Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

Слитный залп сперва из одного, а после из второго пистолета, который дали остготландские кирасиры, стал последней каплей. Слишком многим из ратников он стоил жизни. Валились чаще те, кто стоял в полный рост во втором ряду, пригнувшимся, припавшим на колено солдатам нового строя их досталось куда меньше. Вот они-то, ратники второго ряда, и побежали первыми, бросая пики, расталкивая товарищей, не обращая внимания на крики и угрозы урядников. Одного застрелил сам Тино Колладо, но это уже никак не могло помочь. Строй рассыпался на глазах.

И в рассыпающийся строй ударили остготландские кирасиры. В этот раз они оправдали-таки свой девиз, с лихвой рассчитались за позор на Валдае и неудачу на Кичке. Первым среди них нёсся король, Густав Адольф разрядил оба пистолета и взялся за тяжёлый палаш. Он рубил им с седла московитских пикинеров с каким-то остервенением. Решили поиграть в настоящую армию – вот вам, получите настоящий, не потешный бой! Раз за разом опускал он тяжёлый клинок палаша на головы московитов, рубил им руки, которыми те пытались прикрываться. Король своей рукой нёс смерть, словно ангел Господень, карающий схизматиков.

Тино Колладо каким-то чудом удалось выжить. Спас его верный командир драбантов Михаэль Дюран, ловко орудовавший своим двуручным мечом. Вместе со знамённой группой, прикрываемый драбантами Дюрана и сбившимися плечом к плечу московитскими унтерами и простыми пикинерами, Колладо прижался спиной к валу и так, прикрыв себе тыл, отбивался сперва от кирасир, а после и от рейтар. Те же не особо наседали на решивших не то спасти свои шкуры, не то продать их подороже врагов, и мчались дальше. С этими будет кому разобраться – бронированный кулак кавалерии проделал брешь в обороне московитов, и теперь туда устремятся подкрепления. Кирасирам же и рейтарам, первыми прорвавшимся через вражеский строй, нужно рваться дальше, чтобы ударить в тыл другим московитским пехотным полкам. Разбить, сокрушить их линию обороны, дав возможность, наконец, миновать эти чёртовы передовые редуты и начать сражение на ровной земле.

Вот только московитский полководец явно предвидел это – и нанёс встречный удар. Его величество был в этому готов, и даже знал, кто ударит навстречу остготладским кирасирам.

Корнеты[2] пропели команду держаться вместе, а офицеры с унтерами первыми принялись прямо в седле перезаряжать пистолеты, подавая пример остальным. Не только кирасиры, но и рейтары вняли их примеру, хотя далеко не все из них так ловко обращались с пистолетами, чтобы зарядить их, не слезая с коня. Поэтому, когда на них ударили московитские гусары вместе с рейтарами, оружие оказалось заряжено далеко не у всех, и всё же встречный залп по врагу шведы и наёмники дать сумели. Но без особого результата. Впрочем на него никто особенно и не рассчитывал, да и враги едва ли не сразу ударили в сабли. И завертелась конная рукопашная схватка.

[1] Пики против кавалерии! (исп.)

[2] Здесь корнет (итал. cornetto, фр. cornet à bouquin, англ. cornett), или цинк (нем. Zink) – старинный духовой музыкальный инструмент. Изготавливался преимущественно из дерева, редко – из слоновой кости. Был распространён в западной Европе с середины XV до середины XVII века; пора расцвета – начало XVII века. Использовался для подачи сигнала в кавалерии, откуда и аналогичное воинское звание

* * *

Смотреть как вражеские рейтары разметали наших пикинеров было просто больно. Однако атаковать через ряды ещё державшихся ратников мы не могли, поэтому вынуждены были ждать их полного разгрома. Взяты были прикрывавшие их с флангов редуты, стрельцы и ратники, сидевшие в них, погибли все до единого, никто не спасся и не бежал. Пищальники отступили раньше, по недосмотру у них вовремя не оказалось огненного припаса, и теперь их капитан уводил людей подальше, пока их прикрывали оставшиеся без защиты ратники с долгими списами. А они не выдержали вражеского удара, слишком сильно бил бронированный кулак шведской кавалерии.

Когда же наши пикинеры побежали, рассеиваясь по полю боя, и давая кавалерии нанести удар, я прежде чем первым толкнуть своего аргамака, обернулся к тем, с кем сейчас пойду в бой.

