Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 39 страниц)

– Ещё говорили ты усищи отрастил, что твой шляхтич, – сказал он. – Тоже врали, поди?

– И усищи были, – усмехнулся я, – да только в Рудне мне их цирюльник сбрил.

– И когда ты только бороду отпустишь, как мужчине положено, – посетовал воевода и ушёл, оставив меня нежиться на перине.

Вот только стелил он мягко, а спать оказалось жестковато.

[1] Съезжая пищаль – ручное огнестрельное оружие с кремневым замком (самопал), используемая кавалеристами (поэтому такая пищаль называется «съезжая»)

Глава вторая

Невеселый смех

Выспался я на самом деле отлично. Привык уже к мягким перинам и теплу даже в такие морозные ночи, как нынешняя. Жёстко мне пришлось на утро, когда воевода Шеин пригласил меня к себе на завтрак. Люди мои ели на поварне, меня же Михаил Борисыч зазвал к себе, чтобы поесть и, конечно же, переговорить спокойно, без лишних глаз и ушей.

Стол был небогатый и необильный, несмотря на позднюю осень. Чувствовалось разорение, постигшее город и окрестности его после полутора лет осады.

– Крепко взялся за нас тогда Жигимонт, – высказался Шеин, приглашая меня к столу, – мало чего в округе осталось, но уж чем богат, тем попотчую. Ты, Миша, поди, к яствам совсем другим привыкнул в литовском княжении. А у нас же всё постно и скудно.

– Благодарствую за хлеб-соль, Михаил Борисыч, – ответил я, не обратив внимания на издёвку. – На литовском княжении недолго я пробыл, да и всё больше спал в шатре и довольствовался походными харчами. Не из одного котла с солдатами едал, конечно, врать не стану, но иной раз и такие разносолы в радость были.

Тут я ничуть не кривил душой, потому что пока торчали под Варшавой питался я не сильно лучше наёмных офицеров, а уж о разносолах речи не было, всё время одно и то же. Стол же у Шеина был пускай и правда постный по скудности, а не из-за благочестия воеводы, однако уж куда получше нежели походное питание, когда свежего ничего нет, и мясо всё вяленое или солёное. А уж хлебе только из печи остаётся лишь мечтать, его в осадном стане ни за какие деньги не достать было.

Мы уселись и отдали должное воеводскому столу, пили гретый квас, по раннему времени даже для пива ещё не приспело, да и оба хотели оставить голову свежей. Тёплое пиво же бьёт куда быстрее и сам не заметишь, как язык заплетаться начнёт. Но вот стол опустел, слуги унесли тарелки, оставив только кувшин с квасом, завёрнутый в тёплую ткань, чтобы подольше не стыл да чашки для него. Вот тут-то мне жёстко и пришлось.

– Я вчера тебя про усы только спросил, – прищурившись, как перед схваткой, спросил у меня Шеин, – а говорят ты в Литве веру латинянскую принял, иначе, бают, тебя бы на престол литовский не усадили.

Вместо ответа я поднялся на ноги и широко перекрестился на красный угол, где стояли иконы Спаса Ярое Око, Богородицы Одигитрии и мучения Меркурия Смоленского.

– Верую во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, – как когда-то перед царём и князем Дмитрием провозгласил я Символ Веры, крестясь в нужных местах. – И во единаго Господа, Исуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рождена, а не сотворена, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек, и нашего ради спасения сшедшаго с небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы вочеловечьшася. Распятаго за ны при Понтийстем Пилате, страдавша и погребенна. И воскресшаго в третии день по писаниих. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же царствию несть конца. И в Духа Святаго, Господа истиннаго и Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, иже со Отцем и Сыном споклоняема и сславима, глаголавшаго пророки. И во едину святую соборную и апостольскую Церковь. Исповедую едино Крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвым. И жизни будущаго века. Аминь.[1]

Сев обратно за стол, добавил:

– Никогда в веру латинянскую и не думал переходить, – сказал я. – Да и на литовской земле православных даже среди шляхты много, несмотря на поганую унию.

– Там у них и православные иные, нежели у нас, – не отставал Шеин.

