Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 39 страниц)

Так что теперь мы оказались в крайне неприятном положении, когда и спешка и промедление смерти подобно.

– Нельзя неподготовленное войско против свейского короля выводить, – заявлял я, – потому как это уже не Делагарди с немецкими наёмниками, это королевское войско. Делагарди отхватил кусок такой большой, что и сам не ожидал, потому и пришёл ему на помощь сам король Густав со всей свейской силой.

– А у нас разве не вся сила русская уже собралась в Нижнем? – вопрошал Лопата Пожарский.

Действительно, ополчение росло день ото дня, люди ехали и шли нескончаемым потоком. Не таким полноводным как в первые недели, но и теперь приходили и крестьяне в посоху, и дворяне да дети боярские, кто на добрых конях и в бронях (таких меньшинство), кто на меринах, что не то что в конные сотни, даже к самопальщикам не сгодятся, а иные и вовсе пешком, едва ли не в лаптях да онучах, зато с саблей на поясе и пищалью на плече. И все они хотели драться, не важно с кем, со шведами, занявшими Москву и Псков с Великим Новгородом, с новым самозванцем и его воровскими казаками да стрельцами. Вместо этого их день за днём натурально муштровали да ещё кто, немцы самые разные и немецкие, и гишпанские даже, и литва служилая копейному бою конному обучала, стрельцов гоняли с ратниками с долгими списами, заставляя их отрабатывать на поле построения и манёвры, каких раньше никто никогда не проделывал. Многим хватало того, что в Нижнем платят хорошо да ещё и харчи выдают, самим за жалование покупать не приходится, да и с жильём не так уж скверно. Но куда больше было тех, кто рвался в бой, не желая сидеть, и такие бежали дальше, в сторону Москвы или в Вологду, где мой недавний конкурент в борьбе за место старшего воеводы, князь Роща Долгоруков собирал служилых людей для похода в псковские земли. Целей того похода никто толком не знал, но уж точно воевать он будет, а не сидеть сиднем как мы. Возвращались в свои города и иные рязанские, владимирские и муромские дворяне и дети боярские, не желая и дальше сидеть без дела.

В Нижнему ползли неприятные слухи, что воеводы занимаются тризнолюбством и не спешат выступать, потому как им и без того хорошо живётся вдали от войны. Минин не раз говорил, что ему приходится утихомиривать купцов, не желающих больше давать денег на ополчение, несмотря на приговор товарищества.

– Они говорят, – сообщал он тоже едва ли не на каждом совете, – деньгу дают на войну и давать дальше согласны, а войны-то и нет. Играется, говорят, молодой воевода как дитя малое, то таких ратников заведёт, то сяких, а дело стоит, уж прости, княже, но не мои то слова.

– Не за что тебе просить прощения, – отмахивался я. – Злые языки всюду найдутся.

– Только слова их, – настаивал Минин, – всё громче звучат, и слушают их всё внимательней.

– Пока без моих стрельцов обходится, – добавлял Репнин, – да скоро, видать, придётся им в двери постучаться к тем купчинам, что деньги зажмут-таки.

Это не добавит ополчению популярности, а торчать нам в Нижнем, если всё пойдёт, как я задумывал, ещё несколько месяцев. За это время войско вовсе развалиться может. Но допустить этого я точно не мог, а значит, пора начинать действовать. Вот только как…

– Князь Дмитрий, – обратился я как-то к Лопате Пожарскому, – как ты находишь конных копейщиков? Старший родич твой с ними уже бывал в загонах, быть может, и тебе стоит.

Лопата Пожарский воззрился на меня с подозрением. Он и правда тренировался вместе с конными копейщиками и даже определённых результатов достигнуть сумел, заслужив одобрение Рекуца и получив под начало свой разъезд. Правда, сам со своими людьми пока города не покидал.

– Старший родич твой всего лишь до Мурома и Касимова с ними ездил, – продолжил я, не дождавшись ответа, – а тебе бы до Тулы проехаться.

Тут мне показалось, что глаза Лопаты Пожарского из орбит вылезут.

