Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 39 страниц)

– Все ли признают в этом человеке вора, – поднялся со своего места Пожарский, – что выдавал себя за царевича Дмитрий Иоанновича, умершего в Угличе, называя себя беззаконно царём?

– Признаю, – первым выдал Роща Долгоруков, желая откреститься от службы самозванцу, – ибо был им обманут и только злокознием воровского атамана Заруцкого принужден был служить ему. Его вместе с князем Хованским, Фёдором Иванычем, пытался выдать ополчению из-за чего пострадал пулею в плечо.

– Признаю, – поддержал его князь Хованский Большой, бывший с нами на встрече после сражения под Торжком, – сей человек после битвы под Торжком выдавал себя за царя Дмитрия Иоанновича, требовал, чтобы мы крест ему целовали как законному государю.

– Признаю, – высказался Иван Шереметев, командовавший тогда нашим эскортом из конных копейщиков, – был сей человек на той встрече и беззаконно себя царём звал.

– Простите меня, люди православные, – повалился тут на колени сам Псковский вор, – попутал меня нечистый, – он несколько раз перекрестил, поняв, где помянул врага рода людского, – в монастырь… На Соловки… Только не казните смертию… Не царь я никакой, не царевич Димитрий Иоаннович, монах я беглый, Исидор, ножовщиком в Великом Новгороде был, а после…

– Довольно, – махнул рукой Пожарский, – я его тоже признаю, и довольно уже на сегодня самовидцев для этого вора. В поруб его, а там уж собор решит судьбу воровскую его.

Продолжавшего кричать, плакать и молиться беглого монаха Исидора утащили всё те же псковские дворяне. Поруб для него быстро отыщется, уж с этим в Кремле проблем нет. Князь Хованский же сел рядом со старшим родичем, где ему было самое место.

– Теперь же, – снова взял слово князь Пожарский, – надобно выслушать послов короля польского.

Если краткая исповедь и печальный, но закономерный финал Псковского вора ни у кого не вызвали особых эмоций, то эти слова буквально взорвали большой придел Успенского собора.

– Гнать их в шею! – орал всё тот же Мстиславский.

– Плетьми их гнать! – не отставал от него Трубецкой, только не глава Стрелецкого приказа, а старший родич его боярин Андрей Васильевич.

– Нечего слушать их собацкое гавканье! – надрывался мой старый знакомец князь Воротынский, до сих пор отводивший глаза, видя меня.

– Нельзя гнать послов короля польского! – перекрыл их всех командным голосом князь Пожарский. – Раз приехали к нам, надобно выслушать, а уж после, коли всем миром решим, так и погнать!

Такое решение устроило всех, и представители городов и земств, расселись по местам, поправляя одежду и как бы ненароком вытирая заплёванные от крика бороды.

Я давно уже не видал ясновельможных панов, однако наверное даже среди виднейших магнатов и шляхты эти двое смотрелись бы достаточно представительно. С первым я был неплохо знаком, пускай и заочно, лично нам встретиться на поле боя так и не довелось. Богато разодетого шляхтича с усами и густой бородой представили как Александра Госевского. Он в своё время отказался признать мою власть как великого князя литовского и сражался на стороне Сигизмунда, теперь же занимал должность референдария при короле, земель же всех лишился после того, как на Варшавском сейме была разорвана уния и все владения не пожелавших присягнуть мне, как великому князю литовскому, отошли казне княжества. Вторым же был некий Константин Плихта, каштелян сохачевский, человек явно богатый и оттого весьма и весьма спесивый.

– Maiestas Sua Sigismundus Tertius Dei gratia rex Poloniae, magnus dux Russiae, Masouiae, Samogitiae, Liuoniaeque etc. necnon Suecorum, Gothorum, Vandalorumque haereditarius rex,[2] – как по бумажке без запинки отчеканил Плихта, – заявляет права своего сына и наследника, принца Владислава на престол московский, – продолжал он всё также на латыни, но я привычно уже ловил слова дьяка, переводившего слово в слово, успевая за каждым, так что напрягаться не стоило, – и претендует на объединение, сиречь конфедерацию через унию с Речью Посполитой, дабы быть всему русскому народу под единой рукой христианского монарха.

