Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 39 страниц)

– Как уговорились, – кивнул он Мелентьеву, – так будем действовать. Крив, дуй на ту сторону. Мы зачнём палить, так вы поддержите, а после в сабли ударим.

Стоило только тульскому обозу миновать невидимую линию, которую заметил себе Голочелов, как он первым выпалил из пистолета. Хорошего, купленного у немцев, с хитрым замком, который надобно ключиком особым взводить. С ним вместе выпалили другие дворяне, у кого пистолеты были, а иные из луков стрелять принялись. Тут же их поддержали с другой стороны дороги. И не давая врагу (плевать, что православные, сейчас они враги, время такое) опомниться, Голочелов бросил коня вперёд. Отряд его не отставал.

Выскочив из-за деревьев, обступивших Тульский тракт, всадники тут же ударили в сабли. Однако противник им достался совсем непростой. Пускай и было людей у Голочелова больше, как сказал бы татарин Ахметка как пальцев на трёх руках, пускай и побили кое-кого из туляков огненным боем и стрелами, однако сопротивление те оказали упорное и рубились не только жестоко, но и весьма умело. Кроме всего, оказалось, не только у конных дворян были съезжие пищали, сидевшие на козлах тяжело нагруженных саней возчики выхватывали такие же, припрятанные под рогожами. И пищали у них были, само собой, заряженные. Ответом на пули и стрелы людей Голочелова стали выстрелы съезжих пищалей с козел и из сёдел, и били враги считай в упор, потому отделали огненным боем людей Голочелова едва ли не больше, чем те сумели.

Но уже после в жестокой рубке стало не до пистолетов и съезжих пищалей, как в прежние века исход решали сабли. Всадники бились грудью в груди, кричали друг другу «Тула!» и слыша в ответ «Москва!» тут же били, то же делали и москвичи, услышав крик туляков. Бились насмерть, не давая пощады. Падали в растоптанный конскими копытами, щедро политый кровью снег. Рубили возчиков, ежели те пищали не бросали и под возы не прятались. Никому пулю в спину получить неохота.

С громким кличем «Тула!» яростней всех рубился начальный человек туляков, высокий, сильный воин, в котором кто-то из людей Голочелова признал опытного сына боярского Владимира Терехова. От его руки пал татарин Ахметка, случайно сошедшийся с богатырём на саблях и не сумевший отбить уже второго удара. Крив едва живым вышел из схватки с ним. Умело воспользовавшись кривостью его, Терехов достал Мелентьева справа, рубанув под руку с саблей. Скрипя зубами и ещё сильней перекривив рожу, тот вонзил шпоры в конские бока, выходя из боя.

И всё же несмотря на то, как славно рубился Терехов, люди его уступали налётчикам Голочелова. Всё же полтора десятка – это более чем серьёзное преимущество, а рубаки с обеих сторон были отменные. Им бы вместе врага бить, да вышло по-другому, убивали друг друга русские люди, в том подлость смутного времени.

– Уходи, воевода, – подъехал к Терехову уже дважды раненный Глеб Кобылин. – Не сдюжить нам, возьмут нас окаянные.

– Нельзя мне людей бросать, – заартачился тот, кровь у него кипела в жилах от драки, усталость ещё не подобралась, но опытный воин Терехов понимал, скоро вцепится она в руки, начнёт их свинцом наливать.

– Побили нас уже, воевода, – настаивал Кобылин. – Уходи хоть ты, Христом-Богом просим тебя все.

И он развернул коня, направив его наперерез рвущемуся в драку врагу. Сошёлся с ним на саблях. Терехов вытащил из кобуры второй свой, еще заряженный пистолет, и как только получилось, всадил пулю в грудь противнику Кобылина. Тот обернувшись кивнул ему и бросил коня дальше, в самую гущу схватки. Терехов же толкнул своего каблуками, выходя из боя. Кто-то должен выжить и сообщить хотя бы в Венёв или в Рязань, что сталось с обозом.