– По какой надобности до Тулы ехать? – совладав с собой, спросил он.

– По такой, – ответил я, – что надобны войску пищали тульские да замки, а обозы оттуда не идут, потому как из Москвы воровски приходят от семибоярщины люди да обозы те грабят. Надобно сие пресечь, дать первый отпор врагу. Все говорят, что не занимаемся мы здесь войною, но лишь мешкаем да тризнолюбствуем. Посему надобно показать всему народу, какова сила за нами.

Это было промежуточное решение, однако хоть что-то. По последним зимним дням обоз из Тулы успеет проскочить к нам, доставив груз пищалей, которые так нужны войску, а вместе с отрядом Лопаты Пожарского поедут его прикрывать рязанские люди во главе с Захарием Ляпуновым. О том я дал особое письмо Прокопию Ляпунову, ведь перехватывать обоз будут как раз между Тулой и Рязанью, вот там-то и нужно будет устроить первый бой с верными семибоярщине войсками.

Что ещё лучше оно позволяло убрать из Нижнего Новгорода одного из моих явных почти недоброжелателей или конкурентов, точнее его голос в Совете всея земли. Вот только таких, кто обвинял меня в мешкотности и тризнолюбстве, а то и худших вещах оставалось ещё слишком много. И Пожарский был среди них далеко не самым серьёзным противником. Были ещё Куракины во главе со старым князем Андреем Петровичем, что ещё при Грозном служил, и Шереметевы, братья Иван и Василий, чей сродственник сидел в Москве, в Боярской думе. И вот они-то, особенно Шереметевы, интриговали против меня напропалую.

Как ни странно, но заводилой у братьев был младший, что напомнило мне историю моего царственного дядюшки и князя Дмитрия, сейчас вместе проводивших время в постах и молитве в Чудовом монастыре. Иван Шереметев был скорее воином, много времени проводил среди конных копейщиков, состязался в ловкости нового боя с князем Лопатой Пожарским, иногда превосходя его. Меньшой брат же всё больше на Совете всея земли голос против меня поднимал, припоминая и службу царю Василию, которого тут не слишком любили, и литовские мои приключения, и, конечно же, к месту и не к месту, дружбу с Яковом Делагарди, которого именовал не иначе как моим «собинным дружком».

И ярче его он проявил себя, когда Совет начал обсуждать цели военного похода против шведов. А всё потому, что я снова наперекор остальным, высказался за то, чтобы идти сперва не к Москве.

– Не там вся сила свейская, – настаивал я, – не в Москве, где едва несколько сотен у Делагарди ратных людей наберётся. Главная сила их в псковской да новгородской земле. Вот куда бить надобно, тогда и Делагарди сам из Москвы уйдёт без бою.

– А не потому ли ты на Москву идти не желаешь, князь Михаил, – тут же поднялся Василий Шереметев, – что противу дружка своего собинного воевать не желаешь?

– Средь нас сегодня дворянин Валуев, – вместо ответа заявил я. – Так встань, Григорий, да скажи всей земле в Совете, можем ли мы с нашим нарядом Москву взять?

– Земляной город да Замоскворечье, пожалуй, сможем, – ответил поднявшись перед всеми Валуев, который командовал теперь пушкарским приказом в ополчении. – Может, ещё Китай возьмём, потому как нет у свеев достаточно сил, чтоб и его удерживать. А Кремля нам не взять. Весь наряд, что мог бы стены его проломить в Московском пушкарском приказе стоит.

Эти слова заставили всех надолго замолчать, обдумывая их. Ведь без взятия Кремля, без изгнания оттуда шведов, войну нельзя считать выигранной.

– Вот и выходит, – продолжил я, – что даже если придём к Москве, да осадим Делагарди в Кремле, дальше переговоры вести придётся. А покуда будем переговариваться с ним, придёт на выручку сам король со всем войском.