– Гусарство, – использовать польское «гусария» не стал, вряд ли оно сейчас будет уместно, – впереди сильный враг, но вы били его. Под Торжком и во время похода князя Пожарского. Покажите же всю свою удаль сейчас. – И набрав побольше воздуха в лёгкие, проорал родившийся как будто сам собой ещё при Клушине боевой или как говорят в этом времени ясачный клич: – Руби их песи!

– Вали в хуззары! – ответили мне почти хором конные копейщики, и наш кавалерийский кулак помчался навстречу шведскому.

В огненном бое у нас было преимущество – далеко не все шведские рейтары оказались настолько ловки, чтобы зарядить пистолет на скаку. Так что залпы наших всадников оказались куда более слитными и стоили врагу куда больше, нежели их ответный нам. Но всё это ерунда перед настоящей конной сшибкой.

Я снова скакал внутри строя конных копейщиков, ни разу со времён моей литовской эскапады, не доводилось мне воевать по-настоящему, с оружием в руках. Сегодня, именно сегодня, а не под Торжком или в походе князя Пожарского, получат боевое крещение наши конные копейщики. Тогда они били по врагу, не готовому к их удару, опрокидывали его почти сразу, теперь же сойдутся с противником сильным и знающим с кем придётся иметь дело. Не то, чтобы я не доверял князю Лопате Пожарскому, но в этот раз должен сам повести конных копейщиков в атаку.

Привычно перейдя на рысь весь наш строй слился в единое целое, неостановимую стихию, волну конских тел и людей, на пути которой становиться не стоит. Пустив коней галопом, мы врезались в закованных в чёрные доспехи рейтар словно поезд, несущийся на полной скорости. Моя пика ударилась о чей-то нагрудник, древко с треском переломилось, но приличный кусок его остался торчать в теле врага. Я выпустил древко, и тут же рванул из ножен палаш. Оказалось, перед боем забыл сменить дядюшкин подарок, украшенный бирюзой, ляпис-лазурью и лалами,[1] на более привычный клушинский трофей. Но теперь уж придётся драться тем, что есть, ведь и подарок свергнутого теперь царя отличное оружие, разве что украшенное сверх меры, ну да в бою это не помеха.

Снова почти забытая круговерть безумной конной рукопашной схватки. Снова перекошенные ненавистью или же наоборот спокойные словно лики святых с икон лица. Удары и выпады, почти без защиты, лишь бы достать врага и ринуться к новому. Некогда фехтовать или показывать чудеса выездки, надо просто бить быстрее противника или вовремя закрываться, чтобы тут же контратаковать. И использовать каждую подходящую возможность – бить в спину, по затылку, в бок, лишь бы достать врага, никаких игр в благородство, когда жизнь на кону.

В конной схватке я совершенно забылся, просто отдался стихии, позабыв обо всём. Сражение ради выживания, вот что мне было нужно. Я не мог отдаться любви, ведь супруга моя ждала в монастыре вместе с моей мамой дочерью, а к другим женщинам меня никогда не тянуло. Однолюб, видимо, был князь Скопин и я вслед за ним. К хмельному тоже не было пристрастия. Так что осталась одна лишь стихия, которой я, став настоящим человеком этого жестокого века, мог отдаться целом и полностью – война. Причём война в самом примитивном её выражении. Рукопашная схватка.

Я рубился с рейтарами в чёрных доспехах, неизменно выходя с победой из каждой схватки. Они отступали перед моей физической силой, мало кто мог парировать могучие удары тяжёлого палаша. В конной сшибке не до фехтования, кто сильней ударил, тот порой и побеждает. И всё же нашёлся лишь раз достойный противник. Наши палаши скрестились раз, другой – всё без результата. Моей силе он противопоставлял ловкость в обращении с оружием, и в этом, признаю, превосходил меня. Мы обменялись ещё несколькими ударами, и снова не достигли результата. Противник попытался наехать на меня конём, но мой аргамак легко оттолкнул его и попытался укусить. Мы ещё и ещё раз сшибались как говорится грудью в грудь, рубили палашами, но всякий раз враг успевал защититься. Я же отбивал его контратаки, и тут же бил сам, не давая шведу опомниться. Мы ещё раз столкнулись, и удача была на моей стороне. Клинок дядюшкиного подарка врезался в шлем противника, отчего у того лопнул ремень и шлем слетел с головы, так сильно я ударил его.

Под шлемом оказалось знакомое лицо.

– Делавиль? – прохрипел я, хотя чего тут удивляться, французский наёмник ушёл с Делагарди и отметился в Ладоге, откуда его выбили сторонники третьего вора.