– То дела поповские, – пожал плечами я, – я в них не силён. К причастию ходил, на службах был, а если не так молился, за то пред Господом мне ответ держать. И никому промеж нас лезть не след, разве только духовного звания особе.

Шеин быть может и хотел бы продолжить, но я ответил ему достаточно ясно, и если он решит настаивать, я могу просто отказаться. Это было уже против вежества.

– Отчего ты решил бросить Литву, – сменил он тему, – разве худо тебе там было?

– Мягко там стелют, – пожал плечами я, – да спать жестковато. Уж больно я на красную тряпку похож был, всяк меня в свою сторону потянуть норовил, чтобы себя прикрыть. Этак и кусок оторвать можно было. Но не только из-за этого решил я уехать. Как дошли до меня слухи, что дядюшку моего в монахи постригли, так и понял – не могу и дальше сидеть на чужом престоле. Русский я и не могу в стороне отсиживаться, покуда такое на Родине творится.

– А на Литве ты что поделывал? – снова резко сменил тему Шеин. – Много про то слухов было, и вроде ты с немчурой сговорился, а то и самим королём Жигимонтом.

– Делал я, Михаил Борисыч, – усмехнулся я, – то, что лучше всего делать имею. Ляха бил. А что не с русскими, а с литвой, так нет в том вины моей, сам ведаешь какая награда мне была за то, что из-под Москвы Жигимонта погнали со всей армией его.

– Ты когда на Литву ехал, – вздохнул Шеин, – седьмой дорогой Смоленск объехал, а ведь я хотел тебя к себе зазвать, поговорить по душам. Быть может, остался бы ты в городе, и всё совсем иначе обернуться могло.

– Со мной полно пленных ляхов да литвы было, – напомнил я, – на них и в съезжих избах да на постоялых дворах волками глядели. А в Смоленске, который такую муку от них принял, могли бы и руку поднять, наплевав на все царёвы грамотки, что у меня с собой были.

– Твоя правда, Миша, – согласился Шеин. – Народ после той осады, от нужды да муки одичал совсем, почитай, все показачились, и стрельцы, и посадские люди. Когда под смертью ходишь каждый день, иначе на жизнь глядишь, проще. Верно ты всё сделал, да всё одно жалко, что не удержал тебя.

– Чего жалеть, – развёл руками я. – Теперь ведь нет Речи Посполитой больше, да и от Польши немец хороший кусок оттяпал. А украины все полыхают огнём. Им там своей грызни хватит надолго, да и крови прольётся ещё много, прежде чем подумают, чтобы в сторону Москвы глянуть.

– Близко к нашим городам полыхают те украины посполитые, – покачал головой Шеин, – как бы и у нас не занялось. Татарва с Крыма, говорят, по первой траве в набег пойдёт, да и ногаи с ними. Больно уж ослабла граница с Диким Полем, а за ним уже Крым.

– До весны ещё время есть, – ответил я. – Нам покуда надо о другом думать. Вести до меня доходили, но ты, Михаил Борисыч, уж верно побольше знаешь. Расскажи мне, что делается на Руси?

– Чёрные дела творятся на Руси, Миша, – вздохнул Шеин. – Прежде думали мы, что смута у нас, а то была только присказка к ней. А вот какая сказка выходит. Сумел ты, Миша, отсрочить падение царя Василия, да только сам он себе правую руку отсёк, когда тебя услал. Никому более не верил при дворе, даже князю Дмитрию, брату своему, но лишь его одного и допускал к уху. А тот и рад стараться. Дворянам денег всё меньше слали, зато в Крым везли богатые поминки. С Карелой и землями вокруг неё, да с Новгородом, что за помощь свою свеи выторговали, всё крутил, вертел, и довертелся до того, что они всё мечом взяли. А после и вовсе постригли царя с братом в монахи против воли их, говорят, патриарх Гермоген того не признаёт, да только старика не слушает никто.

– И кто же теперь правит на Москве? – спросил я. Понимал, что власть того или тех, кто думает, что захватил престол, свергнув царя Василия, не распространяется дальше стен Кремля.