Насколько я помню, как-то так всё развивалось и в той истории, которую я проходил в учебнике. Вот только воевать тогда ополчению пришлось с гетманом Ходкевичем, теперь же у нас противник намного опасней. Это понимал я, понимали и мои сторонники, участники Смоленского похода, своими глазами видевшие, как воюют шведы и наёмники. Но нас в Совете всея земли было меньшинство и тут даже моё положение старшего воеводы ополчения не играло решающей роли.

– И куда ты направить ополчение желаешь, княже? – не стал упускать инициативу Шереметев. – Против кого?

– Север спасать надобно, – стоял на своём я, – Псков с Новгородом и города той земли, покуда свейский король их себе не прибрал.

– Так Псков крест целовал королю тому, – настаивал Шереметев, – а Новгород Великий сыну его предался. Поздно ты, воевода, выходит спохватываешься. Некого спасать ужо.

– Людей русских, – ответил я, – и веру православную, вот что спасать пойдём. Свейский король, быть может, езуитов не пошлёт на Русь, как Гришка-Расстрига, первый вор. Сам он с ними не в ладах. Да только лютеровой да кальвиновой веры проповедники не сильно лучше их будут, навидался я их в литовской земле. Ловко умеют тёмный народ обуть так, что они уже по-иному станут Господу молиться да путь в церковь позабудут.

– Говорят, – завёл прежнюю шарманку, что начиналась едва ли не каждом совете, Куракин, – ты, княже, не обиду будь сказано, и сам в Литве в униатские церкви захаживал.

– Было дело, – кивнул я, заставляя всех до того переговаривавшихся друг с другом участников, потрясённо замолчать, – да только церкви те были отняты у православных и их заново освещать приходилось после униатской погани. На переосвящения те меня часто звали, потому как я был великий князь и иные церкви уважить надо было. Особенно те, что в Вильно да в больших городах литовских.

Кажется, этим я надолго прекратил подобные дискуссии. Но все проблемы решить, конечно же, не удалось.

Масла в огонь подливали новости с севера, где шведский король, поддерживаемый новгородцами, которых вёл сам князь Одоевский Большой прозваньем Мниха, сцепился, ловя последние морозные недели перед оттепелью и первыми дождями, с третьим самозванцем, а точнее в Трубецким и Заруцким, которые вполне успешно сдерживали натиск королевского войска, рвущегося к Ивангороду. Даже вроде битва была, но с каким результатом никто толком сказать не мог.

– Побили свеев и весь сказ, – надрывался Куракин. – Мы всё боимся их тут, а Трубецкой да Заруцкий бьют! Довольно уже сидеть, надобно в путь подниматься.

И за ним готовы были пойти вовсе не только самые оголтелые, купившиеся на громкие слова. Многим опытным воякам, отлично понимавшим чем обернётся поход, начавшийся на исходе зимы, когда вот-вот начнутся дожди и примутся таять снега, а реки вскроются ещё очень нескоро, до смерти надоело сидеть и готовиться к войне. Не привыкли к такому ни стрельцы, ни дети боярские с дворянами, ни воеводы. Лишь посоха, из которой набирали в основном пешую рать с долгими списами, готова были и дальше сидеть, им-то воевать не слишком хотелось. Правда, и это было проблемой, но она встанет перед нами много позже, после первых стычек с врагом.

– Реки не вскрылись ещё, – возражал ему даже не я, а Пожарский, воевода опытный, понимавший, что двигаться раньше времени, значит, поставить под угрозу весь поход, – а снег таять начнёт скоро. Не пройдут обозы да наряд, застрянут.

– Так и свейские тож, – настаивал Куракин, отлично разбиравшийся во всём, уж точно не хуже Пожарского, однако торопивший войско по каким-то неведомым мне причинам. Не знал их и Пожарский. – У нас конницы поболе чем у него, и пройдёт она без обозу ежели надобно. А у него одни пешцы, что они сделают по дурной погоде?

– А как конница станет осаждать города, – поинтересовался вместо ответа я, – когда свеи в них запрутся? С одной конницей даже Делагарди из Кремля не выкурить и удара свейской армии не выдержать, коли сам король в гости пожалует под Москву.

