Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 39 страниц)

И вот тут-то воевода Репнин замолчал надолго. Он сперва взялся за пирог с требухой, после потребовал горячего сбитня. Тянул время, прикидывая, как ему быть. Он-то с местными купчинами дело имел каждый день и о жадности их знал уж куда получше моего. Потому и не спешил ничего говорить, решая, возможно, ещё и какую позицию занимать. Прежде-то он был сторонником моего лишившегося царского венца дядюшки Василия, однако теперь, когда тот пострижен в монахи, пока ещё не знал, за кого ему стоять. Я же свои притязания на московский престол не озвучил, и тем самым, как мне показалось, заставил Репнина задуматься, а стоит ли вообще меня поддерживать.

– Купцы у нас тороватые да прижимистые, – начал он наконец сильно издалека, – с деньгой за просто так расставаться не станут. Однако ежели общество их убедить, и оно приговорит дать деньгу, так уже никто возражать не станет. Нет тут Садко, чтобы одному противу всего Новгорода ходить да деньгой сыпать.

Вот тут у меня всё внутри вскипело. Остатки личности князя Скопина взбунтовались против слов воеводы. Князь из Рюриковичей должен убеждать купечество – невиданное, неслыханное дело! Урон чести, да что там урон – это ж её просто ногами растоптать, ежели опуститься до переговоров с купцами, кем бы они ни были.

– Оно, конечно, самому тебе, княже, – добавил, обращаясь ко мне Репнин, – нельзя с купечеством сговариваться. Потому надо верного человека найти, чтобы он выкликать начал сбор ополчения и всей земли.

– И одного сбора мало будет, – поддержал его я. – Надо до Земского собора здесь, в Нижнем Новгороде, собирать совет всея земли, чтобы после единой волей противостоять семибоярщине.

– Как ты сказал, княже? – удивился Мосальский. – Семибоярщина? А ведь хорошее слово, подходит к их думе, они её седьмочисленной называют, но семибоярщина намного лучше.

– Совет всея земли, – как будто пробуя слова на вкус повторил за мной Репнин. – Да, и он будет выбирать воевод и решать, что делать и когда выступать на Москву.

И вот тут-то была главная проблема. Ведь могут же выбрать главным воеводой и не меня, а кого-то другого. Того же князя Пожарского или Трубецкого, за которым чем дальше от Москвы, тем сильнее тянется шлейф славы спасителя столицы и всего царства, мне же достанется роль второго или младшего воеводы. И это станет крахом всего ополчения, я был в этом уверен, потому что никто из воевод толком не представляет себе армию, с которой придётся сражаться. Это даже не поляки с их крылатыми гусарами, ведь и у тех основу войска составляет панцирная и лёгкая конница, мало отличающаяся от нашей поместной, только побогаче. Шведы же сильны пехотой, с которой те же хвалёные гусары справиться под Клушиным не сумели. А уж наша поместная конница точно не сладит с ровным квадратами шведских и немецких пикинеров и мушкетёров, прикрытых полковыми пушками. И дело тут вовсе не в какой-то отсталости русского войска, а в том, что главный враг у нас был на востоке и никакой пехотой он не располагал. Для чего заводить пехотные полки, когда лёгкие на ногу крымцы или последние кочевники ногаи приходят стремительными чамбулами и грабят округу. Пешие воины, даже такие дисциплинированные как немецкие или шведские, никогда не догонят их, не сумеют перехватить даже нагруженный награбленным и ясырем чамбул. Не успеют и вовремя выдвинуться врагу навстречу, как казаки и поместная конница. У наших воевод, несмотря на богатый военный опыт, просто не было шанса научиться воевать против немцев или шведов. Даже в Ливонскую войну армия Грозного в основном осаждала города и крепости, ливонцы предпочитали не встречаться с нашими войсками в поле. Время для таких битв придёт позже и врагами в них станут уже не ливонцы, но литовцы, а после поляки, враг привычный и знакомый, с которым избранная тактика работала, пускай и с переменным успехом. Вот только против шведов она не годится никак. Если я сумел побить польскую армию, используя наёмников и собранные из выбранцов пикинерские полки, то Делагарди, отлично знакомый со всеми сильными и слабыми сторонами нашей армии и нашей тактики ведения боя, легко справится с любым из русских воевод. Он знает как против нас воевать, а вот они имеют весьма слабое представление о шведской армии.