– Бояре думу собрали, – ответил Шеин. – Главным среди них Фёдор Мстиславский, но больше по возрасту и по месту, вот только вряд ли его кто слушает. Всяк на свою сторону тянет, желая побольше получить, да поменьше дать. Вроде в Белгород отправили кой-какую деньгу, да и нам тут перепала малость, тому рады, ведь прежде и этого не давали. Опять же смотр хотят устроить и повести войско на свеев, отнимать у них Новгород и Карельскую землю.

– Побьёт их Делагарди, – уверенно заявил я, – или Горн или кто другой. Свеи солдаты крепкие, а наши стрельцы да дети боярские с ними воевать не умеют толком. Не было прежде у нас такого врага, как свеи с их пехотой и военной наукой из Нижних земель.

– Да не побьёт твой Делагарди никого, – рассмеялся, правда, не очень весело Шеин. – Не будет никого похода на Новгород и в Карельскую землю. Семь голов, а столько бояр заправляет в думе сейчас, даже самый мудрых, завсегда хуже одной, даже поглупее их, справятся. Они там только кричать да посохами стучать горазды, а как до дела доходит, так все друг на друга кивают и никто не хочет на себя взваливать ответственность за судьбу Отчизны.

– А до меня слух даже в Литву доходил, – ответил я, – что уже свейского королевича на московский престол позвать хотят.

– Говорят, – кивнул Шеин, – есть такие. А другие сами в цари метят или сына своего, потому как сами постриг приняли и не могут теперь, несмотря на с самим Грозным свойство, шапку мономахову на себя примерить. Пока царя нет все в цари лезут, – снова рассмеялся он не бог весть какой, да и не очень-то смешной шутке. – Но ежели король свейский решит, что сыну его самое место на московском престоле, тогда Делагарди пойдёт на Москву. И возьмёт её, тут сомнений нет.

– Россия не примет королевича-лютеранина на престоле, – возразил я.

– Новгород уже присягнул ему, как своему князю, – заявил Шеин, – да и королевич обещал принять православие, как только в Москве будет установлена его власть. И, к слову, Миша, ты в дороге был, верно, не знаешь ещё. Карл Шведский помер-таки ещё в октябре, на другой день после поминовения святого Фомы,[2] теперь там Густав, которого уже и молодым волком и даже львом зовут, правит. И сам в цари русские метит в обход брата. Да только из Новгорода доносят, будто ему как царю город присягать отказался, именно потому, что князем выбрали уже королевича Карла. Так что и среди свеев не всё ладно.

– Это пока царь Василий на престоле сидел, – отмахнулся я. – Видел я того Густава, и скажу тебе, Михаил Борисыч, это тот ещё хват. Ежели Делагарди прямо сейчас не готовит войска к походу на Москву, вернув Горна из-под Пскова, то грош мне цена, как воеводе.

– Ты свеев добре знаешь, – согласился Шеин, – а побить их сумеешь, как ляхов?

Мне кажется весь этот допрос он затеял ради того, чтобы узнать у меня ответ. Другие вопросы его не интересовали вовсе.

– Не знаю, Михаил Борисыч, – честно ответил я. – Ляхи сильны конницей, пускай и таранной, но с ними сладить можно. Свеи же воюют пехотой да нарядом, совсем иначе, нежели те, с кем прежде нам драться приходилось. Переучиваться придётся, а это будет стоить крови, очень большой крови.

– Но прежде ты никому не проигрывал, Миша, – напомнил Шеин. – Даже когда совсем худо было умел вывернуть всё так, чтобы победа за тобой осталась.

– Под Москвой, – снова откровенно поделился с ним я, – коли б не козни князя Дмитрия, да не предательство Трубецкого с его стрельцами, могли бы и не выстоять в гуляй-городе. Больно уж скверно для нас та битва оборачивалась.

– А ведь Заруцкий с Маринкой не успокоились, – вспомнил Шеин. – Сейчас в Коломне сидят, и оттуда в Москву шлют подмётные письма, что-де пащенок Маринкин и есть царь, и надобно ему престол отдать.