– Князь Пожарский же говорит, – хитро прищурился Куракин, – что распутица начнётся, обозы завязнут. Не придёт свейский король до самого Троицына дня![1]

– Не севере распутица позже приходит, – покачал головой Пожарский. – Может и успеть свейский король добраться до Москвы покуда дороги совсем размокнут.

– Он туда, – рассмеялся Шереметев, как правило, выступавший заедино с Куракиным против меня, – а ему в хвост конница Заруцкого да дети боярские из псковской земли, что вору крест целовали да новгородцы, к ним отъехавшие, чтоб тому королю да брату его королевичу не служить, как вцепятся! Да и растреплют, как лиса петуха. А мы всё тут сидеть будем. И после мир спросит у нас, что ж вы, ратники, ополчение, сидели без дела, покуда другие свея воевали.

Вот чего опасались Шереметев с Куракиным. Не то угнетало их, как они всюду кричали, что свей поганит землю русскую, а то, что побьют его прежде чем мы подоспеем со всей силой. Слухи с севера лишь сильнее подогревали их, число сторонников росло с каждым днём. А уж когда дошла весть, что Роща Долгоруков, покинувший Нижний Новгород, примкнул к войску самозванца да ещё и со своими дворянами да детьми боярскими с вологодской земли да ближних окрестностей, сыграл решающую роль в большом сражении со шведами, мои позиции стали совсем уж шаткими.

Вот тогда-то под вечер, когда заседание Совета всея земли окончилось, и я доделывал последние дела из числа самых важных и срочных, в воеводскую избу ко мне заявились князья Пожарский с Мосальским и Хованским Балом, а с ними келарь Авраамий и протопоп Савва. И тогда я понял, дело плохо и нестроение в войске такое, что пришло время что-то решать, иначе всё ополчение рассыплется как карточный домик.

– Надобно не позже Святой Пасхи выступать, – первым высказался Авраамий. – И объявить о том, княже, ты завтра же должен. Как умеешь, сразу же, чтоб никто опомниться не успел.

– В середине апреля ещё дороги не просохнут, – начал было привычно отбиваться я, но меня перебил князь Пожарский.

– Довольно войску мешкать, – заявил он. – Уже и те воеводы да головы, что за тебя горой стояли начали сомневаться. Думают, боишься ты свеев, потому и мешкаешь.

Наверное, я и в самом деле боялся их. Как прежде боялся польское войско с его непобедимыми, как казалось до Клушина, крылатыми гусарами. Слишком уж хорошо помню, как умеют шведы и наёмники сражаться. Они отлично показали себя против тех же поляков что когда я на службе у царя Василия был, что после, когда сам сделался великим князем литовским. Может, и прав в чём-то Пожарский, боюсь я их, потому и мешкаю.

– До Пасхи Святой, – заверил меня Савва, – я народ удержу, потому как воевать в Великий пост, грех, коли можно того избежать. Но на Пасху уж, воевода, изволь выступить из Нижнего Новгорода.

Если предупреждения князя Пожарского я ещё мог пускай и не пропустить мимо ушей, но лишь прислушаться к ним и сделать по-своему, то с протопопом Саввой и келарем Авраамием, спорить возможности не имел. Во многом благодаря им ополчение было собрано в том виде, в каком оно существовало сейчас, и не было у меня более верных сторонников нежели они. Так что если Авраамий с Саввой отвернутся от меня, решат, что я струсил и буду до самого лета с выступлением тянуть, тогда мне точно в больших воеводах не удержаться. Пускай и не нравится мне это решение, но лишь так можно нестроение в войске прекратить или хотя бы ослабить настолько, что оно станет управляемым. А ведь сейчас я прямо-таки чувствовал, что теряю поводья этой безумной тройки, что вскоре рванётся по Руси, и что она ей принесёт, зависит от меня. Это я понимал твёрдо, и это меня страшило куда сильнее шведов с их сильной пехотой и королём, прозванным Молодым львом.

