, считая, что их программа служит интересам «национальной безопасности», и потому закон к ним неприменим… Многие из методов работы были бы сочтены неприемлемыми в демократическом обществе, даже если бы все объекты этих программ занимались насильственными действиями, но программа КОИНТЕЛПРО пошла дальше… Бюро проводило сложные разведывательные операции с целью прямо не допустить осуществления прав согласно Первой поправке о свободе слов и собраний…

Растущая неподотчетная власть агентств безопасности не ограничивалась одним ФБР. В 1947 году было основано Центральное разведывательное управление; в его истоках лежали Управление стратегических служб и Подразделение стратегических служб – две организации, занимавшиеся во время Второй мировой войны шпионажем, сбором и анализом информации, контрразведкой и другими скрытными операциями. Его цели и средства с самого начала были весьма неопределенными. ЦРУ было задействовано в некоторых случаях свержения правительств других стран, и эти операции были неизвестны другим ветвям власти и не контролировались ими. Среди таких случаев – свержение нескольких демократически избранных лидеров, включая премьер-министра Ирана Мохаммеда Моссадыка в 1953 году, президента Гватемалы Хакобо Арбенса в 1954 году, президента Конго Патриса Лумумбы и президента Чили Сальвадора Альенде в 1973 году, а также несколько неудачных заговоров в Сирии, Индонезии, Доминиканской Республике, Вьетнаме и на Кубе до войны. Несмотря на то, что деятельность ЦРУ не предполагает операций против американских граждан, оно также занималось прослушиванием внутри страны и «чрезвычайными экстрадициями», подразумевавшими внесудебную доставку подозреваемых в терроризме в тайные тюрьмы или их передачу в те страны, где их вероятнее всего могли бы подвергнуть пыткам.

Хотя вооруженные силы США остаются институтом, которому общественность страны доверяет больше всего, их роль и власть также расширялись по мере вовлечения США в иностранные дела, во время холодной войны и во время последующего всплеска терроризма. Все это происходило почти вне наблюдения со стороны общества и законодательной власти. Несмотря на то, что президент Дуайт Д. Эйзенхауэр сам руководил некоторыми операциями ЦРУ против других стран, в своей прощальной речи в январе 1961 года он выразил озабоченность несдерживаемой силой вооруженных сил США, особенно их сотрудничеством с компаниями, поставляющими оружие и снаряжение. Эйзенхауэр высказал пророческие слова, когда говорил о том, что

мы должны быть начеку и не допускать необоснованного увеличения влияния, к которому может сознательно или неосознанно стремиться военно-промышленный комплекс. Потенциал опасного и неправомерного увеличения власти существует и будет увеличиваться. Мы никогда не должны позволить грузу этого сочетания поставить под угрозу наши свободы и демократические процессы. Мы ничего не должны воспринимать как данность. Только бдительное и осведомленное гражданское население способно обеспечить надлежащее взаимодействие огромного промышленно-военного механизма с нашими демократическими методами и целями ради совместного процветания безопасности и свободы.

Неплохие слова. Но как гражданское население сможет добиться этого, если оно не имеет ни малейшего представления о том, чем занимаются ФБР, ЦРУ или вооруженные силы?

Откровение о программах прослушивания со стороны АНБ таким образом следует воспринимать как продолжение тенденции к расширению власти военных и служб безопасности вне контроля и наблюдения со стороны других ветвей власти или общества в целом. Разглашенные Эдвардом Сноуденом данные говорят о том, что АНБ использовало различные каналы распространения информации, от интернет-служб и спутников до подводных оптоволоконных кабелей и записей телефонных разговоров, для сбора сведений как об иностранцах, включая лидеров союзников Америки, таких как Германия и Бразилия, так и о миллионах американцев. Расширение программы АНБ по сбору данных, скорее всего, произошло при Ките Александере, занимавшем пост его директора в 2005–2014 годах, о беспринципности которого говорит его фраза «Почему мы не можем получать все сигналы все время?».

Ирония величайшего промаха АНБ заключается в том, что несмотря на то, что агентство регулярно и широко нарушало свои предполагаемые границы и занималось неконституционным сбором информации об американских гражданах, оно действовало в рамках искаженной версии государственно-частного партнерства; оно полагалось на частных подрядчиков и требовало подчинения (или получало согласие о сотрудничестве) со стороны таких телефонных компаний, как AT&T и Version, или таких интернет-компаний, как Google, Microsoft, Facebook и Yahoo!.