– И что же? – поинтересовался я. – Есть ли среди бояр те, кто и в это готов поверить и отдать шапку Мономаха воровскому сынку?

– А как же не быть, – в третий раз невесело рассмеялся Шеин, – есть конечно. Заруцкий на Дон за помощью людей шлёт, и оттуда прийти могут, потому как жалования давно не видали, а Заруцкий наобещать может златые горы, лишь бы на помощь к нему пришли. Да и в Москве у него есть сторонники.

– О ком ты, Михаил Борисыч, речь ведёшь? – тут же поинтересовался я.

– Не жалуют нынче на Москве князя Трубецкого, – ответил он. – Всем он боярской думе плох. И у калужского вора в боярах ходил, и с ляхами до самой Москвы дошёл, а после стал обласкан более других царём Василием. Так что есть кому поддержать Заруцкого и Маринку с её сынком.

– За Трубецким стрельцы пойдут, – согласился я. – У него не один приказ был при калужском воре, а с Заруцким казаки. Да и сколько бы ни было казаков у Заруцкого, стрельцов за Трубецким побольше будет, и они за ним пойдут. После Коломенской битвы уж точно. И тогда боярам в Москве ничего не остается кроме как открыть ворота Делагарди.

– Мыслишь, Заруцкий с Трубецким не справятся со свеями? – подёргал себя за бороду Шеин.

– Нет, – решительно ответил я. – Не справиться казакам и стрельцам со свеями. Делагарди знает, как мы воюем, а Трубецкой с Заруцким не ведает, как воюет он. Это будет бой зрячего со слепцами.

– Ну а ты, Миша, – вот на самом деле вопрос, ради которого всё затевалось, – что делать станешь? Куда подашься теперь? Как думаешь спасать Отчизну сызнова?

И вот на него-то ответа у меня не то, что не было, я просто думать не знал с чего начинать. Это прежде всё было ясно, служить царю, какой бы он ни был и спасать Отечество от ляхов. Теперь же царя нет, всяк рвёт Россию будто ту самую красную тряпку, чтобы урвать себе кусок побольше да пожирней. И что мне делать теперь, я решительно не представлял. Насколько помню историю, в Нижнем Новгороде должно начать собираться ополчение, но оно вроде второе и было ещё первое, которое возглавляли Заруцкий, Трубецкой и Прокопий Ляпунов, убитый казаками на войскового круге. Но они-то воевали вроде засевших в Москве ляхов, а как всё будет сейчас я даже не представлял себе. Поэтому и не было у меня ответа на вопросы Михаила Борисыча.

– Пока в Суздаль мне надо, – невпопад ответил я. – Хоть одним глазком на моих глянуть, их ведь туда под опеку князя Ивана-Пуговки услал царь Василий. А как гляну на родных, да помолюсь в Богородице-Рождественском соборе, быть может, Господь наставит меня.

– До Суздаля путь неблизкий, – покачал головой Шени. – Ехать-то не прямоезжей дорогой придётся, она через Москву идёт, с юга город объезжать. А там Коломна и казаки Заруцкого.

– Не попустит Господь, – развёл руками я, – проскочу, а там видно будет.

– Знай, Миша, – решительно заявил Шеин, – Смоленск за тебя стоять будет, покуда я тут воеводой. Много дать не смогу, но отряд снаряжу с тобой до Суздаля.

– Не нужен мне большой отряд, – отмахнулся я. – Задержит только. Мы по-татарски отриконь проскочим, так оно вернее будет.

– Может, оно и вернее, – вздохнул Шеин, – да только не лежит душа у меня отпускать тебя, Миша. Оставался бы ты в Смоленске. Кинем клич, соберём своё войско да двинем к Москве, порядок наводить. Кое-кто у меня имеется на Москве, не последний человек, что может поддержать нас.

– Быть может, – мрачно ответил я, – многого я не ведаю, да только знаю точно, сейчас нельзя так делать.

– Но отчего же, – почти взмолился Шеин, кажется свято веривший в мою счастливую звезду на поле брани. – Ведь можно теперь же собирать людей, и по весне идти к Москве, быть может, соединиться с Трубецким – у него стрельцы, и с Ляпуновыми – Захарий с Рязанью под твоим началом Жигимонта бивал уже, он пойдёт за тобой.