[1] 31 мая

Глава семнадцатая

Торопливая война

Все спешили, гнали коней, понимая, если не управиться до начала весны, до таяния снегов, то войны никакой не будет. Даже в этом суровом северном краю, где снега тают позже. И тут у лёгкого на ногу войска самозванца, возглавляемого Трубецким и Заруцким было преимущество. Большую часть его составляли конные казаки, и донцы, пришедшие из-под самого Воронежа, снова последовав за атаманом Заруцким, местные городовые казаки, не слишком уступавшие им в этом. Они забрасывали городовую службу, садились на коней, каких смогли добыть себе, а как добыли, не важно, никто в войске царя Дмитрия о том никого не спрашивал, есть конь и хорошо, да и ехали отрядами или по одиночке к Ивангороду, обходя те острожки, где стояли верные псковскому правительству, предавшемуся свейскому королю, силы. Но не одни только казаки были в войске самозванца, которого всё реже звали вором, и всё чаще именовали царём. Стрельцы Трубецкого никак не могли поспеть за лёгкими казачьими отрядами, тем более что везли с собой целый гуляй-город, без него воевать свеев в поле они отказывались.

– Зачем мы эту дуру тащим, – возмущался что ни день Заруцкий, – он неё только морока одна.

– Нам Пскова не взять, – отвечал неизменно Трубецкой, – наряда нет такого, да и мастеров осадного дела тоже. Стрельцы столь угодно могут в закопях да турах сидеть, а всё без толку. Свеи же Ивангород да и любой другой из тех, что крест царю нашему целовали, возьмут легко. И наряд у них для этого есть, и ратники свейские да немецкие тому выучены добро. Потому надобно в поле от них отбиваться, тем паче, они того же хотят.

Заруцкий, помня разгром войска Грани Бутурлина под Торжком, положа руку на сердца, побаивался сходиться в большом бою со свейским войском. Это уже не малые силы Делагарди, да ещё и подробленные меж Москвой и Великим Новгородом, это королевское войско, силища. С ним, поди, и князь Скопин-Шуйский не совладает. Потому лезть на него в поле считал едва ли не безумием, вот только поспорить с Трубецким не мог – воевода был во всём прав.

Тем более что и третий царь, которому служил Заруцкий, поддерживал своего воеводу. Послушавшись настоятельных требований жены, самозванец, решил последовать за войском, как будто лично возглавлял его. Он даже торчал на всех советах, иногда даже сам встревал, конечно, оба воеводы слушали «царя», даже соглашались с ним, на деле пропуская слова мимо ушей. Самого его это вполне устраивало.

– Из похода, – наставляла перед отъездом из Ивангорода Заруцкого Марина Мнишек, вызвав того, когда атаман едва ли не ногу в стремя ставил, – благоверный мой третий вернуться не должен. Ты уж, Иван, сам думай как ему вернее помереть, отравиться чем или от пули в бою, лучше бы так, конечно, но я понимаю это сложно. Но помни одно, этому самозванцу царём не бывать, а вот сыну моему – быть. Запомни это как «Отче наш», Иван, сыну моему, Ивану Дмитриевичу, быть царём всея Руси и никому другому.

Хотел было сказать ей Заруцкий, что Ивашку уже на московский престол хотел сам король Жигимонт Польский посадить, да не вышло. Но смолчал. Сам атаман понимал, не нужен больше царь, когда в стане его царица с царевичем, зажился вор Сидорка или расстрига Матвей или ножовщик новгородский на этом свете, пора ему к двум первым ворам отправляться. Трубецкой если и не знал об этом разговоре, то всё равно мнение насчёт третьего «царя Дмитрия» имел схожее, а потому помехой не станет.

– Надо лишь выбрать где нам сподручней будет сойтись со свеями, – было одно из таких замечаний самозванца, вроде и толковое, но Заруцкий с Трубецким и без него это понимали.

– Под Гдовом встать надо, – решительно настаивал Трубецкой. – До него только обоз с гуляй-городом дойдёт вовремя. А там его поставим и пускай идёт на нас сам король свейский. Будут ему там вторые Молоди.