Лихо загнул Сигизмунд, как будто и не было поражения под Смоленском и после в Коломенском, да и нет у него проблем с отделившейся Литвой, с Пруссией, что встаёт на ноги, как королевство, и есть у него деньги и войско, чтобы завтра же пойти великим походом прямо на Москву, устанавливать свою власть.

– Могли бы мы, – поднялся со своего места Пожарский, чтобы ответить полякам на правах главы собора, – ответить вам и королю вашему столь непотребно, сколь непотребны слова его. Однако же мы, люди русские, во храме Божьем непотребств не изрекаем, а посему отвечу вам так, паны польские, и думаю весь собор поддержит меня. Любите вы, паны ляхи, говорить словесами древних людей, особливо ромеев с латинянами да греков, вот словами греков и отвечу я вам и королю вашему Жигимонту. Придите и возьмите, коли так лаком для вас престол московский и шапка Мономахова.

Снова поднялся крик, несмотря на слова Пожарского, поляков и их короля осыпали оскорблениями, едва ли не площадной бранью, и опускались до неё вполне вроде приличный люди вроде Мстиславского, Шереметева или того же Воротынского. Показно не обратив на их слова внимания, оба поляка, не поклонившись, демонстративно недели на головы шапки и вышли из храма.

– В цепи их! – вопил Шереметев. – Схватить и в поруб! Во храме Божьем шапки нацепили, пёсьи дети!

– А не ты ли, Фёдор Иваныч, – осадил его как самого рьяного архимандрит Варлаам, – словами своими Господа не сильней оскорбил нежели ляхи те? Они лишь нам с вами, собор, показали, чего сто́им мы, коли во храме Господнем такими словами аки псы лаемся. Верно князь Дмитрий не стал на них хулу возводить, да вы не удержались, собор, за то тяжкая епитимья вам положена! Нонешний день до вечера в посте провести, а ночь в молитве и размышлении о низости своей пред Господом.

Эти слова завершили первый день Земского собора. После такой гневной отповеди и епитимьи, на самом деле, не слишком-то и тяжкой, продолжать заседание было как-то неловко. Князь Пожарский, выглядевший отчего-то тоже слегка пристыженным, хотя ему-то как нечего было стыдиться, он вёл себя лучше большинства, объявил о завершении собора.

Собраться на новое мы должны были завтра в полдень, поэтому у меня образовалось достаточно много времени, чтобы встретиться кое с кем и серьёзно переговорить. Сперва я решил, что нужно возобновить-таки знакомство с Воротынским. Слишком уж князь замазался во всей этой смутной истории, да и раз глаза отводит, значит, надавить на него будет не так и сложно.

[1]Выражение кондратий хватил возникло от имени Кондратия Булавина (ок. 1660 – 1708 гг.), предводителя известного Булавинского восстания 1707 – 1709 годов. В самом начале восстания, Булавин вместе с группой лихих казаков напал на большой отряд полковника Юрия Долгорукова, солдаты которого, как и сам полковник, славились особой жестокостью. Царские войска были на голову разбиты, а сам полковник казнен путем обезглавливания. Нападение Булавина было столь отчаянным и разгромным для правительственных сил, что, дескать, это событие и послужило причиной возникновения фразеологизма «Кондратий хватил», который означал – «пришел конец»

[2] Его величествоСигизмунд Третий, Божьей милостью король Польский, Великий князь Русский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский и прочий, а также наследный король Шведов, Готов и Венедов (лат.) – полный титул польского короля после событий книг «Скопа Московская» и на «На литовской земле»

* * *

Зенбулатов не слишком удивился, когда мы вместе моего имения в Белом городе, отправились в усадьбу к Воротынскому. Пускай меня эта дорога слишком радовала, ничем хорошим для меня встречи с князем в последние два раза не заканчивались, однако проехать её нужно. В третий раз, как в сказке, и тогда, быть может, будет мне удача.