– Если кого-то кроме тебя, Михаил, – как будто прочтя мои мысли, обернулся ко мне Мосальский, – выберут старшим воеводой, не будет у нас победы над свеями.

Репнин в этом как будто сомневался, однако высказывать свои сомнения не спешил.

– А коли стал бы ты, княже, – предложил он мне вместо этого, – старшим воеводой надо всем земским ополчением, так что бы делать стал?

– Сперва созвал бы побольше посохи, – начал перечислять я, потому что уже давно думал над этим, – и вызвал из слободы служилых немцев, поставил бы над посохой головами, чтобы гоняли её в хвост и в гриву, делали хотя бы какое-то подобие свейских пикинеров. Долгих спис[1] бы для них велел побольше наделать да топориков, чтобы отбиваться, когда до съёмного боя дойдёт. А как посоха ходить научится да строй держать, тогда вместе со стрелецкими приказами их на хитрости военные натаскивать по научению, что в Нижних Землях выдуманы. На то у нас вся зима и большая часть весны будет, потому как в поход выступать прежде чем реки вскроются нельзя. И как сойдёт лёд, так берегом Оки, а после Клязьмы идти к Москве всем миром.

– Наслышан я, княже, – кивнул Репнин, – что ты посошной ратью с долгими списами бил ляхов, и когда на службе у царя нашего был, и после когда в Литве великим князем стал. Добрая по тебе, как о воеводе слава идёт, и знаю я, что ты, а не князь Дмитрий Трубецкой с меньшим братом царя Москву спасли. И сразу скажу я тебе, что стану выкликать тебя первым воеводой и первым придут к тебе и булаву тебе протяну.

– Ты как будто недоговорил, Александр, – глянул я ему прямо в глаза, – уважь князя, закончи речь свою.

– Горькие слова будут, – заявил мне Репнин, – не захочешь ты слышать их.

– Горькие слова, – ответил я, – как лекарство, очень хорошо от головокружения помогают, говорят, получше порошков, какими немецкие доктора нас пичкать любят. Хочу я их слышать или не хочу, то предоставь мне решать, и я говорю тебе, продолжай.

– Выкликну я тебя первым воеводой, – повторил, собираясь с мыслями, Репнин, а после как в омут головой ухнул. – А коли в цари захочешь, то не отдам за тебя своего голоса на Земском соборе, уж прости, княже.

– Это коли захочу, – усмехнулся я, – а допрежь того надо нам сперва моего собинного дружка Делагарди победить да короля свейского, потому как этот лев на что пасть разинул, в то когтями вцепится и выдирать то придётся нам из его когтей. Тебе же, Александр, за откровенность спасибо. И ещё так скажу, сам в цари выкликаться не стану, только если земля решит меня выкликнуть, противиться не буду. Потому как один человек против всей земли идти не должен.

Репнин снова надолго замолчал, теперь даже не пытаясь прикидываться, что ест или пьёт. Молчали и мы с Мосальским, потому как все слова уже были сказаны и добавить вроде и нечего. Но и просто так уходить не спешили, чтобы не расстроить воеводу и тот не мог бы подумать, что нам пришлось не по душе его гостеприимство.

Наконец, Репнин опомнился и предложил нам располагаться у него и гостить сколько нам будет угодно. Лишь после этого мы покинули воеводские покои, оставив Репнина раздумывать дальше, и отправились следом за слугами в приготовленные уже для нас комнаты.

