Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 39 страниц)

Генерал Горн был обескуражен. Он считал, что хорошо знает московитов, все их сильные и слабые стороны. Однако он не предполагал, что те сумеют после нескольких часов перестрелки, выстоять против мощной кавалерийской атаки. Пускай шведские рейтары и даже кирасиры уступали польским крылатым гусарам, однако тех никогда не было много, основную часть составляла лёгкая конница, вроде тех же московитских дворян, только существенно лучше вооружённая. И всё же им далеко было до рейтар с их отменной выучкой. А выходило, что московитские пикинеры, первых из них учил ещё Кристер Зомме, всё ещё не восстановившийся после ранений, полученных два года назад, и не принявший участия в этом походе, держались против рейтар. Каким чудом – этого генерал Горн взять в толк не мог. О чём честно сообщил его величеству.

– От тебя, Эверт, – в сердцах выдал король, – никакого толку нет. Надо было оставить тебя оборонять лагерь, Книпхаузен бы мне здесь пригодился больше.

Горн был до глубины души уязвлён словами короля, однако как честный вояка не мог не признать его правоты. Быть может, его величеству стоило бы прислушаться к советам генерала Книпхаузена. Но говорить ничего подобного Горн, конечно же, не стал. Он был честным, но отнюдь не недалёким воякой.

Собравшись у знамени кирасиры готовы были снова ринуться в бой, однако их остановил командир полка, седоусый капитан подъехал к временному командиру кирасирского эскадрона и велел тому придержать своих людей.

– Я кину вперёд рейтар, – добавил он, – пускай как следует разомнут строй московитов караколем, а после ударят кирасиры.

В этом был толк и пускай командир полка вовсе не должен был ничего объяснять простому лейтенанту, однако между рейтарами и кирасирами в самом полку отношения строились весьма запутанные. Так что временный командир кирасир кивнул капитану и вернулся к своим людям.

– Ждём, – сказал он стоявшим рядом офицерам и те передали команду дальше. – Сейчас рейтары позабавятся с этим медведем, а после мы приколем его.

Остготландские рейтары бросили коней в атаку на московитскую пехоту, закрутив жестокую пляску караколя.

[1] Пики на кавалерию! (исп.)

* * *

Я оторвался от окуляра зрительной трубы. Дальше смотреть на то, как держится на передовых позициях наша пехота, сил просто не осталось. Я просчитался, недооценил своих ратников, пикинеров и пищальников нового строя. Они держались под напором врага, перекрывая путь к атаке нашей же собственной коннице. Я отправлял на передовую, к редутам и валам всё новые и новые роты пикинеров и пищальников. Те, кто вышел из боя, переводили дыхание и готовились вступить в него снова. Их я слал в редуты, чтобы сменить дравшихся там уже который час стрельцов. В аду крови, стали и порохового дыма наша пехота держалась, несмотря ни на что. И это стало моим самым большим просчётом, который вполне может стоить сегодня победы. Просто потому что мне негде применить кавалерию, и почти половина войска стоит без дела, пока другая отчаянно дерётся и гибнет.

– Где-то да порвётся, – заявил князь Пожарский, глядя то на поле боя, то на небо, – вот туда и надо будет бить.

Я и сам не видел тактики лучше, поэтому кивнул в ответ. Отправил завоеводчика к Лопате Пожарскому, чтобы его конные копейщики были готовы ударить в любой момент. А в том, что где-то вскоре порвётся-таки и им придётся бить, я ничуть не сомневался. Весь план сражения летел в тартарары, значит, надо прямо на ходу выдумывать новый. Чем я и занялся.

– Конным самопальщикам найти свежих коней, – велел я, прикидывая, что ещё можно сделать, – хоть на поле боя ловите, но через полчаса у Алябьева должны быть свежие лошади. Хотя бы чтоб заменить захромавших и совсем выбившихся из сил.

Кони у самопальщиков хуже рейтарских, да и приморены сильно после всех их скачек по полю боя. Но сейчас они снова нужны мне. Вот только надо ещё немного подождать.