Князь встретил меня настороженно, однако без неприязни. Я спешился у него во дворе и он сам провёл меня в светлую горницу. Не ту просторную, где гуляли на крестины сына его, другую, поменьше, и поудобнее для разговора. На стол поставили сбитень, пиво да заедки, но от всего мы оба отказались, потому что нарушать наложенную настоятелем Успенского собора не хотел ни я ни Воротынский.

– О здоровье крестника моего Алексея спросить хотел первым делом, – сказал я, как только слуги вышли из горницы, унеся питьё с заедками.

– Слава Господу здоров Алёша, – ответил Воротынский. – Успел я его из Москвы вывезти вместе с Марьей, не изведали они глада великого.

– И за то слава Господу, – кивнул я. – Уже и невесту, поди, ему присматриваешь.

– Да пока одним глазом только, – усмехнулся Воротынский.

– Завтра, Иван Михалыч, – не стал долго ходить вокруг да около я, – царей выкликать станут. Ты за кого голос свой отдашь?

– Хочешь, чтоб за тебя кричал, – прищурился князь, вопросительных интонаций в его голосе не было и тени.

– Хочу, – кивнул я. – А ты видишь кого другого на престоле?

– Думаю, скоро ко мне в гости Иван Никитич Романов пожалует, – усмехнулся Воротынский, – а то и сам Филарет. Он ведь после кончины Гермогена вроде как нареченный патриарх. А коли сына его, Михаила, царём собор выберет, так точно ему быть патриархом.

Тут он заронил мне в голову одну мысль, и я постарался запомнить его слова. Быть может, с моим бывшим царственным дядюшкой можно поступить гораздо грамотней, нежели просто законопатить на Соловки. Вот брату его Дмитрию там самое место, пускай в посте и молитве поразмыслит о том, как жил и где ошибся в мирской жизни.

– Михаил может устроить всех, – кивнул я, – да только будет ли он сильным царём? Хочешь Романовых на шею отечеству посадить? У меня-то родни только два монаха да супруга с матерью. А уж у Романовых-то найдутся родичи, которым место получше надобно. Счёты сводить, наверное, не станут, но уж посадить повыше кого из своих обязательно посадят.

– Так а кто лучше них-то будет? – повёл разговор Воротынский. – Трубецкой, Дмитрий Тимофеич, в спасители отечества рвётся. Дважды ведь спас, сперва при царе Василии, когда от ляхов перебежал под Коломенским, а после уже в ополчении. Чем не царь-воевода, не хуже тебя, Михаил, мнит себя. Голицыны Василия Васильича в цари выкликать станут, Гедеминовичи ведь. Как и Куракины с Мстиславскими. Да даже за ворёнка поди кричать станут, а ну как он и в самом деле царя сын. Это ведь тот, кого с собора нынче в поруб увели вор, прежний-то хоть один, мог и настоящим быть, стало быть, и сын его законный царевич. Он ведь как и Михаил Романов многих устроит, потому как никого за ним нет, кроме тех, кто поддержит его на соборе, и они-то станут при нём первейшими боярами с властью превеликой в руках.

– Коли у нас на трон сядет воровской сын, – решительно заявил я, – так можно позабыть об ополчении и всём, что сделали мы. Не будет мира у нас, потому как ни Густав Адольф Свейский, ни Жигимонт Польский такого решения собора не примут, и как сил поднакопят снова войной пойдут, чтоб за престол московский побороться.

– Это я понимаю, – кивнул Воротынский, – и ты, Михаил, но есть те, кому будет хорошо при ворёнке, а на остальное плевать.