– Это если он за Маслогостьем[1] не уйдёт прочь от озера,[2] – возражал ему Заруцкий, – да и не обойдёт нас стороной. Тогда ему прямая дорога на Ям, а оттуда на Ивангород.

– Говорил уже, Иван, – вздыхал Трубецкой, – король свейский не города малые брать идёт, а нас воевать. Города да остроги сегодня нам крест целуют, завтра ему, потому как деваться там людям некуда – за кем сила, тому и присягают. Всё войско его великое да вместе с псковскими да новгородскими детьми боярскими не за-ради Ивангорода да Яма вышло в поход. Ему нас побить надобно, а не города переметчивые занимать, с которых полушки не выжмешь, и ни единого человека в войско не возьмёшь.

Снова во всём прав был Трубецкой, но не по нраву Заруцкому было стоять. Как всякий казак он любил войну лихую, чтобы с набегами, загонами, травлей, рубкой сабельной и обязательно богатым прибытком после схватки. Тут же ничего подобного не ожидалось, а напротив ждала битва тяжёлая с сильным врагом, не сулящая прямо сейчас никакой выгоды. Цель великая она впереди, и дойдёт ли до неё сам атаман, бог весть, и всё же не хотелось больше Ивану Заруцкому оставаться в памяти как тому, кто лишь ложным царям служил. Ежели удастся всё же своего на московский престол поставить, совсем иначе его помнить будут. Не вором да воровским прислужником, но спасителем Отечества, никак иначе. Вот только этой мыслью и держался атаман. Не разбой и воровство творил он и его казаки, но отчизну спасали, а ради неё и потерпеть нужду да кровь можно и нужно. Так от сам говорил казачьим старшинам, когда те приходили от своих станиц[3] с вопросами неудобными, отвечать на которые Заруцкий страсть как не любил.

– Веди стрельцов на Гдов, – кивнул он, – а я своих казаков в разгоны пущу. Пущай они посильней потреплют свеев да немцев, да вызнают побольше о силе их.

В углу большой съезжей избы, где проходил очередной совет трясся от страха, не в силах и слова вымолвить «царь Дмитрий Иоаннович» третий уже по счёту, хотя это ещё как считать…

[1] Серёдка – село в Псковском районе Псковской области России. Административный центр Серёдкинской волости Псковского района. До 1916 года именовалось Маслогостицы или Маслогостицкой губой

[2] Заруцкий говорит о Псковском озере

[3] Станица – на южных границах Московского государства для их защиты (польская служба, то есть служба в поле) организовывались станицы и сторожи – мобильные отряды служилых людей. Каждую станицу возглавлял станичный голова

* * *

Королевское войско покидало Псков также громко и весело, как и входило его. Его собрались провожать не только большие люди, обрядившись, несмотря на спавшие уже морозы, в бобровые и собольи шубы, но и простой народ, люди меньшие, те, кто своими руками делает богатство лучших людей. Всем хотелось, чтобы свейская армия поскорее убралась из города. И не только из-за кормовой подати, которой сразу же обложил Псков новый хозяин, её-то и после ухода армии никто не отменит, но из-за слишком уж большого количества чужаков, шатавшихся в городским улицам. Конечно же, и прежде в торговом Пскове, ничем не уступавшем «брату старшему», было много самых разных немцев, и свейских, и скотских, и аглицких, и датских, и голландских, они селились в своих дворах, и редко покидали их. Солдаты же и особенно офицеры королевской армии так себя не ограничивали, шатались по городу, напивались в кабаках допьяна, несмотря на Великий пост, приставали к бабам и молодкам. Правда, дальше распускания рук дело не доходило, вместе со стрельцами улицы патрулировали свейские солдаты с унтерами, которые живо приводили буянов в чувство. И всё же все в Пскове были рады, когда королевская армия красивым парадом покинула город. Да и поглядеть на это зрелище было интересно, тем более Великий пост, с развлечениями туговато, в кабак и в баню не сунешься, куда чаще в церкви бываешь, а тут есть на что поглядеть.