– Чего ждать-то, Михаил? – кажется последнюю фразу я произнёс вслух, и удивлённый Пожарский задал мне вопрос.

– Когда до свейского короля дойдёт весть и разгроме его обоза, – ответил я. – Вот тогда и придёт время действовать.

Конечно, в это время мы должны были драться со шведами уже за линией редутов, но раз пехота держится, несмотря на все атаки вражеской кавалерии и штурмы укреплений, придётся рисковать. Выбора мне в этот раз не оставили собственные ратники, показав себя слишком хорошо, чего я, к стыду своему, никак не учёл.

* * *

Они налетели на тыл врага, словно вихрь. По широкой дуге обойдя фланг, миновав укрепления, которыми Книпхаузен обнёс Медное, они ринулись к селу со стороны реки Тверцы. Лёгкие всадники поместной конницы и татары прошли речным берегом, и обрушились на село откуда не ждали. И вновь, как на Кичке, от стремительного поражения, шведов спас полковник Лапси.

Оставшись в тылу, он не стал садиться в седло, командовал прямо с походного стула. Однако его слушались командиры пехотных полков, потрёпанных при штурме передовых московитских крепостей, а непосредственным исполнителем воли Лапси стал Ганс Георг фон Арним-Бойценбург, который всему длинному именованию предпочитал родовую фамилию Арним. Он был капитаном в полку наёмных мушкетёров, которыми командовал Лапси, и полковник ему полностью доверял. Когда налетели московиты, именно Арним взял командование полком на себя и сумел отразить, пускай и с потерями, первый натиск врага.

– Эти дикари действовали также, как на той речке, – рапортовал он после схватки полковнику. – Пускали стрелы, пытаясь размягчить наш строй, но прорваться не смогли. Слишком плотный огонь мушкетёров.

– Это только разминка, Арним, – покачал большой головой Лапси. – Разведка – не более того. Настоящего удара московиты ещё не нанесли. Они его только готовят.

Шведский полковник достаточно хорошо изучил врага, и оказался прав. Ляпунов не рассчитывал на быстрый успех. Проведя своих людей вместе с татарами берегом Тверцы, он не думал сходу взять вражеский стан, помнил бой с отступающим русским манером Мансфельдом, и понимал, что враг у него упорный, которого легко не сломить и уж точно вокруг пальца не обвести. Особенно после того, что проделал Пожарский со своей конной ратью.

– Почему тут сидим? – недовольно спрашивал у него татарский мурза Еникей по прозвищу Собака, которым он весьма гордился, говоря, что дано оно за преданность. – Зачем так долго? Булай уже саблю кровью напоил, а мы тут сидим, в камышах.

– Тебя, Собака-мурза, – глянул на него Ляпунов, – мне Скопин-мурза как пса отдал, вот и слушай меня как пёс. Хороший пёс знает, когда нужно лаять, а когда пасть закрытой держать да зуб точить.

– Смотри, Ляпун-мурза, – обиделся не на прозвище, а на обращение, Еникей, – как бы на тебя тот зуб не пришёлся.

– Обломаешь, – прямо бросил ему Ляпунов, отлично знавший как вести себя с союзными татарами. Покажешь им слабость, они тебе тут же на шею усядутся и ноги свесят.

Собака Еникей скрипнул кривыми, давно почерневшими зубами, но продолжать свару не решился.

На свейский стан налетели меньше половину людей Ляпунова, да и поместных среди них было не так уж много, в основном татары того самого Булая-мурзы. Они обстреляли врага из луков и пистолей, но без особого успеха. Зато свеи теперь выстроились для отражения атаки и Ляпунов мог рассмотреть их через зрительную трубу.

– Приличную силу оставили в стане, – сказал он больше самому себе, но и с татарским мурзой надо было делиться впечатлением. Пускай тот и не самый приятный человек вот только воевать умеет, и в том деле, что поручил Ляпунову князь Скопин, разбирается получше рязанского воеводы. – Видать, пораненных и просто усталых после штурма наших укреплений оставили в Медном, оборонять стан и обоз.