Воспользовавшись моим замешательством Делавиль попытался достать меня, но тут тело среагировало как будто само, без вмешательства разума. А может удар по шлему замедлил-таки француза. Я отбил клинок его палаша и рубанул от души в ответ. Отбив мой был так силён, что вражеский клинок отлетел далеко в сторону, Делавиль лишь чудом удержал его в руке. Впрочем это его не спасло. Удар моего палаша пришёлся по уже не защищённой шлемом голове. Клинок разрубил ему скулу и челюсть – в разные стороны полетели осколки кости и зубов. Изуродованный и скорее всего уже мёртвый или лишившийся сознания Делавиль повалился на шею своего скакуна, поливая её кровью из страшной раны.

Я сразу же выкинул его из головы, впереди были новые схватки с не менее опасными противниками.

[1]Лал или лалл, а также ла́лик – устаревшее собирательное название для большинства драгоценных камней алого, красного или кроваво-красного цвета: в основном, красной шпинели, рубина, граната (пиропа, альмандина и спессартина) или красного турмалина (рубеллита). Палаш князя Скопина-Шуйского, подаренный ему царём Василием был украшен гранатами

* * *

Густав Адольф рубил направо и налево. Он чувствовал себя настоящей карающей дланью Господа, несущей смерть неразумным московитам. Решили воевать по-европейски, гусар себе завели на польский манер – вот вам! Получите! Глядите, чего ваши гусары с доморощенными рейтарами стоят против настоящей европейской кавалерии. В бою всё решает выучка, и уж остготландцы показывали её, не смея ударить лицом в грязь перед самим королём. По той же причине его величество рубился в первых рядах, словно король-воитель древности, вроде Эрика Победоносного или Магнуса Сильного, доказывая, что достоин вести в бой таких людей.

Вот только удар московитских гусар оказался едва ли не сокрушителен даже для кирасир. Будь на их месте рейтары, чёртовы московиты опрокинули бы их, как под Хандльплатцем. Однако кирасиры во главе с самим королём не могли потерпеть поражения. Их залп из пистолетов был слабым, мало кто успел перезарядить их на скаку. А после стало не до этого. Удары тяжёлых гусарских копий вышибали кирасир из сёдел, самая крепкая броня не спасала от них. Но после первого удара завертелась безумная карусель рукопашной, и уж тут-то кирасиры, да и рейтары Густава Адольфа вместе с наёмниками де ла Вилля показали на что способны настоящие европейские кавалеристы. Гусарские пики переломались, и теперь все рубились палашами и саблями, и теперь прочность доспехов остготландских кирасир давала им сто очков форы перед восточными и часто устаревшими бронями московитских гусар. Да и тяжёлые палаши шведов и наёмников часто решали исход коротких схваток с врагом. Сабли московитов были куда легче, и как ни ловко они с ними обращались, порой лишь оставляли царапины на нагрудниках и шлемах шведов, не нанося настоящего урона.

И всё же главной своей цели враги Густава Адольфа достигли. Сумели остановить порыв кавалерийского кулака, погасили его, завязали жестокую рубку на пятачке между двух разрушенных редутов. Теперь у короля вся надежда была на оставшегося в тылу Горна. Генерал, который сейчас командует всем сражением, должен прислать своему король подкрепление. Сейчас и одного свежего полка рейтар хватило бы, да что там, достало бы помощи и от нескольких эскадронов хаккапелитов, пускай финны не так уж хороши в этом деле. Король был согласен на кого угодно, лишь бы склонить сейчас чашу весов на свою сторону. Вот только сражаясь в первых рядах, он был лишён возможности отправить в тыл вестового с приказом, и очень жалел об этом. Полагаться на сообразительность Горна, который так и остался полковником, несмотря на присвоенный ему самим же Густавом Адольфом генеральский чин, королю не слишком хотелось. Да только он сам себе выбора не оставил.

Он ничего не знал о ранении де ла Вилля, да и сам сейчас дрался за свою жизнь. Ведь казалось на место каждого павшего московита встаёт новый, желающий добраться до короля. Рядом с ним убили нескольких знаменосцев, однако значок со слоном и девизом кирасирского эскадрона не пал в грязь. Однажды его даже подхватил сам король, после короткой схватки передав его первому попавшемуся кирасиру. Сменялись и крепкие остготландцы, что играли роль королевских телохранителей. Они закрывали его величество порой своими телами, подставляя грудь под удары, что неминуемо должны были достаться королю. Густав Адольф жалел, что после битвы не сможет почтить их память, ведь эти люди спасали ему жизнь, отдавая свою за короля. Совершали величайший подвиг, на какой только способен человек.