[1] Копьё долгая списа или просто долгая (длинная) списа – русское название пехотной пики

* * *

Несмотря на горькие слова, высказанные воеводой, уже на следующий день он развёл бурную деятельность. Первым делом зазвал в гости на обед всю купеческую старшину Нижнего Новгорода. Но ими одними не ограничился, пригласив ещё и строгановских людей, что представляли в городе интересы этой богатой семьи, крепко державшей в своих руках всю сибирскую торговлю. Именно их караваны везли в Москву пушную казну. На том же обеде присутствовали почётными гостями и мы с князем Мосальским. Конечно, скорее в роли свадебных генералов, хотя именно в нашу честь и задал пир воевода Репнин, и в нашу честь поднимали кубки с вином и мёдом и провозглашали здравицы. Это были смотрины, чтобы купеческая старшина и строгановские люди поглядели на нас, а потому и нам с князем Мосальским нельзя было оставаться в долгу. На каждую здравицу в нашу честь мы отвечали, благодаря за гостеприимство и щедрость не одного лишь Репнина, но всю землю нижегородскую. Пользуясь памятью князя Скопина, я старался ввернуть в здравицы и застольные разговоры слова о первом нижегородском ополчении, которым командовал нынешний муромский воевода Алябьев. Мосальский тоже в долгу не оставался и говорил даже краснее меня, ибо склонность к этому, видимо, имел, за что я ему было благодарен. Он всё время к месту вспоминал о любви к Отчизне и том, в каком плачевном состоянии она сейчас находится, но при этом ничего не предлагал, предоставляя купцам самим делать выводы.

– Две главы у орла на гербе царском, – говорил Мосальский, – а ныне на Москве семь голов боярских всё решают, да решить не могут никак. Кому продать престол да шапку Мономаха подороже или кого из своих вознести.

– Читывали, – кивали в ответ купеческие старшины, – грамоты от патриарха нашего да из Троицкого монастыря. Всё там описано как ты, князь, говоришь.

– Рвут державу Рюриковичей, – продолжал Мосальский, – на куски, будто тряпицу красную. Свеи с севера подбираются.

– Их царь Василий сам землями одарил, – вступил в разговор один из купцов, – а после обманом решил обещанного не давать. Так в среде нашей, купецкой, не поступают, чести то урон великий.

– За то царь и поплатился, – отрезал Мосальский, – и грехи теперь в Чудовом монастыре замаливает вместе с братом своим – корыстолюбцем Дмитрием. Но свейский король всё шире пасть свою разевает на русские земли. Мало ему Карелы да Новгорода обещанных, мало ему того, что брат его стать царём русским может, дай ему волю он весь север к рукам приберёт. Ямгород, Копорье, Ивангород, Гдов, Ладогу – все эти города уже своими свейский король считает. А теперь и к Пскову подбирается.

– Во Пскове сызнова объявился вор, – напомнил тот же купец, как будто взявшийся говорить от лица всего нижегородского купечества, – требует к себе жёнку свою с сынком.

– И к ним атаман Заруцкий со своими казаками уже спешит, – ответил ему уже я, – чтобы снова длить смуту на земле русской. Будто мало семибоярщины, – я решил пустить этот удачный термин в народ, – так ещё один вор на престол московский залезть желает.

– И как скажешь, княже, – обратился ко мне всё тот же купец, по виду человек довольно среднего достатка, однако с какой-то прямо несгибаемой волей во взгляде, видимо, благодаря этому качеству он и стал голосом всей нижегородской старшины, даже строгановские люди предпочитали помалкивать и слушать его, – будет с того толк?

– Даже если с ним Трубецкой да Ляпунов, рязанский воевода, пойдут, – заявил я, – со всеми стрельцами московского приказа, да теми, что у самого Трубецкого были, не побить им свеев под Псковом.

– Так уж сильны свеи? – усомнился кто-то из строгановских людей, решив-таки нарушить молчание. – Ляхов-то побили, слава Господу, – он широко перекрестился, – так отчего бы и свеев не побить теперь?