– На тот берег уйти надо, – заявил мурза, – в слободу. Видишь, там воинов нет почти, всем сюда бежать велели. А там обоз свейского хана! Всё его добро! Свеи думают, что охраняют его на этом берегу, на том мало воинов оставили.

– А кони перейдут Тверцу здесь? – усомнился Ляпунов, которому идея атаковать оставшийся почти без защиты обоз понравилась.

– А надо по-татарски, – растянул рот в широкой ухмылке Собака-мурза, отчего лицо его стало ещё уродливей, хотя казалось куда уж дальше. – Слезть с сёдел и за гриву коня держаться. Конь такую переплывёт, и всадник с ним. Татарин переплывёт, а урус, – задумался Еникей, – без брони только, чтоб как татарин быть, тогда переплыть может.

Рязанский воевода в очередной раз посетовал про себя, что нет с ним верного брата Захария, которого можно было отправить с самыми лёгкими всадниками из поместных на тот берег вместе с татарами Еникея. Сам же Прокопий решил остаться на этом берегу и вместе с Булаем и дальше атаковать свейский стан, чтобы враг и не думал смотреть на другой берег Тверцы, покуда совсем поздно не станет.

Раз брата не было под рукой, пришлось кликнуть Фёдора Сунбулова, верного дворянина, с которым Ляпунов ещё от Болотникова к царю Василию перебежал. Был Сунбулов, конечно, хуже брата, не так всецело доверял ему Прокопий Ляпунов, да только более положиться не на кого, ведь человек нужен не только верный, но и среди рязанских людей известный, кто за собой хотя бы часть их поведёт.

– Бери самый лёгких из детей боярских, – велел ему воевода, – и отправляйся с собакиными татарами на тот берег. Жгите всё, чтоб дыма и огня побольше.

– Там, говорят, самого свейского короля обоз, – удивился Сунбулов, – есть что взять людишкам-то.

– Я не велю обоз тот палить, – осадил его Ляпунов. – В слободе найдётся, что по ветру пустить, а сам обоз – ваш, сколько успеете, уносите. Но остальное, тоже жгите, такой приказ у нас от воеводы.

Сунбулов не был рад такому приказу, потому что куда лучше вдумчиво грабить обоз после победы. Да только будет ли ещё та победа, бог весть, а тут обоз, да не абы какой, а королевский, уже в тебя в руках, да и делиться придётся с одними лишь татарами. Может, не так и дурно выходит.

Отобрав в отряд самых легко вооружённых детей боярских, у кого и шапки бумажной не нашлось, а из оружия одни только сабли, Сунбулов отправился к Еникею-мурзе, чтобы вместе с ним и его татарами броситься в воды Тверцы. Ляпунов же взяв остальных, куда лучше вооружённых, двинулся на помощь Булаю и тем рязанцам, что дрались сейчас со свеями вместе с татарским мурзой.

– Чёртовы московиты снова изводят нас своим караколем со стрелами вместо пуль, – заявил Лапси Книпхаузену, когда генерал лично приехал проверить, что творится в Медном. – Люди держатся, но если нас продолжат обстреливать в том же темпе, я уже за них не ручаюсь. Шотландцы Лесли и финны понесли большие потери при штурме, среди них много раненных, которых поставили в строй. Иным хватает и московитских стрел. Передай его величеству, что нам тут хватит одного эскадрона рейтар, чтобы сдержать врага.

– Я просил рейтар, – покачал головой Книпхаузен, – когда его величество с Горном отправлялись вперёд. Мне отказали тогда, а уж сейчас, когда бой у московитских редутов продолжается, точно ни одного кавалериста не дадут. Только повторят, что надо справляться своими силами.

– А где эти свои силы брать, – вспылил обычно спокойный как та самая скала, которую он напоминал всем телом, Лапси, – когда пушек нет, все на поле, конницы нет – вся на поле. А у нас только два полубатальона пикинеров и мушкетёры из разбитых полков. Кем драться прикажешь, Додо?