Бывалые люди вспоминали, что видели уже таких ратников, и конных, и пеших, когда князь Скопин-Шуйский от имени своего дядюшки, тогда ещё царя, заключил со свеями договор, и те прислали в Новгород своих людей. Вот также шагали по новгородским улицам диковинные пешие ратники с тяжёлыми пищалями да с долгими списами на плечах. Также стучали подкованные копыта коней, в сёдлах которых возвышались всадники, «сталью облитые», каких прежде не видали ещё на Руси, с пистолетами в ольстрах или карабинами на длинных ремнях. Но и тогда, и после таких немного, куда больше тех, что попроще, с диковинными названием хаккапелиты, и говором таким чудным, что их не все даже в собственном войске понимали. Зато в Пскове их что ни день поминали недобрым словом, потому что как людишки они оказались подлые, ругливые, драчливые, а главное до чужого добра охочие, похуже воровских казаков. Те хоть свои, православные, а эти совсем чужаки да ещё и лопочут чудно, не понять ни слова.

Под музыку, под трубы и барабаны уходила королевская армия из Пскова, оставляя его за спиной, и двигаясь к Гдову. Все понимали, именно там быть большой битве, и потому его величество спешил, отправив вперёд разъезды хаккапелитов и конные сотни новгородцев, которыми командовал младший воевода Василий Бутурлин Клепик. Псковские дети боярские, над ними король старшим поставил, как будто в насмешку, Василия Бутурлина Граню, тоже ушли вперёд. Как и новгородцы, они свою землю знали куда лучше хаккапелитов, и потому много уверенней противостояли казацким загонам. Сшибки происходили что ни день, то казаки порубят финских всадников, то псковские или новгородские дети боярские казаков, то финны-хаккапелиты воровским детям боярским такого жару зададут, что поминай как звали.

И всё же, несмотря на успехи, поход начался для королевской армии не слишком удачно. Потому что первым делом оттуда в полном составе дезертировали псковские казаки.

– Их отправили в дальние загоны, – сообщил генералу Горну (сам король присутствовал, конечно же, далеко не на всех военных советах, оставляя иные вопросы своим генералам и воеводам союзников) Василий Бутурлин Клепик, – как водится, потому что для иной службы казаки не слишком хороши. В загонах же от них больше всего толку.

– И они до сих не вернулись, – в мрачном голосе Горна не было и намёка на вопросительные интонации.

– Уже должны были, – кивнул Бутурлин-Клепик, – потому как провизии у них не достанет для такого долгого загона, а значит утекли казачки всеми станицами прямиком к вору.

Переводивший его слова дьяк замешкался на слове «станица», но нашёлся, назвав её сторожевым отрядом, что вполне подходило по смыслу. Но Горн и без него понимал значение многих слов русского языка, особенно прямо или косвенно относившихся к военному делу.

– Надо удвоить бдительность в отношении дворянских сотен, – непримиримым тоном заявил он. – Если дезертирство будет иметь место среди дворян, их придётся примерно наказывать. По всей строгости закона военного времени.

Бутурлин-Клепик отлично понимал куда клонит заморский воевода, однако в войске и без того нестроение великое, особенно в русской его части. Не особо-то хотели воевать православные со своими же, православными, не желали лить кровь за свейского короля. У иных дворян да детей боярских в воровском войске родичи были да кумовья, а уж знакомцы через одного. Свеи же всегда что для Пскова что для Великого Новгорода врагами были, и теперь принимать их как друзей и боевых товарищей мало кто в войске Мнихи-Одоевского желал. Сам князь редко со свейским воеводой Горном говорил, чаще отправлял Бутурлина-Клепика, худородный воевода боярину ещё в Новгороде надоел, в походе он, наконец, смог от него избавиться, скинув всё на верного Бутурлина.