Да, так можно было поступить, быть может, это было бы разумнее всего, однако тогда я превращался бы просто в одного и участников кровавой драмы под названием Смута, таким же точно как Заруцкий, Трубецкой или Ляпуновы, не важно, что Захарий, что Прокопий. А такой судьбы я для себя не хотел.

– Не время ещё, – высказался я.

– А когда ж твоё время настанет? – резко спросил у меня Шеин, и в голосе его я услышал неприязнь, прямо как в самом начале нашего разговора, когда он про веру у меня спрашивал.

– Исус мог исцелить Лазаря, – вместо прямого ответа напомнил я воеводе, – но он пришёл к нему, чтобы сказать: «Встань и иди».

Тут лицо смоленского воеводы вытянулось. Шеин долго глядел на меня, словно отец на выросшего сына, впервые признавая его таким же взрослым, как и он сам.

Я же думал, что мысль эта принадлежала не мне, но князю Скопину – истинному сыну жестокого семнадцатого века.

[1] Как и в книге «Скопа Московская» по понятным причинам приведён исходный, дониконовский, текст Символа Веры

[2] Поминовение святого Фомы 19 октября

Глава третья

По зову сердца

На Шуйскую-Смоленскую икону Божией Матери,[1] помолившись, мы покинули Смоленск. До этого отправиться в путь мешали проливные дожди, из-за них мы застряли в городе почти на неделю. После, наконец, начались первые заморозки и дороги стали вполне проходимы, однако я подождал ещё, чтобы застать тот самый день в Смоленске и нормально помолиться, а не искать часовню. Быть может, это взыграли остатки личности князя Скопина, сам-то я прежде не был религиозен, хотя и крещён в младенчестве, как обычно стараниями верующей бабушки. Однако противиться своим желаниям не стал, один день не особенно решает, и с лёгкой душой распрощался с воеводой Шеиным.

– Помогай тебе Господь, – напутствовал меня Шеин. – Надеюсь, в Суздале тебя вразумят.

Я кивнул ему, ничего не говоря, мы уже попрощались и оставлять за собой последнее слово не хотелось. Отряд отправился дальше навстречу встающему из-за горизонта, но уже почти совсем не греющему солнцу.

Дорога до Суздаля прошла спокойно. Вблизи к Москве, несмотря на рассказанное Шеиным, даже шиши не лютовали, или же опасались связываться с пускай и немногочисленным, но хорошо вооружённым отрядом. Мы ехали прямо как казаки, со съезжими пищалями, саблями и при пистолетах. Всё оружие на виду и дотянуться до него можно в считанные мгновения. Попытайся напасть на нас разбойники даже вдвое большим числом мы прежде огненным боем бы их проредили так, что количество сровнялось, прежде чем дошло бы до стали. Так что, наверное, даже сильные шайки бандитов, промышляющих на большой дороге и разбойных казаков обходили нас стороной. Опять же при нас никакого товара в обозе нет, так что взять можно только трофей с тел да с коней, а такой прибыток крови пролитой может и не стоить. Особенно если в бою большая часть шайки поляжет.

Ночевали в знакомых по дороге в Литву съезжих избах и на постоялых дворах. Принимали нас ласково, видели, что деньга водится, а потому и горячее пиво и сбитень всегда находились и закуски самолучшие. Обмануть и обсчитать то и дело норовили, но с Зенбулатовым, как говорится, где сядешь, там и слезешь. Однажды он даже за нож взялся, когда особенно ушлый владелец постоялого двора сильно недодал ему.

– Ай, татарва, – хитро подмигнул он Зенбулатову, – Аллах твой не выдаст, свинья не съест. Ты ж с хозяина своего, поди, тож копеечку имеешь, так поделись со мной православным.