С тяжёлым сердцем вырвался тульский дворянин Владимир Терехов из боя, и хотел уже пустить коня галопом по тракту на Венёв, но тут что-то тяжёлое ударило его между лопаток, бросив на шею коню. Преследовавший его Голочелов польстился на доброго коня, кто там вырвется из боя его мало волновало. Сходиться на саблях с лихим богатырём он не рискнул бы, а вот в спину выстрелить вполне. И теперь бросил своего коня следом за бегущим с припавшим к шее скакуна Тереховым. Да только не на того напал.

Терехов не спешил отрываться от конской гривы, хотя ехать так было сложно, а конём править и вовсе не вышло бы. Да только тракт впереди прямой, в лес конь всё равно не свернёт, будет скакать себе и скакать лишь бы убраться подальше от грохота и запаха крови. Несмотря на боль, тульский дворянин не терял сознания. Не впервой ему было получать пулю, да и пистолетная не пробила крепкий панцырь даже на спине. Через боль и шум крови в ушах он услышал, как подскакал к нему Голочелов, и как только тот попытался подхватить пошедшего медленней тереховского коня под уздцы, тульский дворянин рубанул его снизу вверх. Рубить снизу вверх неудобно, да и ослабел Терехов – пуля в спину, даже через панцирь силы рукам никогда не добавит. Потому не сумел срубить Голочелова, да и тот был не лыком шит, успел дёрнуться в сторону. Сабля шваркнула его по руке, которую он тянул к поводьям, рука тут же повисла плетью. Терехов, снова через боль, от которой в глазах потемнело, выпрямился в седле и дал коню шпоры. Голочелов же замешкался, потерял поводья своего скакуна, а как пришёл в себя, враг был уже далеко. Догнать вроде и можно, да нет нужды. Это ж сходиться на саблях придётся, а мало ли что у того пуля в спину угодила, сам-то Голочелов тоже теперь саблей посечён. Как схватка обернётся – бог весть. Не стоит такого риска тереховский конь, решил себе Голочелов и вернулся к обозу.

Там дело было уже кончено. Убитых закидывали в сани, чтоб отвезти в ближайшую деревню или на постоялый двор. Всё ж православные, нечего их на поживу зверью лесному оставлять. Опять же Голочелов и люди его не шиши лесные, почти государевы люди и побили бунтовщиков и воров. У него и грамотка от всех семи бояр из думы о том имеется. Конечно, это не мешало срезать их кошели, снимать с убитых брони, доброе платье, сапоги, забирать коней и оружие. Всё едино в могилу в одной рубахе положат, на том свете добро никому не надобно. На сани кидали уже раздетые почти донага трупы.

Иные из людей Голочелова уже примерялись вскрывать ящики в санях, но это сам московский дворянин пресёк. И Крива Мелентьева отправил следить чтоб не трогали. Будет ещё время основательно пошарить там, не на дороге же.

– Шевелись, – поторапливал своих людей Голочелов, – шевелись быстрей! До темна надо в Кашире быть, не то ночью мороз прихватит.

И люди его торопились, никому неохота было ехать ночью, когда мороз прихватывает стыдно сказать за что да так, что оно самое позвякивать начинает и разбиться норовит. Вскоре обоз двинул по тракту обратно, к повороту на Каширу. И лишь конские трупы да бурые пятна напоминали о случившемся здесь бое. А после из лесу вышли волки, которые всегда приходят на запах крови.

Глава тринадцатая

Вологодский гость

Мы не успевали. Так мне казалось, когда я просиживал дни, а часто и ночи в воеводской избе за разбором многочисленных дел вместе с Пожарским, Мосальским, Репниным, а вскоре к нам присоединились и Валуев с Хованским, и князь Елецкий. Я был рад проверенным Смоленским походом, а после битвой под Москвой соратникам, потому что знал на них не только можно полностью положиться, но и понимал примерно какие дела можно переложить на их плечи. Хованский с Мининым решали все вопросы снабжения и авторитет князя частенько помогал там, где купеческого уже не хватало. Валуев почти безвылазно сидел на пушечном дворе вместе со Славой Паулиновым. Туда забредал и я, когда успевал, часто жертвуя сном или едой, мы недолго беседовали о пушках, порохе, ядрах, а заодно и о затинных пищалях, стоит ли их применять и дальше или лучше затинщиков переверстать в стрельцы да и дело с концом. Но ни к какому решению этого вопроса не пришли, а потому я оставил всё как есть.