– А кто ляхов бил? – напомнил ему, и всем собравшимся я. – Или веришь ты, что Трубецкой с князем Дмитрием Шуйским спасли Москву в Коломенской битве? А были там и свеи да прочая пешая рать наёмная, и они великий урон ляхам учинили и там, и допрежь того под Смоленском и под Клушиным. Без них не побить нам было ляхов, потому и говорю, побьют свеи Заруцкого с его казаками да стрельцов с детьми боярскими.

– А нам как же с теми свеями воевать? – снова вступил со мной в спор нижегородский купец. – Коли они так страшны, так и драться против них нельзя нам, выходит?

– Драться можно против всякого врага, – с нажимом произнёс я, – и бить всякого, но не вот так как Заруцкий, по-казачьи, собраться да и рвануть в поход, а подготовившись да по-умному. Тогда, даст Бог, – перекрестился я, – и победа будет. Но дастся она кровью великой, о том лгать никому не стану.

– Ты говоришь так, будто уже война идёт, – усмехнулся купец, но взгляд его при этом был острым, и глядел он мне прямо в глаза, чего я, признаться, не ожидал, – а ты, княже, уже воевода.

– А ты говоришь так, – не полез в карман за словом я, опередив князя Мосальского, который уже хотел ответить вместо меня, – будто всей старшине нижегородского купечества ты голова.

Несколько мгновений над столом висело молчание, казалось хлопни сейчас кто в ладоши и начнётся безобразная драка, прямо как в кабаке, где сидят не почтенные люди, князья да богатые купцы, но завзятые пьяницы и драчуны. Но тут сам купец, говоривший от лица остальных, рассмеялся. Он хохотал густо и громко, смех его, казалось, можно ломтями нарезать и маслом мазать, и почти сразу же смех его подхватили остальные. Они хохотали, выпуская копившееся почти всю нашу встречу напряжение, достигшее апогея в при последних репликах. Ржали как кони, оплёвывая бороды, даже не утирая слюны, хлопая себя по ляжкам и друг друга по спинам, едва в стол не утыкались носами. Мы с князем Мосальский, конечно, безудержное веселье поддержали куда более сдержано, хотя лично мне это и стоило известных усилий. Репнин хохотал вместе со всеми, не удерживая себя.

– Окоротил тебя князь, Кузьма, – хлопал по плечам говорившего со мной строгановский человек. – Ох, окорот тебе дал.

– На то и князь, – уважительно поддерживал его товарищ Кузьмы по купеческом делу, сидевший от него через стол. – Он самому Жигимонту Польскому окорот давал, чего ему наш Кузьма-мясник.

И тут у меня в голове сложились два и два. Кузьма, нижегородский купец, да ещё и мясник, да это ж Кузьма Минин, тот самый «гражданин Минин» с памятника на Красной площади, чьё имя без князя Пожарского и не упоминали, как мне кажется, никогда.

– И каков же приговор будет купеческого общества? – когда все отсмеялись и сидели малость пристыженные своим поведением, отирая бороды и попивая мёд, чтобы остудить разгорячённое хохотом горло, высказался воевода Репнин.

Он не хуже меня или князя Мосальского чувствовал момент, упустить который нельзя. Сейчас надо брать нижегородских купцов тёпленькими, разгорячённых смехом и пристыженных собственным развязным поведением. И он на правах хозяина дома этим воспользовался.

– Захотим помочь московскому государству, – снова высказался за всех Минин, – так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жён и детей закладывать, бить челом тому, кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником.[1] Вот каков наш приговор. Так ли, товарищи обчество? Так ли, господа строгановские люди?

Кто бы теперь посмел высказаться против? Для этого надо быть сумасшедшим, клиническим идиотом, а таковых среди купеческой старшины Нижнего Новгорода уж точно не было.