Они были одни в просторной комнате богатого дома, откуда командовал Лапси, и полковник вполне мог обратиться к старому боевому товарищу просто по имени.

– Теми, кто есть, Лапси, – мрачно ответил Книпхаузен, – других солдат у нас с тобой нет.

И тут в комнату ворвался вестовой, принесший воистину чёрные вести.

* * *

Ох и разгулялись же они в слободе! Прямо во всю ширь что русской православной, что татарской басурманской души. Защищала королевский обоз на этом берегу лишь полурота мушкетёров, немногим больше пятидесяти человек. Все они были солдаты опытные, бывалые, однако их оказалось слишком мало против объединённого отряда Сунбулова и Еникея-мурзы. Татары вместе со всадниками поместной конницы налетели на успевших выстроиться у многочисленных возов, телег и фургонов королевского обоза, мушкетёров. С ними вместе вставали те из обозников, кто знал с какой стороны за пику браться и как из мушкета стрелять. Все отлично знали о незавидной участи пленников, и даже самым робким хватало одного вида татар, несущихся со знакомым диким волчьим воем.

Но даже с обслугой мушкетёров было слишком мало. Они успели только дать слитный залп, стоивший жизней многим нападавшим, однако остальных потери не остановили, лишь распалив жажду крови. Почти никто из поместных и татар не стрелял из луков, даже из пистолей пальнули в самый упор, когда до врага были меньше лошадиного крупа. И тут же ударили в сабли – и полилась на землю кровь.

Мушкетёры отбивались прикладами и шпагами. Обозные тем оружием, что было у них. Но сдержать натиск дикой орды, налетевшей на них, они не смогли. Всё было кончено за считанные минуты. Всех мушкетёров перебили, да и обслуге досталось. Теперь самые жадные до крови татары гоняли их, подкалывая короткими пиками или саблями, а то и просто хлеща от души нагайками. Им никто не мешал, пока развлекаются, другим больше достанется добра из королевского обоза. А уж взять там было что.

– Хватай только рухлядь! – напоминал Сунбулов. – Всё равно всего не утащим!

Сам он пересел на одного из королевских кровных жеребцов, что остались по обозе. Наверное, на нём Густав Адольф в Тверь, а то и прямо в Москву въехать хотел, теперь же отличный конь достался рязанскому дворянину. Взял он себе и кое-что из королевской одежды, припрятав в сумах, притороченных в седлу мерина, на котором Сунбулов ездил прежде, и пару пистолей в богато расшитых жемчугом ольстрах, и ещё прихватил всякого. Еникей-мурза тоже не обидел себя, и гарцевал на столь же хорошем жеребце, как и Сунбулов, а на чалму себе пустил отрез китайского шёлка, которым обмотал голову.

– Воевода, – подъехал к Сунбулову один из его доверенных дворян его, человек небогатый, а потому верный, – тут наши, православные, есть. В драку за свеев не полезли. Что с ними делать-то?

– Тащи сюда, – велел Сунбулов.

Их было с десяток – все явно дворяне и дети боярские, одеты небогато, но у всех какие-никакие, а брони есть и оружие доброе.

– У них и кони были, – добавил тот же рязанский дворянин, – да только мы их себе прибрали.

– Верно, – кивнул Сунбулов, – нам нужней будут.

Он прогарцевал мимо стоявших в ряд дворян, оглядел их, но знакомых никого не нашёл.

– Кто такие будете? – спросил у них Сунбулов.

– Новгородские, – мрачно ответил один из них. – Кроме этого, – указал он на стоявшего чуть поодаль от остальных дворянина. – Это не наш, его с нами из Великого Новгорода отправили, чтоб там народу глаза не мозолил.

– Смутьяны вы и крамольники, – припечатал Сунбулов, – как и все в Новгороде. Недаром вас ещё Грозный карал. Теперь вот к свеям перекинулись.

– То дело воеводское, – отмахнулся тот же новгородец, – а наше дело городу служить.

– Вот то-то и оно, что городу! – распалял себя Сунбулов. – А не Руси Святой! Забирай их себе, Еникей-мурза, – махнул он татарину, – пущай до Крыма пешком прогуляются. По дороге подумают, каково оно на вкус предательство.