Такие и рвали родину на куски ещё при Годунове, когда тот по болезни и из-за неурожаев и голода не смог держать всех как прежде в кулаке. А уж сыну его и вовсе горло каблуком раздавили, правда, даже князь Скопин толком не знал кто, хотя в этом деле точно замешаны были князья Василий Голицын и убитый невесть кем в прошлом году Василий Мосальский по прозванью Рубец. Они же готовы были Россию продать тому, кто даст побольше, что Сигизмунду, что Густаву Адольфу, лишь бы самим было вольготно и для мошны прибыльно. Именно в такими боролось ополчение, и если выйдет так, что они победят, то все наши победы, вся пролитая кровь оказались зряшными. И уж этого-то я допустить никак не мог.

– У меня дочь родилась меньше чем через год после Алёши, – выложил я на стол последний свой козырь. Спорить о том, кто лучший из кандидатов на московский престол можно хоть до ночи хоть до завтрашнего собора, и всё без результата, потому что друг друга мы ни за что не переубедим, а потому надо менять тактику. – Романовы ведь тебе уж точно породниться не предлагали.

Продолжать не стал намерено, давая Воротынскому самому прикинуть каково это будет женить своего сына на царёвой дочке. Будут ли у меня ещё дети бог весть, хотя я и молод, и супруга моя тоже, однако и быть царёвым шурином всегда неплохо, что показала история того же Бориса Годунова.

На этом я распрощался с Воротынским, и уехал к себе в имение в Белом городе. Но прежде чем отправиться в домовую часовенку, отбывать епитимью архимандрита Варлаама, я отправил дворянина в Чудов монастырь. Быть может, мне повезёт и не придётся слать людей по дороге на Соловки.

Как оказалось, мне повезло. Ехать на Соловки отдельным отрядом детей боярских никто не спешил, потому что путь долгий и трудный, особенно по разорённому смутой краю, кишащему разбойниками и просто шишами. Из Москвы в Соловецкий монастырь собирались большие обозы, к одному из таких и собирался присоединиться отряд отобранных князем Пожарским детей боярских. Да только сборы те дело долгое, поэтому иноки Василий с Дмитрием ещё сидели в Чудовом монастыре.

Свергнутого царя привезли ко мне поздним вечером, как некогда Граню Бутурлина. Интересно, какова была его судьба, я ведь даже не удосужился поинтересоваться ею у Ивана Фёдоровича Хованского, привезшего в Москву Псковского вора. Интересно, ему на голову мешок надевали, хоть, наверное, обошлись монашеским клобуком, его можно не хуже мешка натянуть так, чтобы никто и днём лица не увидал не то, что в вечерних сумерках.

– И чего же тебе надобно, Михайло? – поинтересовался у меня Василий.

Он был не из тех людей, кто ждёт, когда ему дадут слово, брал сам, легко перехватывая нить разговора и подчиняя её своим интересам. Даже когда за него болтал Дмитрий, у того-то язык куда лучше подвешен, всегда последнее слово оставалось за старшим братом и главой всей семьи. А уж семью Василий и до восшествия на престол держал в кулаке.

– Узнать желательно ли тебе, дядюшка, не царём русским стать, – ответил я, – но патриархом. Знаешь ведь, поди, что приказал нам всем долго жить Гермоген, так что нет нынче патриарха на Руси.

– Мыслишь ты, Михайло, сам в цари попасть, а меня патриархом тогда назначить, – прищурился Василий, – ибо я теперь чернец и шапка Мономаха не по моей голове.

Я знал, что сейчас он про себя прикидывает как ему лучше быть. На Соловках, конечно, будет трудно да только и оттуда выбраться можно, а уж раз так, они с Дмитрием сумеют, люди достаточно умные, чтобы и на духовной ниве стяжать себе достаточно благ и подняться высоко. Ведь Шуйские же, пускай и опальные, но пострадавшие за Русь. Оно ведь сейчас и в Москве хорошо все помнят каким было правление моего дядюшку, с тех же Соловков или даже из Кирилло-Белозёрской обители, несмотря на все беды, постигшие те края в Смуту, оно выглядит уже не таким и скверным. Просто не повезло царю – бояре, как водится, дурные попались, он, верно, порядок навести хотел, вот его и свергли и в монахи против воли постригли. Да только на то, чтобы пройти тот же путь, каким воспользовался Фёдор Никитич Романов, он же воровской патриарх и митрополит Ростовский Филарет, у Василия просто времени нет. Фёдор постригся в монахи ещё довольно молодым человеком, Василию же лет достаточно и потрясения Смуты вряд ли сказались на его здоровье наилучшим образом.