И всё равно мы не успевали. Потому воевать придётся со шведами, а я слишком хорошо знаю, как они умеют воевать. Нам нужна толковая пехота, много хорошо обученной пехоты, потому что в первом же бою потери будут велики. Очень велики. Нам придётся столкнуться с серьёзным врагом, какого прежде давно уже не было у Великого княжества Московского, а после Русского царства. Это не татары, не литовцы, даже не ослабевшие ливонцы, которых добил Грозный. Это армия современная, опирающаяся на пехоту и артиллерию. И если с нарядом у нас полный порядок, как бы ни кипятился Паулинов, то вот по части пешей рати успехи, как мне казалось, были весьма скромные. Стрельцы хорошо воюют из-за укрытий, а Делагарди будет тащить нас в поле, потому что знает наши слабые стороны. Ратников же с долгими списами как ни натаскивали, а толк из них выйдет лишь после первых сражений, когда отсеются самые неумелые и трусливые. Ведь многие бегут не только с поля боя, но и после, не желая снова оказываться в этом чудовищном горниле. И я их отлично понимал. Не хватало начальных людей, несмотря на Тино Колладо с его испанцами и тех, кто прежде со мной ходил на Сигизмунда под Смоленск и бил его в Коломенском. Не хватало кованых кирас, которыми хотели обеспечить хотя бы первые две шеренги каждой сотни солдатского полка нового строя. Нижегородские кузнецы-бронники старались как могли, копировали те кирасы, что попали к ним как трофеи после разгрома поляков. Но даже работая на износ и за очень хорошую плату они не могли сделать больше, чем делали сейчас. А нужно было намного больше. Пока не во всех полках даже первую шеренгу обеспечить кирасами получалось. Да и стрельцы, которые хорошо воевали из-за укреплений, маневрировать вместе с пикинерами даже учиться не хотели, особенно из старых приказов, где иные чуть ли с Грозным на Казань ходили. Головы их как воевали как от отцов-дедов завещано, так и продолжать хотели. Иные даже мне на смотрах возражали, потому как людьми были родовитыми, пускай и по бедности лишь в стрельцах службу несли могли, и военного опыта имели куда больше моего.

– Ты сердца не держи на нас, княже, – говорили мне, – да только беготня вся эта не для нас. Мы встать можем да обстрелять всякого, кто подойдёт. Хоть бы и татарскую лаву. Коли за рогатками, нам и татарва не страшна. Да твои свеи с долгими списами пока ещё до нас дотопают гусиным шагом, мы их дважды из пищалей перестреляем, как уток.

– Солдаты с долгими списами те же рогатки, – отвечал я, – только ходят сами и таскать их надобности нет. А свеи не просто так пойдут на вас, их пищальники, – так обычно называли шведских мушкетёров, чтобы не ровнять со стрельцами, – будут палить по вам так густо, что и головы не поднимете. А как конница наша налетит, они за пикинерами скроются. Вот так воевать теперь надобно, а не как прежде.

Меня выслушивали, кивали, но дальше этого дело не шло. Стрельцы упорно игнорировали команды, оставаясь на месте. И тогда я принял решение, которое не одобрили ни Пожарский, ни Мосальский, а вот воевавшие со мной прежде Елецкий с Хованским только покивали, соглашаясь. Потому что иного я не видел.

– Всех стрельцов старых приказов, – заявил я утром на совете в воеводской избе, – оставим в Нижнем и по городам раскидаем нести службу вместе с городовыми. Тех же, кто учиться способен, поведём с остальным ополчением. В солдатских полках нового строя в дополнение к сотням ратников с долгими списами будем набирать полусотни пищальников, что воевать по-новому готовы.