Татары тут же накинулись на новгородских дворян, словно только и ждали сигнала. Они срывали с них брони, отнимали сабли, и едва ли не голых, вязали верёвками. Те пытались отбиваться, но врагов было слишком много, они взяли числом и повязали всех без потерь. Разве что кому зубы повыбили, да то и не потери вовсе.

Сунбулов подъехал к тому, на кого указали, как не на новгородца и спросил у него кто таков будет.

– Василий Бутурлин я, – ответил тот, – Граней прозываюсь. В ополчении родич мой служит у князя Скопина.

– Много о тебе слыхал, – кивнул Сунбулов, – и вроде даже вместе ляха воевали в позатом годе. Поедешь с нами в стан, к князю Скопину, он твою судьбу и решит. Только брони сымай, саблю только можешь оставить.

– Чтоб меня тут же какой татарин подколол, – усмехнулся Бутурлин, – или ты сам из пистоли приголубил. Ищи дурака.

– Сам дурак, – не обиделся Сунбулов. – Мы тут без брода в Тверцу ныряем, хочешь плыви за конём в панцире, авось Господь не попустит гибели твоей, Граня.

Бутурлин не нашёлся, что ответить, и принялся быстро освобождаться от панциря, оставив только саблю на поясе. Коня он получил не своего, конечно, куда хуже, но и тому рад был. Судьба новгородских дворян при королевском войске оказалась совсем уж незавидной.

Пока же Сунбулов разбирался с новгородцами и Бутурлиным, его люди вместе с татарами, похватав всё, что можно из обоза и пересев на лучших коней, принялись с азартом поджигать дома в слободе и повозки обоза. Коней, каких не взяли с собой, распутали и те бросились бежать от огня, охватывавшего повозки обоза и дома в слободе.

– Уходим! – велел Сунбулов, видя, что горит ярко и гаснуть не собирается.

Приказ выполнен, можно убираться от греха подальше, покуда на том берегу не сообразили, что здесь стряслось.

* * *

Лапси оказался весьма проворен, когда надо, он не отстал от Книпхаузена и забрался в седло, чтобы самому глянуть на то, что творится на другом берегу реки. Они помчались к берегу и оба почти одновременно приникли к окулярам зрительных труб.

– Его величество велит повесить нас обоих, Лапси, – выдал Книпхаузен, первым отрываясь от зрелища горящей слободы на том берегу реки.

– И будет полностью прав, – кивнул Лапси. – Надо отводить людей на тот берег по мосту и попытаться спасти хоть что-то из королевского имущества и наших припасов.

– Те, – махнул рукой в сторону продолжавших наскакивать на их пехоту московитов и татар Книпхаузен, – только этого и ждут. На марше они накинутся на нас словно волки, а конного прикрытия у нас просто нет.

– Придётся воевать теми, кто у нас есть, – пожал плечами Лапси, и Книпхаузен внимательно посмотрел на него, не издевается ли. Но полковник был просто убийственно серьёзен.

Отступать под вражеским натиском было тяжко, однако шведская пехота славилась упорством и выдерживала раз за разом все наскоки московитов и татар. Точно также держались два с лишним года назад солдаты де ла Гарди против поляков под Клушином, сдерживая атаки лучшей тяжёлой кавалерии Европы – крылатых гусар. Рязанским дворянам и детям боярским вместе с татарами было далеко до них, поэтому они не могли остановить шведского отступления. Враг уходил к мосту через Тверцу, и Ляпунов клял себя на чём свет стоит, что не велел Сунбулову остаться там. Зажав в клещи на переправе, рязанский воевода мог бы перебить или же принудить к капитуляции всё тыловое вражеское войско.