Тут Алферия, что называется, задело за живое. Не был он достаточно ревностен в вере, и как уже говорил я, часто в урочное для намаза время поворачивался лицом к востоку и шептал беззвучно молитвы, однако и в церковь ходил, и исповедовался, и причастие принимал. Татарин распахнул на груди кафтан и извлёк из-под нательной рубахи серебряный крестик на гайтане. А после стремительным движением выдернул левой рукой из поясных ножен короткий нож и всадил его столешницу, разделявшую его и хитрого хозяина постоялого двора. Да так ловко, что клинок вошёл меж растопыренных пальцев. Обоим ясно было, захоти Зенбулатов и легко отсёк бы любой из пальцев или же проткнул ладонь, оставив навсегда правую руку хозяина постоялого двора изуродованной, разом обратив его в немощного калеку.

– Ишь какой… – только и просипел тот, тут же найдя деньги на сдачу, лишь бы бешеный крещёный татарин поскорее убрался.

Дорогой лишь одно было приключение, и то в большой деревне Подол, принадлежавшей Данилову монастырю. Близ него совсем молодой ещё князь Скопин бил воровских людей Ивана Болотникова на реке Пахре. Теперь же, когда подъезжали к селу, наш отряд остановили не монастырские ратники и даже не казаки, но удивительно смотревшиеся в своём платье иноземцы. Предводительствовал ими молодой человек с густой бородой и широкой улыбкой на дружелюбном лице. Правда, внешность его меня ничуть не обманывала, слишком уж хорошо помнил я фельдкапитана ландскнехтов Аламара, тоже молодого и со смешным носом-картошкой, но душегубца первостатейного, отлично показавшего себя в войне с Жигимонтом.

– Тино Колладо, к вашим услугам, – поклонился он. Акцента его в немецкой речи я не узнал.

Стоявший рядом толмач в рясе, но судя по юному лицу и жиденьким усам и бороде, послушник, тут же перевёл.

– Передай ему, – ответил Зенбулатов, – что князь Скопин-Шуйский в селе остановиться желает на ночь. А после путь продолжит.

– А куда держит путь князь? – поинтересовался улыбчивый ландскнехт.

Я подъехал к Зенбулатову и велел сказать, что побеседуем на постоялом дворе, как и положено, а не у рогатки при въезде в село.

– А прошу извинения у вашей светлости князя, – снова поклонился мне наёмник, – однако не имею возможности допустить вас в село, потому что без подорожной не велено никого пускать.

– И о подорожной побеседуете с князем на постоялом дворе, – ответил уже без моей подсказки Зенбулатов.

Драться с нами, пытаясь не пустить отряд в село, наёмник по имени Тино Колладо явно не горел желанием. Мы не были похожи на голодранцев, готовых обобрать всё на своём пути, однако выглядели достаточно опасными, чтобы связываться с нами. Побить может и побьёшь, но крови это будет стоить немало, а прибытку никакого. К тому же обходились мы с ним вежливо и агрессии прямо не проявляли.

– Грегорио, – велел он тощему малому в лёгкой кирасе, – оставайся с камарадой[2] здесь, а на постоялый двор пришли Михаэля с его людьми.

Десятник Грегорио, а судя по количеству людей в его камараде это был десяток, отправил одного куда-то в село. Говорил он на незнакомом ни мне ни князю Скопину языке, хотя как мне показалось это был испанский.

Мы проехали следом за пешим командиром наёмников и толмачом-послушником к постоялому двору. Там я велел Зенбулатову устраиваться, а сам уселся с Тино Колладо за лучший стол.

– Ты ступай, – бросил монашку, – я и без тебя с немцем поговорить смогу.

Тот послушно и как мне показалось с облегчением кивнул и поспешил покинуть постоялый двор.

– Вы говорите по-немецки, князь? – тут же поинтересовался у меня Тино Колладо, прежде чем послушник успел отойти от нашего стола.

– Свободно, – кивнул я. – Вы командуете ландскнехтами в этом селе?

– Имею несчастье, – ответил он. – Ношу чин альфереза,[3] что-то вроде вашего сотенного головы, только руковожу полусотней отборных негодяев со всей Испании.

– Далеко вас занесло от родного порога, – покачал головой я.