– Это ежли ты, воевода Горн, – вступил в разговор присутствовавший на совете, проходившем в довольно комфортных условиях, в большой съезжей избе, весь верхний этаж которой занял король, второй Бутурлин, Граня, – на казнь родичей беглого намекаешь, то придержал бы коней. Быть может, в вашем, свейском аль немецком, войске так заведено, а у нас сыск сперва учинить надобно, а после ежели и правда беглый, а не убит где теми же станичниками, так штраф на семью наложить, а коли семьи нет, так на товарищей его, чтоб впредь беглецов держали хоть за пояс, хоть за узду, хоть за волосы. Кому ж охота платить за беглого. Семейный же тож трижды подумает, прежде чем бежать. Кому ж охота, чтобы жёнка да дети или родители в закупы[1] подались из-за его штрафа.

Выслушав перевод, Горн про себя посетовал, что теперь даже воинов удерживает не честь или кровь, но презренное серебро, однако вынужден был согласиться со вторым Бутурлиным, возглавлявшим псковских дворян. Так выходило намного эффективней.

– Вам стоит напомнить об этом своим людям, – заявил он, заканчивая военный совет.

Поход продолжался, армия шла к Гдову, однако всем было ясно, что она не успеет туда прежде воровского войска.

– Мы слишком полагаемся на пехоту, ваше величество, – говорил королю Горн, – в то время как войско самозванца более мобильно, потому что в основном состоит из конницы, причём куда более лёгкой, нежели наша.

– Зато куда хуже вооружённой, – заметил король, несмотря на молодость, он был вовсе не чужд военного дела и ещё принцем перечитал все книги по хитрости нового военного дела принца Оранского. Теперь же хотел опробовать их на практике, ведь если тому удалось победить прежде считавшиеся непобедимыми испанские терции, то с местными дикарями, вооружённый всей мощью новой военной науки, Густав Адольф справится играючи. По крайней мере, так думал он сам. – Даже хаккапелиты превосходят большинство из них вооружением.

– Их меньше, – покачал головой Горн, – и это решает дело, потому что не настолько мы превосходим московитов, чтобы побеждать лишь за счёт этого преимущества. Рейтары слишком тяжелы, они скверно сражаются против лёгкой конницы врага, к тому же мы идём по чужой земле, а для них они – своя, они знают её и пользуются этим знанием.

– А для чего нужны нам союзники, – мрачно заметил король, – если мы не можем положиться на них в борьбе с врагом?

– Нойштадтские и плесковские дворяне ненадёжны, – кивнул ему в ответ Горн, – они могут лишь отражать атаки, когда от этого зависит их жизнь, но на большее не пойдут. Для них это гражданская война, которая длится уже много лет, они устали от неё.

– И я пришёл в эти земли, – решительно заявил король. – Они согласились с этим, приняли наш порядок вместо своего хаоса, длящегося, как вы сами говорите, генерал, чёртову уйму лет. Почему же они по вашему мнению ненадёжны?

– Вас, ваше величество, – со всей честностью и прямотой отвечал Горн, – приняла городская верхушка. В Нойштадте генералу де ла Гарди пришлось возрождать их республику, чтобы было кому присягать вашему брату, и это, поверьте, ваше величество, было совсем непросто. В Плескове всё ещё хуже, и вы сами это видели. На нашей стороне слишком мало людей, они влиятельны, но здесь, в дикой стране, слишком силён дух примитивного коллективизма, и потому решение городской верхушки, магистратов, если угодно, может прямо саботироваться снизу. Это показали нам казаки, дезертировав из войска в полном составе.

Это был не слишком серьёзный урон королевской армии, однако он оказался прямо-таки щелчком по носу его величеству, и тот ещё думал, как на него ответить. Пока решил казнить всех казаков, что будут попадаться в плен, не разбираясь из Плескова они или нет, всех перевешать, чтоб неповадно было. Только так и можно вести себя в этой дикой стране, где уважают лишь силу. Господь свидетель, Густав Адольф хотел принести им порядок и настоящую цивилизацию, однако раз они желают саботировать его действия снизу, значит, и удар он нанесёт именно по этому самому низу. Но он послужит наглядным уроком всем остальным, и лучше бы им его выучить с первого раза.