– Мыслю, Василий, – кивнул я, – потому как не могу более сидеть в стороне да глядеть, как Русь святую на куски рвут, как красную тряпку.

– На литовской земле выучился, – кивнул в ответ больше самому себе Василий, – а тут, значит, пришёл науку в жизнь воплощать. Ловко это у тебя вышло.

– Так ведь сам ты, Василий, – напомнил ему я, – в Литву меня отправил.

– После вернуть хотел, – вскинулся дядюшка, – да только не отвечал ты на мои письма. Ни одно не вернулось из Литвы.

Надо ли говорить, что ни единого письма из Москвы я не получал, магнаты вроде Сапеги с Острожским и Радзивиллами ограждали меня ото всех новостей с родины. Да и сам я не хотел о том, что дома происходит, ничего знать покуда не поговорил с Густавом Адольфом на коронации Сигизмунда Прусского. Ничего об этом говорить Василию не стал, ни к чему оправдываться перед ним.

– Как бы то ни было, – пожал я вместо этого плечами, – а теперь если ты мне поможешь, то быть тебе сперва митрополитом где-нибудь в Твери или Туле, где место есть, а там и до патриаршества недалеко.

– А взамен ты хочешь, чтобы я поддержал тебя, – снова кивнул больше самому себе Василий.

– Не ты, – возразил я, – но остальные наши родичи. Для них ты, пускай и в опале и в монастырь заперт, всё ещё старший в роду. Разошли письма, чтоб не прятались родичи и свояки наши как мыши под веником, чтоб в Москву ехали, и кричали меня в цари. Поможешь в этом, и я сделаю тебя патриархом, потому как человек ты достаточно мудрый и с таким великим государством как Россия поможешь мне управиться.

Это была не совсем уж откровенная лесть, ведь я считал своего дядюшку достаточно разумным человеком, который мог бы стать не самым дурным царём, вроде того же Годунова, если бы иногда имел больше силы воли. Особенно в отношении брата своего тогда ещё князя Дмитрия. Их ведь в монахи вместе постригли, в то время как младшего брата Ивана-Пуговку никто толком и искать не стал. Никому он не был нужен в отличие от двух старших братьев.

– А кем же Дмитрию тогда быть? – задал вопрос, которого я ждал, Василий.

– Иноком Соловецкого монастыря, – жёстко произнёс в ответ я, – потому как там ему самое место. Пускай сидит в соседней келье со схимником Стефаном да думает о жизни своей и о том, как он прожил её, и как ему грехи свои тяжкие перед отчизной отмолить.

Ничего не стал мне возражать на это дядюшка, наверное, и сам много думал о своём брате, и о том чего стоили свергнутому царю его наущения, которым он внимал и верил. Ведь достаточно умён мой дядюшка, чтобы понимать, на чьих плечах лежит известная доля вины за его свержение и насильственный постриг.

Конечно же, Василий не ответил мне сразу, попросил вернуть его обитель, чтобы там в тиши и покое обдумать всё. Но я знал, очень скоро ко всем Шуйским, какие ни остались в России, и к своякам нашим, и к тем, кто хоть чем-то должен ему, полетят письма от «инока Василия из Великой Лавры» с призывом ехать в Москву и поднимать свой голос за родича Михаила Скопина-Шуйского, когда того в цари выкликать станут.