– Стрельцы-то, – проговорил Репнин, первым нашедшийся после моих слов, – они ж и уйти после такого могут. Время сейчас смутное, коли приказной голова решит, что не по пути приказу с ополчением, так и уйдут всем приказом.

– Исполать таким, – решительно ответил я. – Нечего кормить тех, кто и во время войны со свеями может уйти, а то и посередь битвы бросить всё и отступить с поля. Войско, которому веры нет, которое татарами подпирать надобно, чтоб не разбежалось, не нужно. Тем более что воевать мы вроде бы собираемся даже не за царя, а за само Отечество как оно есть.

Недовольство мой приказ, зачитанный по всем стрелецким слободам, которыми оброс Нижний Новгород с начала сбора ополчения, вызвал не просто недовольство. Это был настоящий бунт. Дьяков, что читали приказ, где просто выкидывали, а где и били так, что после только зубы по снежной слякоти собирай. Иные слободы заперлись и отказались пускать к себе хоть кого-то. Это был первый настолько серьёзный разлад в ополчении, что решать его мне пришлось самому.

Я ездил по слободам с небольшим отрядом дворян во главе, конечно же, с верным Зенбулатовым. Подъезжал к закрытым воротам и велел барабанить в них, даже если с той стороны грозили из пищали приласкать. Не приласкают, потому что если бы хотели – давно пальнули бы для острастки. Но по князю, да ещё с двором, не решились.

– Никого из ополчения не гоню, – объяснял я приказным и сотенным головам, что выходили, чтобы выслушать меня. – Но война для нас новая, и ежели вы учиться ей не желаете, так и несите службу по-старому, как привычно. В городах, тамошних стрельцов вами укрепим, потому как на них надежда невеликая, а с вами вместе оборонять города от врага будет куда проще.

– Ты нам мёду в яд не лей, – подчас отвечали мне головы, – от войска отставляешь, по городам приказы раскидываешь, с городовыми стрельцами нас, приказных ровняешь.

– А что делать с вами ещё? – спрашивал в ответ я. – Раз желаете воевать по-старому, так только в городах и остаётся. Ну или коли осада выпадет того же Новгорода Великого или Пскова, что готов уже третьему вору крест целовать, тогда соберу приказы, посажу в закопи да туры,[1] из них вы воевать умеете.

Мрачно молчали стрелецкие головы, да нечего им возразить было.

– Враг нас в поле гнать станет, – продолжал я, – а в поле супротив него манёвр нужен, вы же манёвру учиться не желаете. Стоять на месте против татар да ляхов с литвою можно, противу свейской армии, не выйдет уже.

Ещё мрачней становились стрелецкие головы, да снова говорить ничего не говорили. Против шведов не воевали со времён Грозного, а тогда шведы были совсем не те, что сейчас, пожиже.

– Назавтра всех, – объявлял я перед тем как уехать, – всех, кто недоволен мной, приглашаю в воеводскую избу говорить без мест. Ежели кто не желает дале под началом моим в ополчении быть, пускай уходит, никакой кары и вины ему за это не будет, пускай бы и это сам приказной голова со всем приказом уйдёт.

На следующий день, с самого утра, я едва успел завтрак проглотить под присмотром Зенбулатова, который обратился в мою мамку, следя, чтобы я ел и хотя бы четыре часа спал, в воеводскую избу заявились приказные головы. Бородатые, в красивых кафтанах, с шитыми золотом поясами, все при саблях в дорогих ножнах и с рукоятками, украшенными костью и камнями.

– Ну натурально бояре, – рассмеялся я, глядя на них, переминающихся с ноги на ногу, не желая начинать говорить разговор. – Да не те, что в Москве сидят, – добавил я, понимая, что словом боярин сейчас друг друга ругают ругательски, – а те, что войска Грозного на Казань с Астраханью да на Полоцк водили.

Стрелецкие головы улыбались натянуто, шутка-то не бог весть какая, но раз шутит князь да ещё и воевода стоять с постными минами не стоит.

– Говорите, с чем пришли, – решительно заявил я. – Недосуг мне долго с вами говорить, в других делах тону, как в пучине морской.