[1] С. М. Соловьёв. История России с древнейших времён. Том 8. Глава 8. Окончание междуцарствия. Доподлинный текст обращения Минина неизвестен

Глава восьмая

Совет всея земли

Ни одно дело нельзя начинать, не собрав правительства. Это я твёрдо понимал, опираясь на свой опыт в Литве, где костяком его стали заговорщики, посадившие меня на великокняжеский престол, да и память князя Скопина, который несмотря на страсть к соколиной охоте и сабельной рубке, в юности прочёл немало книг. Об образовании его побеспокоился заменивший князю отца дядюшка Василий Шуйский. Вот и теперь, едва ли не на следующий день после пира у воеводы Репнина, дьяки принялись переписывать составленное прямо там воззвание ко всей земле. Первым сподвижником нашим стал даже не Кузьма Минин, но протопоп Савва, горячо поддержавший идею похода против свеев, чтобы тем не досталась Москва, а с ней и московский престол. С кафедры Спасо-Преображенского собора, где он был настоятелем ещё при Годунове, он зачитывал письмо патриарха Гермогена, которого фактически держали в плену, однако тот каким-то образом умудрялся рассылать письма с призывами ко всему народу русскому не покоряться боярам и не допустить на престол свейского королевича. А после громогласно провозглашал воззвание не просто созвать ополчение и отправить к Москве служилых людей по отечеству и по прибору,[1] но дать денег на сбор настоящего войска, не уступающего силой свейскому, да на вооружение его, да на плату всем служилым людям в нём, чтоб они не разбежались по своим наделам, вотчина да слободам.

Приговор купеческой старшины был жесток, у несогласных решено было отнимать куда больше положенной по приговору «третьей деньги», а упорствующих и вовсе «пускать на поток и разграбление», все доходы их переводя в городскую казну. Конечно же, чтобы большая часть этих денег пошла на нужны ополчения. С латинских купцов, не особенно разбирая какой они веры – католической или лютеранской – народ в своей массе разницы не видел, положили взять вдвое больше, потому что как ни крути, а враг наш был именно латинской веры, потому и платить вражьим единоверцам надо больше нежели православным или даже магометанам. Иноземные купцы, конечно, попытались сопротивляться, даже с коллективной жалобой к воеводе ходили, но тот лишь плечами пожимал и ссылался на приговор, с которым ничего поделать не может. Против всей земли нижегородской Репнин не пошёл бы, даже не будь он заодно с купцами. Поэтому помня о второй части приговора, где говорилось о потоке и разграблении, иноземные торговцы предпочли платить. Хотя кое-кто и закрыл фактории и предпочёл покинуть Нижний Новгород, но большая часть осталась, более того, начали спешно писать на родину, требуя слать побольше денег. Сметливые торговцы понимали, что пушная казна этого года в Москву уже точно не попадёт, а значить продаваться сибирские меха будут именно здесь, и это сулит просто невероятные барыши, которые с лихвой перекроют двойную плату, наложенную местным купечеством на содержание и вооружение ополчения.

Выполнять приговор, конечно же, пришлось Репнину с городовыми стрельцами и казаками, и тут же в воеводскую избу потянулись жалобщики с плачем о самоуправствах и лихоимстве. Дьяки с подьячими и без того заваленные работой теперь и вовсе с ног сбивались, не зная за что хвататься первым. Но постепенно плач утихомирили, нескольких совсем уж зарвавшихся стрельцов выпороли при всём честном народе на лобном месте, повесили одного обнаглевшего голову и посадили на кол выданного городовыми казаками такого же потерявшего берега товарища. После этого плач стал тише да и исполнять приговор всей земли стрельцы с казаками принялись куда более рьяно, но уже без особого лихоимства. Конечно, кое-что из взятого оседало в карманах стрелецких голов и казацких старшин, но без этого, увы, никак не обойтись, надо же служилым людям по прибору что-то в кабаке пропивать или же передавать семьям в слободы, поправлять хозяйство. Так уж заведено и порядок этот не сломать.