Вот только спасти короля от поражения они не могли. А его величество видел, что оно всё ближе. Московиты не дали им прорваться, заперли в узком пятачке между двумя редутами, заставили биться там, где кавалерии сражаться неудобней всего. Однако и отступить сейчас Густав Адольф просто не мог себе позволить. Он потеряет лицо перед своими людьми, а допустить нечто подобное права не имел. Тем более что вырваться из такой схватки сможет едва ли один из пяти рейтар, а уж кирасир и того меньше. Они ведь дерутся в первый рядах, на них и придётся основная тяжесть поражения. Вся надежда на Горна, что пришлёт-таки подкрепления своему королю.

Густав Адольф не знал, что Горн просто не мог никого прислать ему на помощь. Прямо сейчас генерал сам взялся за тяжёлую шпагу и вместе со всеми силами, что ещё оставались в его распоряжении, отбивал фланговую атаку Репнина, которому на помощь пришёл со всей не участвовавшей в сражении поместной конницей князь Пожарский.

Не зная об этом, Густав Адольф клял Горна на чём свет стоит, отбиваясь от московитских гусар и рейтар. Сетовал, что не взял-таки с собой дерзкого сверх меры, но уж точно не такого тугодума, как Горн, Мансфельда. Решал про себя, разжаловать ли Горна в рядовые или же вовсе на галеру загнать гребцом, чтоб там уж точно лиха хлебнул. Простой верёвки для этого идиота уж точно не достаточно, он должен промучиться год за каждую минуту, что его величество вынужден был страдать сейчас.

А потом королю стало не до лишних мыслей. На него налетел могучий всадник с чудом уцелевшим в битве копьём. Наконечник его врезался в нагрудник королевского доспеха, и сила удара была такова, что Густав Адольф едва не вылетел тут же из седла. Лишь прочная хельмшмитдовская[1] броня спасла его величество. Телохранители сражались с другими московитскими гусарами, налетевшими на короля со всех сторон. А главарь их, тот самый здоровяк, преломивший о королевский доспех своё копьё будто средневековый рыцарь, насел на самого Густава Адольфа, умело работая тяжёлой саблей. Они обменивались ударами, однако противник короля оказался весьма искусен в конном фехтовании, и его величество вскоре понял – этого поединка ему не выиграть. Да и весь бой проигран, осталось лишь спасти свою честь.

Отразив несколько ударов противника, Густав Адольф вскинул левую руку с зажатым в ней пистолетом. Король так и не успел выстрелить во второй раз, и пистолет остался заряженным. Вот только в этот раз надёжный колесцовый механизм подвёл – вместо выстрела пистолет лишь щёлкнул, а внутри его замка что-то лопнуло с металлическим звоном, который его величество услышал даже через шлем. И тут же на тот самый шлем его обрушился удар вражеской сабли. Мир перед глазами короля поплыл, его повело в седле, он попытался сохранить равновесие, но ноги как будто отнялись, и его величество продолжил падать. К счастью валился он с седла медленно, и его подхватили телохранители, не дав упасть под копыта коня, где Густава Адольфа ждала верная смерть.

– Halt! – закричал один из них на немецком.

– Hållplats! – вторил ему другой уже на шведском. – Detta är den svenske kungen!

– Das ist der schwedische König![2] – кричал первый.

– Стоять! – осадил своих ретивых молодцев Иван Шереметев, тот самый здоровяк сперва приголубивший Густава Адольфа копьём, а после по шлему. – Держи их! Пущай оружье убирают, тогда пощадим! Чего они только лаются на своём собацком языке!

Окрики на русскому королевские телохранители поняли скорее по интонации, слова были остготландцам совсем незнакомы. Они убрали палаши в ножны и теперь только поддерживали лишившегося сознания и норовившего осесть в седле короля.

– Тащи их отседова! – продолжал командовать Шереметев. – Не ровен час свеи отбить своего боярина захотят.

В том же, что ему попался по меньшей мере свейский боярин, Иван Шереметев не сомневался. Больно уж хорошо того защищали да вон перьев на шлеме сколько, это же не одну цаплю на такую красоту перевести надо было.

[1] Т. е. сделанная семьёй Хельмшмидтов, знаменитых мастеров из Нюрнберга

[2] Стойте! Это шведский король! (швед., нем.)