* * *

Если первый день Земского собора был громким, то следующий, когда начали выкликать претендентов в цари, ославился просто невероятным ором. Представители разных претендентов вопили во всё горло, казалось, вот-вот голос сорвут, иные из князей с боярами и сам были не прочь проорать как следует, оплёвывая бороду. Они доказывали друг другу достоинства тех или иных людей, кичились местом, припоминали заслуги рода или самого претендента. Тут же хулили противников напропалую, вытаскивая самые неприглядные факты, иногда закапываясь чуть ли не в прошлые столетья, во времена Иванов Великого и Грозного, а то и пораньше, когда царства-то ещё не было, а лишь Великое княжество Владимирское и Московское. Тащили такое грязное бельё, что только диву даёшься, подобного даже в самой «жёлтой прессе» в моё время не печатали, а тут в Успенском соборе при всём честном народе, да при духовных лицах поминали такое, что и вспомнить стыдно, не то что пересказывать. Однако даже архимандрит Варлаам, остановивший вчера перебранку и отец Авраамий молчали, потому что сейчас бояре да дворяне с князьями не просто лаялись, но вспоминали деяния, которыми стоит гордиться или которых нужно стыдиться, определяя через них место рода того или иного кандидата в цари, что влияло в итоге на выбор.

Мне повезло, выкликать меня в цари взялся воевода Шеин. Несмотря на то, что род его был не слишком знатен, и с теми же Шереметевыми ему было не тягаться, задумай они местничать, не говоря уж о самых захудалых княжеских родах, вроде того же Пожарского, вот только как и я, Шеин был овеян славой едва ли не победителя поляков. Ведь Смоленск, где он был воеводой, держался в одиночку против всей королевской армии Сигизмунда Польского, несмотря на чудовищные жертвы и голод, охвативший город после первой зимы. Никто не посмел перебить его, когда он в ответ на предложение Пожарского выкликать в цари «людей шапки Мономаховой и престола московского достойных», поднялся со своего места и выкликнул меня.

– Нету лучше на всей Руси святой человека, – высказался Шеин, – кто бы мог стать нам царём.

– Князем литовским уже побывал, – тут же влез со своего места Куракин, – так теперь в цари метит.

– А что дурного в том? – спросил у него Шеин. Здесь на Земском соборе он вполне мог поспорить с князем из Гедиминовичей, хотя Шеины могли похвастаться лишь столбовым дворянством. – Поднаторел Михаил не только в военных делах, но и в том как людьми да землёй править. Тем лучше из него царь выйдет для всей Святой Руси.

И снова понеслась круговерть криков, оплёванных бород, размахиваний посохами. Мне она не была интересна. Все упрёки в мой адрес, все оскорбления и обвинения слышал я не уже не по первому кругу. Со времён первых заседаний Совета всея земли, когда меня выдвигали в большие воеводы ополчения и после, когда я требовал денег на ратников с долгими списами, конных копейщиков, пищальников и конных самопальщиков. Не говоря уж о новых лафетах и крепких передках для пушек конной артиллерии.

Всё решится вовсе не здесь, в Успенском соборе, но в перерывах между заседаниями Земского собора. И вот к этим-то перерывам, долгим встречам по вечерам, зачастую заканчивающимся ближе к полуночи, я и готовился. Здесь же только присутствовал, обдумывая, кому ещё нанести визит, а кого, наоборот, ждать в гости.