На первом же сборе совета всея земли, где присутствовали от купечества Кузьма Минин, от воинских людей Репнин и мы с князем Мосальским, от духовенства протопоп Савва, хотя тот надолго не задержался даже на первой встрече, не желая оставлять собор.

– Моё дело паству окормлять, – высказался он, – в соборе от меня будет более толку, нежели среди мужей ратных да торговых.

И главным вопросом, с обсуждения которого начали первую же встречу, стала, само собой, кандидатуры военного лидера ополчения.

– Нечего тут говорить, – поднялся со своего места князь Мосальский, – есть у нас воевода, который ляха бил так, что они из-под Москвы к самую Варшаву бежали, смазав пятки. Да и там он их побил крепко и Посполитую их державу порушил, да столицу ляшскую взял.

– Одну державу порушил, – тут же возразили ему, а возразить тут было кому, – так и за нашу примется.

– Да вы, люди русские, – усмехнулся я, – и так хорошо справляетесь. Я Смоленск спас, ляхов от самой Москвы отбил, когда заедино с воровскими людьми пришли с самим королём во главе. А как отъехал в Литву по государеву делу, так что же к моему возвращению нашёл на Родине? Царя в монастырь заперли и противу воли его в монахи постригли, хорошо ещё не в поруб загнали. На Москве семибоярщина решает кому шапку Мономаха преподнести да как продать её подороже. На севере свеи город за городом берут себе.

– Свеев тех ты и привёл на русскую землю! – раздался голос, перебивая меня. – И земли ты по сговору с собинным дружком своим Делагарди им отдал!

И ведь не особо и поспоришь. Воевали бы как в той истории, что я в школе учил, с поляками, проблем бы таких сейчас не было. Слава победителя ляхов за мной закрепилась, а вот со шведами всё сложней. Все знают, что я дружен был с генералом Делагарди, который побил и рассеял войско Бутурлина и засел теперь в Твери, переписываясь с Москвой и Стокгольмом. Потому веры мне было куда меньше, чем хотелось бы, и это было главной проблемой, справиться с которой я думал с помощью князя Мосальского. Уважаемый воевода за словом в карман не лез, однако на сей раз спасовал, не зная, что возразить на жестокие, но правдивые слова оппонента.

– Дадим мы тебе войско, князь Михаил, – продолжал тот же голос, явно приободренный нашим молчанием, – а ты его свеям продашь, как продал землю русскую!

– Ты покажись, – предложил я, – или так и будешь дальше с места кричать?

Конечно, кроме нас с князем Мосальским и Кузьмы Минина на собрании присутствовало достаточно служилых людей, ведь именно им тянуть лямку войны и лить кровь за Отечество. И тот, кто возражал нам, не стал скрываться за спинами, а вышел вперёд, гордо встав напротив меня.

– Что же ты, Григорий, среди людей хоронишься? – спросил у него Мосальский. – Вышел бы сразу к нам, а не из толпы кричал.

Память князя Скопина не подвела меня и теперь. Моим противником оказался недавний соратник князь Григорий Борисович Долгоруков, прозванием Роща. Он руководил обороной Троице-Сергиева монастыря, с которой я сбил поляков Сапеги, и как мне подсказали остатки личности Скопина, считал себя обиженным, потому что спасителем святой обители назвали меня, он же получил от царя Василия соболью шубу и золотой кубок. А ведь именно князь Долгоруков полтора года оборонял Троице-Сергиев монастырь, выдержавший и яростные штурмы и долгую попытку взять обитель измором.

– Я со своими людьми стоял, – ответил тот, – потому как с народом я, а не противу него стою.

– Так и я не противу народа стою, – отрезал я. – И ежели б не свеи, долго бы продержался бы в Троице-Сергиевой обители противу ляхов и воровских людей? Долго ли простоял бы Смоленск, коли б не пришёл я со свеями под стены его?

– А теперь со свеями будешь кого воевать? – продолжал вопрошать Долгоруков. – Куда их приведёшь?