Но что уж горевать по тому, чему не бывать. Рязанцы с татарами наседали на отступающих свеев, рубились с ними, пускали стрелы и палили из пистолетов. Враг отступал медленно, не рассчитывая на подкрепления. Их спасение было на том берегу, через мост атаковать московиты не станут – это ж чистое самоубийство. Но и торопиться нельзя, это понимал и Книпхаузен с Лапси, и самый последний солдат, что выбивался из сил, отстреливаясь или отбиваясь пикой от налетавшего врага. Только отходя в порядке, спиной вперёд они сумеют выжить.

Самая жестокая рубка пошла, когда пикинеры остались прикрывать уходивших на тот берег по мосту мушкетёров. Оставшись без огневого прикрытия, пикинеры стали лёгкой мишенью для совсем уж обнаглевших татар и московитов. Те даже в сабли не били больше, как и в сражении на реке Кичке осыпали врага целым дождём стрел. Пикинеры валились на землю, не в силах дать отпор, но держали строй, становясь на место убитых, перешивая через содрогающиеся в агонии тела товарищей, с кем утром ещё ели из одного котла.

Пикинеры гибли, прикрывая собой мушкетёров, а после отступили по мосту на другой берег. Книпхаузен готов был даже разрушить мост за собой, однако Ляпунов не стал бросать в бессмысленную атаку рязанцев, а татары после долгого боя и сами в схватку не рвались.

– Славно потрудились, – заявил рязанский воевода, – пора и честь знать.

И он первым развернул коня, отправившись обратно к позициям ополчения по широкой дуге обходя поле боя. А за ним потянулись рязанцы и татары обоих мурз. Они сделали своё дело и могут уходить.

* * *

Узнав о том, что случилось с его обозом и лагерем, Густав Адольф побледнел так, что и самом деле походил более на покойника, нежели на живого человека. И гнев, подлинная ярость его, был таким же ледяным и мёртвым, как и лицо и взгляд короля.

– Книпхаузена, – приказал он, – повесить на собственных кишках. Из оставшихся в живых по римскому обычаю казнить каждого десятого.

Он замолчал ненадолго, а после обернулся к полю боя.

– Горн, – продолжил его величество отдавать приказы, – соберите все наши силы в кулак и нанесите московитам такой удар, какого они не выдержат. Я лично возглавлю атаку, встав во главе Остготландских кирасир.

– Ваше величество, – видя, что король прямо сейчас, своими опрометчивыми действиями губит всё дело, решился возразить ему генерал Горн, – не поддавайтесь на провокацию московитов…

– Провокацию! – вышел-таки из себя, сорвался на крик король. – Ты называешь провокацией рейд в мой тыл и уничтожение обоза, Эверт⁈ Скопин сам сжёг за нашими спинами все мосты! Я не имею права проиграть это чёртово сражение. Просто потому, что у нас не осталось припасов, на которые можно рассчитывать при отступлении. У меня одна дорога, – махнул Густав Адольф рукой в сторону поля боя, – только победить и взять город как можно скорее!

– Верно, ваше величество, – склонился перед ним Горн, спина не переломится, а так король его хотя бы точно дослушает до конца, – однако герцог Скопин, насколько я его знаю, ждёт от вас именно таких действий. Немедленной атаки кавалерией по всему фронту сражения и усиления натиска пехоты на передовые укрепления.

– Думаешь, – его величество уже достаточно пришёл в себя и теперь был способен думать рационально, не поддаваясь переполнявшим его эмоциям, – у него заготовлен на этот случай ещё какой-то трюк?

– Именно так, – кивнул Горн, соглашаясь с королём, как будто именно его величеству в голову пришла эта идея, а не сам генерал подтолкнул его к ней.

– Тогда продолжим добывать победу, – кивнул в ответ Густав Адольф. – Приказ кавалерии, отступить. Ввести в бой весь пехотный резерв. Поглядим, как московиты справятся с нашей пехотой. Горн, ты говорил, что их строй скоро должен посыпаться, как карточный домик. Когда же это произойдёт?

– Как только получится взять хотя один или два передовых редута, – уверенно ответил генерал, видя, что его величество достаточно пришёл в себя и снова готов командовать сражением так, будто никакого рейда в тыл не было вовсе. – После этого их линия обороны рухнет и получим московитские пушки. Хотя бы сумеем заткнуть их, что уже немало.