Тут я ничуть не кривил душой, потому что дел с каждым днём только прибавлялось, и казалось, сколько их не переделай, сколько не реши, а поток новых и не думал иссякать.

– Рассылай наши приказы по городам, княже, – заявил мне стрелецкий голова из Шуи Фёдор Каблуков, – стары мы, чтоб по-новому воевать, а отчизне послужить ещё можем. Кои люди у нас из приказов желают из стрельцов в солдаты переверстаться, тем мы мешать не станем, на то приговор наш общий. Запретили даже отцам да братьям старшим детям их да меньших братьям преграду в том чинить.

– Благодарствую вам, господа головы приказные, – поднялся я на ноги и поклонился им. Стрельцы стали ещё неуверенней переминаться с ноги на ногу, чувствуя в моих словах и особенно в показном поклоне какой-то подвох, тайную издёвку, но я поспешил развеять их опасения: – Благодарность моя вам от всей души и поклон низкий за то, что не стали вы учинять смуту в ополчении нашем. Смута малая опасна так же как и великая. А коли готовы служить отчизне так, как умеете, за то и поклон мой вам от всего народа и от меня, воеводы.

Распрощавшись, стрелецкие головы поспешили покинуть воеводскую избу. Конечно, распределять по городам их будут довольно долго, но и сборы приказов дело небыстрое, так что готовиться к дроблению надо заранее, чтобы определить самим кому куда отправиться, когда в слободу придёт дьяк с грамоткой.

[1]Тур (тура, габион; франц. gabion от итал. gabbione – большая клетка), в фортификации цилиндрическая корзина без дна, сплетённая из хвороста и кольев, в которую засыпалась и утрамбовывалась земля. Поставленные в ряд туры применялись в качестве укрытия, стены, от пуль и снарядов противника. Также использовались для устройства насыпных укреплений (устанавливались под наклоном внутрь насыпи)

* * *

Когда же они ушли, ко забежал Репнин, тут же велев затворив за собой дверь. Это было настолько на него непохоже, что я не успел удивиться. Репнин же подошёл к столу и склонившись прямо к моему уху проговорил:

– Тебя воевода Иван Ульянов хочет видеть, – не очень понятно высказался он. – Говорит, дело у него до тебя.

– И какое дело у этого Ульянова ко мне может быть? – не понял я.

– Ты на тот год продал аглицким немцам через ихнего начального человека в Москве, Горсея, пушную казну, – ответил Репнин, – а теперь Ульянов с тобой вести дело желает, потому как ты всё по чести оценил и товара ни единого пупка не утаил.

Я отлично помнил большую меховую сделку, которую провёл перед самым началом Смоленского похода, позволившую мне оплатить наёмников Делагарди. Но как связан английский лорд Горсей, глава Московской компании, купивший их у меня, с неким Иваном Ульяновым я решительно не взять в толк, что и высказал Репнину.

– Да в том дело что тот Иван Ульянов, – пояснил воевода, – быть может, и Иван, да только Мерриком его кличут в аглицкой земле. Он тоже из Московской компании, заправляет в коей тот самый Горсей, что ещё при Грозном на Москве объявился и кому палаты поставили. Этот самый Меррик с детства у нас живёт, бороду не бреет, хоть и не православный, а в храм ходит к службе и русское платье носит, потому как к причастию допущен. Вот и зовётся у нас на русский лад Иваном Ульяновым.

– И чего он от меня хочет? – спросил я.

– Не сказал моим людям, – пожал плечами Репнин. – Приехал то ли из Вологды, то ли вовсе из Архангельского острога, с обозом железным, пришёл ко мне на двор, сказался собой да и признали его, и заявил, что до тебя у него дело есть. А какое-такое дело, он только тебе, княже, говорить будет.

– Алферий, – бросил я Зенбулатову, поблагодарив Репнина, – вели позвать князей Пожарского, Литвинова-Мосальского, Елецкого и Хованского-Большого. Ежели кто скажется занятым, что хочешь говори, но хотя бы одного князя мне добудь. Для чего вызываю в воеводскую избу не говори, скажи только, князь Скопин велел – этого довольно будет.