– Я с литовскими людьми ляхов бил тем летом,[2] – ответил я. – Теперь же домой вернулся и буду бить свеев, кто бы ими ни командовал. Делагарди теперь мне враг, а с врагом обходиться привык лишь одним образом – бить его всюду, где только могу.

– А коли не ты станешь первым воеводой? – хитро глянул на меня Долгоруков. – Подчинишься иному, ежели Совет всея земли о том приговор даст? Или местничать начнёшь?

– Ещё Грозный в походах на Казань и Астрахань требовал воевать безместно, – нашёлся я с ответом, – и потому ополчению не пристало грязнуть в местнических спорах. Коли не признает меня мир воеводой, пойду туда воевать, куда миром признанный воевода отправит.

– Гладко стелешь, Михаил, – усмехнулся Долгоруков.

– Я от слов своих никогда допрежь не отрекался и впредь не собираюсь, – отрезал я. – Не для того пришёл в Нижний Новгород, чтоб миру и земле всей волю свою навязывать.

Если мои слова и не понравились Долгорукову, он не нашёл, что на них возразить. Однако это не значило, что прения по личности первого воеводы ополчения на этом закончились. Оказалось достаточно тех, кто был против меня, не меньше высказались и за мою кандидатуру. Правда, у противников не было единства, они выдвигали то сами себя, то своих воевод, оставшихся в городах и отправивших на Совет всея земли представителями родичей или просто уважаемых дворян и детей боярский. Среди них было много повидавших войну мужей, помнивших ещё времена Грозного царя, этих убелённых сединами, часто увечных, но всё ещё остающихся в строю воинов слушали очень внимательно, никто не смел перечить им, даже если говорили прямо поперёк мнения общества, противореча его приговорам.

– Молод князь Михаил, – говорил один такой, напомнивший мне воеводу Боброка из мультфильма «Лебеди Непрядвы», – да и дружен был зело со свеями.

– Я крест целовал, что стану сражаться с любым врагом земли русской, – с напором отвечал на такие упрёки я, – кем бы они ни были – свеями ли, ляхами, литвой. Или ты считаешь, я порушить крестоцелование могу?

– Говорят, – поддерживал его другой, не сильно моложе, но как-то пожиже что ли выглядевший, каким-то ехидным, неприятным человеком, который первым говорит редко, а вот из-за спины более сильного высказаться всегда не прочь, – ты, княже, не в обиду тебе будь сказано, в литовской земле из православия вышел, да латинянской веры причастился и во храмы их поганые ходил и молитвы там творил и славил Господа нашего Исуса Христа на латынском языке.

– Кто говорит сие, – резко ответил я, – пускай выйдет и то мне в глаза скажет. Не предавал я веру православную на литовской земле. Наоборот, за неё воевать ляхов пошёл и унию их поганую по всей литовской земле порушил, когда недолго был великим князем.

Кажется, ехидный подпевала моих противников понял, что перегнул палку. За подобное оскорбление можно и ответить, и тогда никакие покровители не спасут. Я – князь из Рюриковичей и имею право защищать свою честь, а распустившего язык мне выдадут, и не будет никакого поединка, чай у нас не Европа и даже не Польша с Литвой. Его сразу на дыбу потянут, чтобы раскаялся да выдал тех, кто подучил его такие слова говорить против русского князя. А коли таких не сыщется, то и повесят изувеченного пытками клеветника или утопят или как их вообще казнят. Сам я этого не знал, а обращаться к памяти князя Скопина лишний раз не хотелось. Она вообще с каждым днём как мне казалось как будто истончалась и всё, что я не успел усвоить растворялось, будто крупинки сахара в кипятке. Потому и не лез в эти закрома лишний раз, насчёт казни клеветников могу и справиться у того же князя Мосальского, уж он просветит.

– Кто ещё считает меня предателем, – продолжил я, понимая, что минута выдалась удачная и надо её использовать по полной, – клятвопреступником и отщепенцем от веры православной, выйди вперёд, покажись мне, чтоб мог я плюнуть тому в глаза.