– Об этом целый роман можно написать, – усмехнулся Тино Колладо, – выйдет получше и поинтересней, чем у Сервантеса.

– И кому вы служите на русской земле? – поинтересовался я.

– Уже и сам не знаю, – честно признался он. – Прежде служили московскому царю, но я так и не понял какому именно. После сражения под Москвой, где нас славно побили, и от нашего полка остались рожки да ножки, а наниматели наши смазали пятки маслом и сбежали к себе в Польшу, нас взял под опеку генерал Делагарди. Вот только мои парни не захотели служить еретику, и наотрез отказались от его предложения. Денег на обратный путь у нас не было, и пришлось оставаться здесь. При монастыре мы всегда сыты и даже деньги иногда перепадают, всё же попы люди хотя и прижимистые, но достаточно умны, чтобы понимать, солдат служит не за харчи, а за серебро. Мы охраняем сёла, принадлежащие монастырю, и копим деньги на обратную дорогу. Правда, уже добрая треть моих парней перешла в вашу веру и переженились на местных девицах, но всё же, думаю, нам удастся покинуть ваши земли. Я скучаю по Кастилии, как и многие из моих людей, здешний климат нам не подходит. Люди болеют от холода и сырости.

– А о какой подорожной вы толковали? – удивился я. – Раз служите монастырю и не ведаете даже, кто теперь царь на Москве?

– Да любая бумага хороша была бы, – развёл руками командир наёмников. – Ими монах-толмач ведает, он бы и сказал, можно вас пускать или нет.

Выходит, я верно поступил, спровадив послушника. Однако теперь стоит ждать гостей из монастыря, вот только быть может не надо дожидаться их, а просто уехать раньше. Пока я не готов вести беседы ни с кем, так что лучше как можно скорее покинуть Подол.

– Вы не станете задерживать нас, – осторожно поинтересовался я у командира наёмников, – несмотря на отсутствие подорожной?

– Я же говорил, – усмехнулся он, в бороде сверкнули крепкие белые зубы, – бумагами занимаются люди из монастыря. Да и если уж вы вошли в село, так лучше вас поскорее спровадить.

Подол мы покинули на следующее утро ещё до света. Здесь с ушлым хозяином постоялого двора Зенбулатов даже ругаться не стал, потому что я загодя велел ему платить сколько сказано, лишь бы поскорее покинуть село.

В Павлове чьи жители сперва поклонились второму вору, но после одумались и помогали моему войску в деле у села Дубова, мы провели ночь спокойно. Тут меня знали, ведь многие ходили с нами воевать Сапегу под Троице-Сергиев монастырь, поэтому даже на постоялом дворе денег не взяли. Хозяин его был так рад принимать у себя спасителя монастыря, что готов был растрезвонить об этом на всю округу, и лишь мой приказ не делать этого остановил его. Он был обижен, когда я покинул его постоялый двор ранним утром, даже не позавтракав. Правда, Зенбулатов не преминул набить перемётные сумы едва ли не всех коней снедью, которой задарили нас жители Павлова во главе с тем же хозяином постоялого двора.

Дальше проехали без остановок до самого Сельца, что на окраине Суздаля. Там и заночевали в съезжей избе. Собственно, вокруг неё-то то Сельцо и выросло, больше походя не на село, а на слободу, где жили и работали люди едва ли не всех обслуживающих путников профессий. Шорники, кузнецы-подковники (как оказалось утром оба они были татарами, хотя Зенбулатов в одном заподозрил цыгана), колёсники. Все без кого порой не обойтись в дороге никак. Даже банька с гулящими девками была, на что намекнул Зенбулатову хозяин постоялого двора, предложив подобрать для меня девицу самолучшую. За что едва не схлопотал от татарина по мордам.

Мне до всего этого не было дела. Я едва мог усидеть на месте. До родных было так близко, рукой подать, но ворота Покровского монастыря, где спрятал их князь Иван-Пуговка, о чьей судьбе не знал ни Сапега в Литве, ни Шеин в Смоленске, были закрыты на ночь, и увидеться с матерью и женой, а ещё и с дитём своим, которого и не видал-то никогда прежде, я смогу только завтра.