– В таком случае, – поднёс к глазу зрительную трубу его величество, – усильте натиск на передовые редуты. Поглядим, как московиты там справятся с нашей пехотой, – повторил король, вглядываясь в затянутое пороховым дымом поле боя.

Генерал Горн озвучил его приказы дежурным офицерам и те тут же разослали вестовых, чтобы сообщить их командирам пехотных и кавалерийских полков. Правда, Горн «позабыл» передать приказ повесить Книпхаузена на его собственных кишках и децимировать по римскому обычаю выживших солдат тылового охранения. Вот только если его величество вспомнит о нём, то исполнять его всё же лучше после боя, нежели во время. От себя же Горн добавил всем хаккапелитам следить за дальними флангами, чтобы не прозевать ещё один рейд или куда более серьёзную атаку. Генерал был уверен, что её стоит ждать в ближайшем будущем.

Считая, что судьба сражения решится на передовых укреплениях генерал Горн ошибся. Просчитался, решив, что достаточно хорошо знает врага. В пороховом аду понять, что вообще происходит на передовой и особенно в редутах, которые раз за разом неудачно штурмовали шведские войска, казалось, было решительно невозможно. Стрельцов оттуда давно уже вывели, теперь там дрались солдаты нового строя, орудуя заготовленными специально для такого случая пехотными полупиками и бердышами, а у кого их не было, то и саблями или более привычными топорами на коротких рукоятках или теми же залитыми свинцом дубинками, с какими шиши выходят на большую дорогу в поисках поживы. Противниками их было вовсе не закованные в сталь рейтары с кирасирами, а шведские и наёмные пехотинцы, защищённые куда хуже. Так что меткий удар даже той вот дубинкой по стальному шлему нередко заканчивался очень и очень плохо для врага. А уж бить солдаты полков нового строя умели очень хорошо и никто у них не спрашивал, где они этому научились.

Шведская сила ломала русскую, а сломить никак не могла. Стоило только закончиться очередному приступу, как пушкари снова вставали к орудиям и принимались палить из них по отступавшему врагу. Между редутами шла перестрелка, но теперь после нескольких залпов, в атаку шли шведские пикинерские роты, сходясь с московитскими. Пики трещали под напором человеческих тел, трещали и ломались, глубоко входя в тела. Кто умел, пытался фехтовать пикой, урядники с унтерами рубили древки бердышами и алебардами. Но всё равно куда больше просто давили, всей единой массой пикинерского строя, чтобы повалить врага, заставить отступить на шаг, другой, третий, а там и строй посыплется. Давили с обеих сторон – без результата. Нигде не удалось шведам заставить московитов отступить, нигде сами шведы не дрогнули при отступлении, когда отходили от вражеских боевых порядков спиной вперёд. Всегда вовремя с обеих сторон выбегали мушкетёры и пищальники, и давали слитные залпы. Рукопашные схватки снова переходили в перестрелки, чтобы когда шведские унтера приведут строй в порядок, те снова сменились съёмным боем. Вот только ничего, кроме новых трупов, раненных и искалеченных людей ни перестрелки, ни сшибки пикинеров не приносили.

Сражение зависло в равновесии, и разрушить его могли лишь решительные действия одной из сторон. Иначе оно закончилось бы, пожалуй, так же как схватка на реке Кичке, когда и шведы, и русские попросту устали от убийства друг друга, ненависть уступила в их сердцах усталости и опустошённости, и они попросту отступились друг от друга. Вот только лишённый обоза Густав Адольф уже не мог затягивать сражение, и потому лихорадочно продумывал следующий шаг. Тот самый, что должен изменить весь ход сражения, которое с самого начала шло совсем не так, как он мог себе представить.

– Он слишком пассивно воюет, – заявил Горн. – Такого за ним не водилось никогда прежде.