Я не желал встречаться с англичанином без свидетелей, потому что после это может выйти боком. Мало ли какие слухи распространять про это станут, а такие самовидцы как князь Пожарский или Мосальский или Хованский или Елецкий, кто угодно, моим словам веса добавят.

Приехали только Елецкий с Мосальским, князь Пожарский с малым отрядом конных копейщиков, которые ему полюбились сильно, округу объезжал – и ратникам тренировка, и люди увидят выборных детей боярских в крепких бронях да на добрых конях, а это тоже важно. Люди должны видеть кто за них сражаться станет, и воины эти должны выглядеть более чем внушительно. А кто у нас внушительней выборных детей боярских из конных копейщиков. Хованский же отговорился тем, что коли нет в нём лично особой нужды, так он делом займётся, а лясы точить в воеводской избе не про него. Но и двух князей мне вполне хватило как свидетелей, люди он проверенные и уважаемые.

Усадив их за стол, я быстро рассказал в чём дело, и лишь после этого велел привести Ивана Ульянова, он же Джон Меррик, представителя Московской компании.

Назвать Меррика англичанином или аглицким немцем или немцем аглицкой земли язык бы не повернулся. В отличие от знакомого мне по меховой сделке лорда Горсея, Меррик-Ульянов носил русское платье, правда, светлую бороду стриг короче нежели у нас принято, ну да я вовсе ходил со скоблёным рылом, так что не мне судить.

– Приветствую вельможных князей, – поклонился нам Меррик, прежде перекрестившись на иконостас. – Не думал, что встречать меня будут столь важные господа.

– Так ты православный что ли? – удивился, правда, как мне показалось, всё же несколько наигранно, князь Мосальский. – На иконы крестишься, в храм тебя допускают даже к причастию.

– Крещён я католиком, – честно ответил англичанин, – если это имеет значение. Но почти всю жизнь прожил здесь, с детства ходил в церковь и привык креститься на иконы. Перекрещиваться не стал, это было бы лицемерием, ведь вернувшись на Родину я бы снова пошёл в католическую церковь. Однако вера моя в Господа Исуса Христа истинна, не то что у еретиков, всех этих лютеран с кальвинистами, потому меня к причастию допускают.

– Ловко, – признал Мосальский. – Хорошо же, что ты веры истинной придерживаешься, знать нам, как православным лгать не станешь.

– Истинный крест, – широко перекрестился Меррик, – не стану.

– Ну раз не станешь, – гостеприимно усмехнулся я, – так садись с нами за стол, отведай, чего Господь послал, а после честно поговорим о делах.

Аппетит у Меррика был отменный, да и мы от него не отставали. Ели побольше, пили поменьше. Чаще поднимали чарки с лёгким вином, выставленным на стол ради дорогого гостя, нежели со ставленным мёдом, а без здравиц все пили один лишь горячий сбитень. Он и пищеварению помогает и в голову не бьёт, как мёд. Наконец, насытившись, распустили пояса и усевшись поудобнее начали серьёзный разговор.

– Зачем ты из Вологды приехал, Иван? – спросил я у Меррика, называя его русским именем, чтобы показать, что мы как бы держим его уже за своего. Вряд ли купится, но попробовать всё равно стоит.

– Мой сюзерен, английский король Яков, – начал Меррик издалека, – озабочен чрезвычайным усилением Швеции, естественного конкурента моей Родины в торговле.

Он говорил вроде и по-русски, но я как будто снова в Вильно вернулся. Уверен, Меррик намерено сыпал иноземными словечками, чтобы его переспрашивали, что давало ему преимущество осведомлённости перед нами. Вот только я и до путешествия в Литву знал их, а Мосальский с Елецким молчали, предоставляя вести беседу с аглицким немцем мне.