Постепенно в соборе сложились две больших не то партии не то коалиции. Одна поддерживала меня, туда входили в основном воеводы, с кем вместе я ещё с ляхами воевал, и кто под моим началом бил шведов в ополчении. Возглавлял её смоленский воевода Михаил Шеин, на его место куда лучше подошёл бы князь Пожарский, однако тот руководил собором и ни на чью сторону не становился. Кроме Шеина в нашу коалицию входили оба Хованских, потому что Иван Фёдорович, опальный псковский воевода, старался во всём слушать старшего родича, Хованского Большого, прозваньем Бал. С ними был и вернувшийся ненадолго с Окского рубежа князь Лопата Пожарский, хотя он редко появлялся на заседаниях, предпочитая проводить больше времени со своими товарищами по выборному полку конных копейщиков. Дельные советы перед всеми вечерними переговорами мне давал, само собой, князь Литвинов-Мосальский, весьма искушённый в таких делах, подсказывавший как с кем себя вести, кого есть шансы склонить на свою сторону, а кто приходит лишь как прознатчик от наших противников. Клушинские ветераны князья Мезецкий и Голицын почти не воевали со шведами, однако их слово было достаточно веским и я был рад, что оба остались верны мне, несмотря ни на что. Тверской воевода князь Барятинский тоже поддержал меня, хотя этому я был удивлён, однако во время нашей вечерней беседы, когда он приехал ко мне в имение в Белом городе, держался князь всё время скованно и как будто стыдился своего малого участия в войне со шведами. Теперь-то, когда Густав Адольф был пленён и даже отпущен, ему стало ясно сколько же чести для себя и всего рода своего он мог получить, но не получил, потому что засомневался и отказался ехать в ополчение, предпочтя воевать лишь окрестностях своего города. Не худший стимул для того, чтобы поддержать меня. Из меньших воевод меня поддерживали муромский воевода Алябьев, до сих пор командовавший конными самопальщиками, владимирский воевода Измайлов и, конечно же, князь Репнин, нижегородский воевода, который когда-то высказывался, что не поддержит меня, коли кто надумает меня в цари выкликать.

– То когда было, – натянуто усмехнулся он в ответ на мой полушутливый упрёк, – я ведь не знал тебя совсем, Михаил. Думал, говоря по чести, ты просто ещё один воевода, а какой из воеводы царь? Русь Святая не ополчение и не войско, им так запросто не поправишь, как войско водишь.

Тут с ним было сложно поспорить, однако причины его перемены было, скорее всего, иные. Вот только допытываться не стал, если сам не захотел сразу сказать, зачем жилы тянуть, и без того союзник не из самых крепких. Оттолкнуть Репнина лишними расспросами я точно не хотел.

Противниками моими вполне предсказуемо были Шереметевы, выступавшие единым фронтом, Куракины, примкнувшие к ним ещё в Ярославле на первых заседаниях Совета всея земли, Долгорукие во главе с вологодским воеводой Рощей Долгоруким, при всякой возможности щеголявшим своей раной, полученной от Псковского вора, когда они вместе с Хованским и Трубецким пытались схватить того и привезти в ополчение. Конечно же, и Трубецкие оба были моими противниками, причём князь Дмитрий Тимофеевич, не запятнавший себя участием в Семибоярщине, сам хотел сесть на престол и нашлись те, кто выкликнул его в цари. И конечно же ядром этой коалиции были Романовы, сам Михаил вместе с матерью покинул Москву почти сразу как они вышли из Кремля, уехав куда-то в Кострому, но здесь остались Иван Никитич Романов, формально глава всего рода, и митрополит Филарет, который последовательно отказывался называться даже нареченным патриархом, раз нет царя в России и патриарха у церкви тоже не должно быть, примерно так он говорил всем, кто пытался его звать патриархом.

И бороться с ними было очень сложно, потому что несмотря на постриг Филарет имел весьма и весьма серьёзный политический вес и слово его стоило дорого. Он настаивал, что сын его ещё молод, не успел переведаться ни с ворами, ни с ляхами, ни со свеями, а потому как царь природный и дальний родственник Рюриковичей через первую жену Грозного, будет наилучшим царём для всей Святой Руси. Иного и желать не стоит. А что опыта мало, так то дело наживное, и верные, умные соратники да советники при царе всегда бывали. Взять того же Грозного, он ведь в три года всего государем всея Руси и великим князем Московским стал, а уж к семнадцатому лету себя царём, равным немецкому да крымскому, нарёк.

Ему возражали, защищая меня, припоминая всё, что сделал я для отечества, начиная с войны против второго вора, а после с ляхами да свеями. На всё у Филарета с Куракиными и Шереметевыми находился ответ, а против него приводили возражение Литвинов-Мосальский или Репнин. И так крутилось всё без конца, будто мельницы мололи слова вместо муки.