– Ты про Скопина? – уточнил без особой надобности Густав Адольф, и продолжил, не дождавшись очевидного ответа генерала: – Но ему прежде не доводилось воевать с по-настоящему европейской армией. К тому же, что ты считаешь пассивностью, Эверт? Уничтожение нашего обоза и сожжение тыловых позиций? Тебе не кажется, что это не вяжется с той самой пассивностью, о которой ты говоришь.

– Мне кажется, государь, – честно ответил на эти слова Горн, – что Скопин недооценил своих людей. Он, как и я, считал, что передовые позиции вместе с укреплениями падут ещё до полудня, и потому не слал туда подкрепления так долго, ограничившись одними лишь своими драконами.

– Теперь же, – согласился с ним король, – ситуация изменилась, потому что терять эти позиции Скопин уже не хочет. Он, как и я сам, прикидывает, что нужно сделать, чтобы переломить ситуацию. Поэтому я обязан его опередить, Эверт, нанести такой удар, чтоб вся его линия обороны, наконец, посыпалась. И пока ничего лучше кавалерийской атаки на самом слабом участке, я не вижу.

Король не стал повторять, что хочет сам возглавить атаку кирасир Остготландского полка. Горн, конечно же, примется спорить с ним, а препираться с генералом у его величества не было ни малейшего желания. Он уже принял решение и теперь вглядывался в поле боя, решая, где лучше всего нанести мощный удар кавалерийским кулаком, не рассеивая более мощь конницы по всей линии боя.

* * *

Я долго колебался, прежде чем достать из рукава и выложить последний оставшийся у меня козырь. Слишком уж весомым тот был. И применять его следовало очень осторожно, именно в тот момент, когда в этом есть необходимость, никак не раньше. Но и опоздать с ним нельзя, потому что воюет против меня отнюдь не глупец, уж Густав Адольф не простит мне ни ошибки ни тем более промедления, которое и в самом деле может быть смерти подобно.

Бой завис в самой неприятной фазе, когда ни одна из сторон не может добиться успеха. Я уже отчаялся перевести его за передовые позиции, и теперь он шёл там, в облаках порохового дыма, среди стонов умирающих и скрежета стали о сталь. Бой будет идти у редутов, которые шведам так и не удалось взять, несмотря на все предпринятые штурмы. Но у меня, как и у врага осталась почти не участвовавшая в сражении кавалерия. Конечно же, наилучшим решением для Густава Адольфа будет нанести удар на том участке, где наши силы дрогнут, а что это случится рано или поздно сомнений не было ни у кого. Слишком уж силён натиск врага, пускай наши полки нового строя не уступают шведским и наёмным выучкой и стойкостью, однако опыта у вражеских офицеров больше, да и не выигрывают сражения от обороны. Как только кто-то даст слабину, Густав Адольф тут же ударит туда всей силой. Мощным кулаком в одном месте, тактика простая, как тот самый удар кулаком, но работает – и работает очень хорошо. Ну а дальше завертится круговерть боя без чёткой линии, и тут уже настоящий суд Божий, кому повезёт выиграть, а чьи солдаты побегут, определять станет не полководец, но как будто бы сам Господь Бог. Даст кому-то больше стойкости, а у кого-то отнимет сердце, и он побежит, увлекая за собой других, и всё – сражение проиграно. Доводить до этого я не собирался, поэтому и решил, несмотря на все сомнения выложить на стол последний свой козырь. Очень надеюсь, что он окажется тузом, хотя в этом веке вроде старшей картой был король, но это уже не так и важно.

Я отправил завоеводчика к Валуеву и Репнину, и те приехали как можно скорее. Оба уже стосковались по хорошей драке и горели желанием идти в бой. Алябьев тоже был тут, но его я не отпускал далеко, зная, что его конные самопальщики скоро понадобятся.

– Ляпунов с татарами своё дело сделали, – сообщил я воеводам новость, которую узнал не так давно. Собственно, успех рейда и отсутствие бурной реакции на него со стороны короля, на которую я, признаться, рассчитывал, повлияли на моё решение пустить в ход свой последний довод в этой битве. – Теперь дело за вами. Враг возвёл на флангах укрепления, вроде наших, и коннице не прорваться через них.