– Войска третьего по счёту самозванца хозяйничают на севере, – продолжил, не дождавшись наших вопросов Меррик, – подбираются к самому Воскресенскому монастырю,[1] а оттуда до Вологды рукой подать. Казаки и стрельцы из ополчения, которое собирается в псковской земле, якобы для борьбы со шведами именем того самого самозванца и его малолетнего сына, насильно приводят к присяге деревни и остроги, собирают налоги и подати якобы на то самое ополчение. И им платят, пускай и неохотно, но платят, потому что ходят упорные слухи, что не дожидаясь весенней распутицы из Швеции приведёт войско на помощь генералам де ла Гарди и Горну сам король Густав Адольф. Тогда Псков окажется зажат между Новгородом, уже присягнувшим шведам и королевской армией, а значит скорее всего падёт. Весь северо-запад окажется открыт Густаву Адольфу.

– А значит, – добавил я, – он займёт Вологду и разрушит Архангельский острог. – И тут же без паузы поинтересовался: – А как чувствует себя мой знакомец лорд Горсей? Он ведь славно поживился на русском меху позапрошлой весной.

– Лорд Джером, – с достоинством ответил Меррик, – вынужден был покинуть Москву и Русское царство после свержения вашего родственника, князь Михаил. Московская компания сейчас, как это ни удивительно звучит, не имеет представительства в самой Москве.

– Очень жаль, – кивнул я с насквозь показным сожалением. – Однако, уверен, именно лорд Горсей отправил вас к нам. И какие же он дал вам наставления? Что вы хотите предложить нам?

– Конечно же, серебро, – усмехнулся в ответ Меррик, ни единым словом ни подтвердив ни опровергнув мои слова насчёт лорда Горсея. – Если шведы займут весь северо-запад, как ты верно заметил, князь Михаил, они отрежут Англию от торговли с Россией, скорее всего, сровняют с землёй Архангельский острог, лишив Русское царство выхода к морю. Мой сюзерен этим весьма озабочен, как я уже сказал, в начале нашей беседы. Он не хочет допустить этого, и потому готов поддержать ваше ополчение деньгами, а также воинами. Я уполномочен предложить вам поставить временный гарнизон английских солдат в Архангельском остроге и в Вологде, который позволит оборонить их от врагов. Также хочу сообщить, что в Лондоне уже готовится к походу в Архангельский острог английский корабль «Благодарение Господне» с казной и воинскими людьми на борту. Он пристанет в порту как только погода станет достаточно благоприятной для этого.

Новости, быть может, и не самые дурные, деньги нам будут нужны, однако сажать в Вологде и Архангельском остроге английских солдат, я желанием не горел. Потому что после их оттуда выковыривать придётся долго и очень тяжело. Ссориться ещё и с Англией, имея под боком такого врага, как Швеция нельзя, и если английские солдаты засядут в гарнизонах Вологды и Архангельского острога, штурмовать их не будет никакой возможности. И тогда Русское царство окажется отрезанным от моря, как если бы эти земли заняли шведы, только без прямого завоевания, просто кто контролирует город и острог, тот и будет диктовать условия. Так что соглашаться никак нельзя, но с другой стороны, что мы могли сделать отсюда, из Нижнего Новгорода? Корабль-то всё равно придёт и людей в Архангельском остроге высадит, и дальше останется либо воевать ещё и с англичанами, либо покорно взять их деньги и отдать им на откуп всю торговлю.

– Нам в ополчении будут нужны воинские люди, – осторожно начал отвечать я, – и каждого простого солдата мы готовы сделать десятником в пешей рати нового строя, а унтера – офицером, офицеру же дать под начало свой полк. Взять их на полное обеспечение и платить жалование серебром, без задержек.

– Ты готов платить английским солдатам английским же серебром, князь Михаил, – рассмеялся Меррик. – Более чем остроумно. Мне говорили о том, что ты весьма умён и поднаторел в интригах будучи в Литве, но я, признаюсь, не особенно верил. Думал, простая лесть. Но теперь, увидев тебя, понимаю, нет – это была правда.