Я же по большей части помалкивал, давая возможность высказываться своим сторонникам. Раз Михаила Романова здесь нет и сам он за себя не может слова сказать, то и мне лучше не высовываться лишний раз. Потому что все разговоры я вёл долгими вечерами, когда с князем Литвиновым-Мосальским, когда же с гостями в своём имении или же в домах тех бояр и князей, к кому ездил в гости сам, засиживаясь порой за полночь.

К примеру я много времени провёл в гостях к Прокопия Ляпунова. Рязанский воевода не примкнул ни к одной стороне, едва ли не демонстративно дистанцируясь и от меня и от Романовых. И конечно же к нему-то первым делом я и наведался, прямо на следующий вечер после разговора со свергнутым с престола дядюшкой.

– Отчего же ты, Прокопий, в стороне решил отсидеться? – напрямик спросил у него я.

Вечер был поздний, и не хотелось мне долгие разговоры разводить. У Ляпунова не было своего дома в Москве, однако в Белом городе после разорения свободных дворов осталось предостаточно, и никто не был против, что один из них занял Прокопий с рязанскими людьми. Вот только располагался тот дом далековато от моего имения, полчаса на коне, а если по ночной тьме, так и того больше. А мне бы ещё поспать сегодня хотелось.

– Да нельзя же мне, – неподдельно удивился моему вопросу Ляпунов. – Ты, Михаил, сам мою грамоту, где я тебя царём называл, изорвал, а посланцев моих вовсе по первости в железо забил и хотел в Москву отправить, да после смилостивился и вернул их мне. Брат мой меньшой твоего дядюшку Василия за руки держал, когда его в монахи постригали, а до того ногой двери в царёвы палаты отворял. Не могу я после такого открыто поддержать тебя. Но и Мишу Романова не стану, сколько бы ни ходил ко мне Филарет.

Последние слова Ляпунов сказал явно не просто так. Значит, митрополит и кандидат в патриархи активно агитирует рязанского воеводу отдать свой голос за Михаила Романова. Да только Ляпунову, каким бы тот ни был изменником прежде, я верил, а тот верил мне, потому и не спешил открыто поддерживать. Это сказалось бы на моей репутации не лучшим образом, о чём мне бы самому подумать прежде чем вопросы неудобные Ляпунову задавать. Однако сказанного не воротишь, да и вроде бы Прокопия не сильно раздосадовал мой тон и мои слова.

– А если ты после нашей встречи, – предложил я, – согласишься на уговоры Филарета. Он ведь приедет к тебе завтра же.

– Поддамся, – кивнул Ляпунов, – а дальше как быть-то?

– А когда начнётся выбор и каждый голос свой за того или иного претендента отдавать станет, – ответил я, – ты свой за меня скажи.

Это станет ударом по Романовым, ведь если рязанский воевода переменил мнение, кто угодно может поступить точно также. И тогда уже сами Романовы друг на друга косо смотреть станут. Тем более что повод к этому у них был ещё не один, но узнал я о нём позже.

– Так оно и можно, – задумался Ляпунов, но больше ничего не сказал.

На том мы и расстались. Я и правда хотел ещё поспать хоть немного, и поспешил к себе. Вот только в постель лечь в ту ночь мне пришлось куда позже чем я думал.

* * *

Он поджидал меня в горнице, сидя без света, будто тать. Конечно, меня заранее предупредили, что в доме чужой, ведь прокрасться ко мне, словно какой-то ниндзя, он бы точно не смог. Не то чтобы молод был да и телом обилен, как и положено настоящему боярину.

– Не зажигай лучины, Михаил, – предупредил он меня, когда я вошёл в тёмную горницу, – не надо нам света. После ежели спросят, мы друг друга не видали и ложью то не будет.

Умно. Оба знали, с кем говорят, однако совершенно не кривя душой и я, и мой гость, могли ответить кому угодно, хоть попу на исповеди, что не видели сегодня друг друга. Поэтому обошлись лишь именами, не упоминая фамилий и титулов.

– С чем пришёл ты ко мне, Иван? – спросил я у гостя, усаживаясь за стол напротив него и стараясь подавить предательский зевок. Спать хотелось просто смертельно.