Ничего удивительного, что никто не вышел.

Пускай в тот раз мне удалось, быть может, кого-то склонить на свою сторону, однако избирать меня старшим воеводой Совет всея земли всё равно не спешил. Дни тянулись за днями, люди спорили, предлагали всё новые и новые кандидатуры, но такой, что бы устроила всех, всё никак не находилось. И споры продолжались, грозя похоронить всю идею ополчения под этими пустопорожними разговорами и местническими спорами.

– Свеи пол-России проглотят, – с досадой говорил я князю Мосальскому после очередного заседания Совета всея земли, на котором снова не было принято ни одного по-настоящему серьёзного решения, – а второй половиной закусят прежде чем мы здесь начнём хотя бы войско собирать.

Оторвавшись от обсуждения очередных кандидатов в первые воеводы, Совет, наконец, приговорил начать созывать ратных людей со всех городов, что готовы ополчаться против семибоярщины (теперь пущенное мной слово уже вполне упоминалось в официальных документах), да собирать посошную рать. А вот о снабжении войска и денежном жаловании договориться уже не сумели.

– Я считал, что ляхи да литва болтать горазды, – вздыхал я, – да убеждаюсь всё сильнее, что и русские люди от них недалеко ушли.

– Всегда у нас царь был, – ответил мне тогда Мосальский, ничуть не меньше моего раздосадованный бесконечной болтовнёй, – и народ ждал, что тот скажет. О чём бы ни уговаривались, на Москву одним глазом поглядывали, что там скажут, не осудят ли самоуправства. А теперь царя нет, и смута великая во всю ширь развернулась. Не ведают люди, что им делать, боязнь их великая берёт, вот и говорят, говорят, говорят, как будто от слов их дело само управиться может.

Тут с ним было не поспорить, мне и самому страшновато было взваливать на плечи ответственность за всю Россию, лишённую царя. А ведь судьба всей земли русской ляжет не только на плечи первого воеводы, что поведёт ополчение к Москве, но и всех в Совете, и легче та ноша не становится от того, что разделена между многими, одинаково тяжко давит она всем на плечи, пригибая в земле.

Однако вскоре события начали развиваться так, что Совету стало не до заседаний. И первым звонком было прибытие в Нижний Новгород келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына.

В школьной программе, как я припоминал, о нём что-то говорилось, но что именно уже точно не могу сказать. И потому его появление на Соборе всея земли стало для меня неожиданностью, вот только на остальных оно произвело неизгладимое впечатление. После говорили, что он едва ли не пешком пришёл из Троице-Сергиева монастыря, однако на самом деле Авраамий приехал в возке и сопровождал его сильный отряд архиерейских детей боярских, многие из них сражались плечом к плечу с монахами во время осады. Чернец в рясе прошёл через собравшихся на очередное пустопорожнее, как мне тогда казалось, заседание Совета словно раскалённый нож сквозь масло. Он никому не кивал и не раздавал благословений, шагал, будто был здесь один, и никого вокруг. Даже на князя Долгорукова, с кем вместе выдерживали все тяготы долгой осады, не взглянул, словно и не ведал, кто это.

– Празднуете! – обратился сразу ко всем чернец. – Тризнолюбствуете! А на Москве бояре продают шапку Мономаха свеям, выторговывают свои тридцать сребреников. Воевода свейский именем Яков вошёл в Кремль, а с ним сила великая. Вся Москва стонет под игом латинянским, какого и при первом воре не было!

Он отлично умел обращаться с аудиторией. Сделал паузу, давая всем собравшимся на Совета, что происходит, и лишь после продолжил:

– Заруцкий-атаман с Маришкой да Ивашкой-ворёнком, – всё тем же хорошо поставленным голосом вещал он, – да с воеводой Трубецким и всеми казаками да стрельцами многими московскими под Псков ушёл, крест целовать третьему уже вору, что в Псковской земле объявился и смуту там наводит превеликую.