– Сидящие без толку в тылу солдаты, – пожал плечами я, – нам не нужны. Каждый, кто способен воевать, и пуще того воевать по-новому, так как у нас, в Русском царстве, не привыкли ещё, на вес золота ценится. Потому и нужны нам солдаты короля Якова не в Архангельском остроге и Вологде, но в Нижнем Новгороде. Чтоб учили нашу пешую рать хитрости боя на долгих списах да единовременному действию на поле боя вместе со стрельцами. А коли захотят пойти воевать за нас, будем им плата в том размере, как я говорил уже. Солдату за десятника, унтеру – за офицера, офицеру же любому готовы мы полк дать, только б он его обучил для войны со свеями.

– Предложение весьма лестное, – осторожно ответил Меррик, – но принять его сам я не имею полномочий. Я вынужден вернуться в Вологду, а оттуда в Архангельский острог, чтобы при первой возможности отправить весть на Родину, сообщив о вашем предложении.

– Тогда исполать тебе, Иван, – усмехнулся я, – дел у нас великое множество и пускай общество твоё нам приятно, да надобно делать их, потому как они ждать не станут.

Меррик и сам поспешил откланяться, хотя ясно, никакой вести он домой не пошлёт. Просто потому что первым кораблём из Англии, что прибудет в архангельскую гавань станет то самое «Благодарение Господне», о котором он говорил.

– Погостите ещё в воеводской избе, – заявил я князьям Мосальскому, – нужно позвать сюда ещё и Хованского Большего да Кузьму Минина, без них дальше разговора не будет.

– Отчего ж? – удивился Елецкий. – Отбыл себе Ульянов и Бог с ним, зачем суету поднимать.

– От того, Фёдор Андреич, – ответил я, – что раз с нами уговориться легко не вышло, тот Ульянов во псковскую землю отправится так скоро, как только сумеет. Думаю я, Трубецкой с Заруцким артачиться не станут, и серебро его возьмут. Оно им не меньше нашего нужно, а до Вологды и Архангельского острога им и дела нет. Лишь бы только вора своего снова в цари протолкнуть да на престол московский посадить.

Остальных князей и воевод звать не стал, и так пришлось для Зенбулатова грамоту писать, чтобы показал её Хованскому, иначе тот отказывался ехать в воеводскую избу.

– Что такое стряслось, Михайло? – ввалившись в наши палаты прямо в шубе, пахнущий холодом и раздражением, прогремел князь Хованский прозваньем Бал. – Знаю я, что был тут аглицкой немчик, да видать убрался несолоно хлебавши, говорят, уже укатил с первым же обозом. Чего меня за чуб тащить было?

Я коротко рассказал ему о предложении Меррика и своих опасениях насчёт того, куда тот отправился.

– Скверно дело, – проговорил князь Хованский, усаживаясь на лавку и скидывая за спину шубу, которую тут же подхватил слуга, – скверное, – повторил он, выпив полную чарку горячего мёда. – Трубецкой с Ивашкой Заруцким серебришко аглицкое возьмут, не побрезгуют, тут ты, Михайло, прав. А что в Вологде да Архангельском остроге аглицкие немцы крепко засядут им плевать. Что им Вологда, что им Архангельский острог, им бы на Москве удержаться, коли сумеют войти туда, а до украин разных и дела нет, хоть гори они синим пламенем.

– А когда, Кузьма, – обратился я к Минину, который пришёл раньше Хованского и появился не так эффектно, – в Архангельский острог прибывают аглицкие корабли?

– Незадолго до Вознесения Господня[2] обыкновенно, – без особой уверенности ответил Минин. – Как лёд сойдёт с Двинской губы, так и появляются их корабли там. Этак ещё со времён Иоанна Васильича повелось.

– В самое время удобное, – прокомментировал Елецкий. – И распутица кончилась уже, и война вряд ли начнётся.

– Значит, тогда в Архангельский острог прибудут люди от Трубецкого с Заруцким, – кивнул я. – Надобно нам их опередить, взять ту казну, что привезёт аглицкий корабль, воинских же людей, что на нём прибудут, перекупить, чтоб к нам на службу пошли, а не остались торчать там да в Вологде гарнизоном.