Стоит ли говорить, что ночью не смог сомкнуть глаз и промаялся до первого света. А как только солнце начало подниматься из-за горизонта, тут же велел Зенбулатову собираться. Однако эмоции не полностью поглотили меня, я помнил и о деле. Мне нужно не только увидеться с родными, впервые подержать на руках ребёнка, но и очень хотелось бы узнать, что сталось с третьим из братьев Шуйских, князем Иваном, прозванным Пуговкой. Друзьями мы с ним не были, конечно, но смерти я ему не желал да и такой союзник мне бы пригодился.

Едва колокола пробили заутреню, как мы уже были перед воротами монастыря. Я едва сам не кинулся колотить в них, однако вовремя спохватился. Да и Зенбулатов отправил человека, чтобы переговорил с привратницей. Та отвечала через окошко в крепких воротах, разговор их не затянулся, и прежде чем мой дворянин вернулся к отряду ворота отворились.

– Внутрь сказали пустят только князя, – сообщил дворянин, говоривший с привратницей, – нам велено снаружи ожидать.

– Возвращайтесь в Сельцо, – велел я Зенбулатову. – Жди меня, как вернусь, расскажешь, какие вести люди принесли.

Очень надеюсь, что отправленные на разведку в город мои дворяне узнают где сейчас князь Иван Пуговка, да и вообще побольше разузнают обо всём, что происходит в Москве и ближних окрестностях. Всё же здесь народ побольше может знать, нежели в Смоленске.

Оставив коня на попечении старого деда-конюха, я прошёл следом за встречавшей уже меня монахиней с лицом суровой святой с византийских икон. Проводила она меня в небольшую горницу, где инокини, послушницы и простые трудницы встречались с родными и близкими, если у них было такое желание. Не сказав ни слова, монахиня с суровым лицом вышла, оставив меня одного. Правда, в одиночестве я пробыл недолго. Ещё до того как колокола пробили первый час[1] в горницу вошли моя жена вместе с мамой и пожилой монахиней, которая, скорее всего, была игуменьей.

Я встал и поклонился им, но взгляд мой был прикован к завёрнутому одеяло свёртку, что держала на руках Александра.

– Подойди же, князь, – первой нарушила молчание игуменья, – погляди на дитя своё.

Я увидел на лице жены печаль и не мог понять откуда она. Когда игуменья заговорила со мной, Александра как будто вздрогнула и ребёнок у неё на руках заворочался, почувствовав её страх.

Больного родила что ли, тут же пронеслось в голове. Я уже и сам не рад был, что приехал, оставаться в неведении иногда проще. Но теперь уже отступать некуда, как в бою, надо идти вперёд. Как на гусарские хоругви под Варшавой. И я прошёл разделявшие наш четыре шага и сперва посмотрел на свёрток, а после чуть дрогнувшей рукой принял его у Александры. Супруга моя отвернула край одеяла и на меня тут же уставились два внимательных глаза. Глаза моего ребёнка. И тут я понял, чего стеснялась и чего боялась Александра. Даже в таком малом возрасте, в каком пребывало моё дитя, нельзя было перепутать – это была девочка.

– Девица значит, – произнёс я. – Девка у нас, Александра.

Жена едва не отшатнулась от меня, страх на её лице живо напомнил мне о первой моей встрече с нею после того как я оказался в теле умершего (а может и нет) князя Скопина.

– Коза мелкая, – кажется, с такой любовью я не говорил ни о ком. – Козочка наша, Александра.

– Так ты… – голос у Александры перехватило. – Ты не сердишься, Скопушка? Что девицу тебе родила, а не сына-наследника…

Наверное, она хотела сказала что-то вроде «…как Васятка был», но то ли горло снова перехватило, то ли сил не нашлось на горькие слова. Да оно и к лучшему.

– За что мне сердиться на тебя, Александра, – с той же нежностью, что и дочери, сказал я ей, – ведь дочка, что благая весть для ратного человека. Раз не сын родился, значит, войне конец скоро. Во время войны сыновей чаще Господь посылает, чтобы заместо убитых мужей да братьев были.