* * *

Я сперва и сам не понял, что схватка закончилась. Шведы как будто в один миг сердца лишились. Кое-кто ещё дрался, но те жизни свои подороже продать хотели. Другие же спасались бегством, наплевав на всё. Боевые порядки и без того смешавшиеся во время конной схватки, окончательно рассыпались. Началась форменная травля, где гусары Лопаты Пожарского вместе с рейтарами сходились в поединках одни на один или небольшими группами с совсем уж отчаянными головами из шведов. Обыкновенно так сражения начинаются, теперь же травлей закончился наш кавалерийский бой.

Мне же показывать молодецкую удаль было недосуг. Нужно понять, что происходит на поле боя, что изменилось за то время, что я отводил душу в рукопашной. Вместе с завоеводчиками я поспешил вернуться обратно в тыл, где у знамени так и остался сидеть в седле келарь Троице-Сергиева монастыря отец Авраамий.

Вернувшись, я снова пересел на коня попроще, аргамака же забрали, чтобы привести в порядок. Боевой скакун сегодня ещё может мне понадобиться. Снял я и посечённые в многочисленных схватках со шведами доспехи со шлемом. Коли придётся новые для меня всегда найдутся. Наскоро обтерев лицо мокрым полотенцем, я тут же приник к фляге с жидким квасом, поданной верным Зенбулатовым. Татарин не последовал за мной в битву, не для него она была, и теперь пытался наверстать упущенное, плотно взяв меня под опеку, словно я дитя малое. Он же подал мне зрительную трубу.

Поглядев в её окуляр, я только диву давался. Равновесия, в котором зависло сражение, не было и в помине. Шведы отступали всюду, а кое-где уже и бежали. Я видел, что им бьют в спину всадники поместной конницы, значит, князь Пожарский вместе с Репниным добились успеха, обошли врага с фланга и сейчас громят его.

– Не попустил Господь, – широко перекрестился отец Авраамий, – прав был святейший патриарх наш. Спасена Россия.

Всюду, куда я только не глядел, творился форменный разгром. Шведские боевые порядки рассыпались, словно карточный домик. Многие солдаты бросали оружие и бежали. Кавалеристы пришпоривали коней, спеша покинуть поле проигранного боя.

– В стан свой торопятся, – заметил отец Авраамий. Бывший воевода из дворянского рода Палицыных смыслил в военном деле немало и на советах к его словам прислушивались даже опытные военачальники вроде того же Пожарского или Ляпунова, – ан стана-то ужо и нету. То-то им будет радости видеть погоревшую слободу да телеги обоза пограбленные. Одна беда, лови их нехристей теперь по лесам тверским.

– То уже Барятинского забота, – жёстко усмехнулся я.

Раз тверской воевода не захотел в ополчение вступить и воевать был согласен лишь в своей земле, так пускай сам и ловит теперь разбежавшихся шведов с наёмниками. Правда, вряд ли лишённые обоза, не знающие русского шведы и наёмники станут такой уж серьёзной проблемой. Скорее уж словечко шаромыжник[1] появится лет на двести раньше.

«Бысти у Твери сеча велика, – напишет отец Авраамий в своём совместном с архимандритом Дионисием труде „История в память впредъидущим родом, да не забвенна будут благодеяния Божия, иже показа нам Мати Слова Божия, от всей твари благословенная приснодевая Мария; и како соверши обещание свое к преподобному Сергию, еже яко неотступна буду от обители твоея“, – и даровал в тот день Господь победу воинству христьянскому супротив свейского, кое есть воинство адово, ибо Господа забыли ратные люди и начальные люди его, и ко дьяволу Лютеру, Сатанаилу безбожному, обратившеся». Лучше, наверное, о том тяжком и чудовищно длинном дне и не скажешь.

[1]Шаромыжник (простореч. презрит.). То же, что шаромыга. В 1812 году, когда наполеоновское нашествие в Россию потерпело фиаско, множество замерзающих, оборванных и голодных солдат бывшей наполеоновской армии, отбившихся от своих колонн, бродило по русским деревням в поисках еды и милостыни. При этом они обращались к крестьянам «cher ami», то есть «дорогой друг» (произносится как «шер ами»). Это обращение трансформировалось и превратилось в русское пренебрежительное «шаромыжник»

Глава тридцать третья

Предательство

Первыми ко мне примчались татарские мурзы. Впереди гарцевали на отличных конях, взятых в разграбленном шведском обозе Собака Еникей-мурза и Булай-мурза. Они теперь поглядывали на остальных сверху вниз, и не только потому, что кони у них были более рослые. Эти двое и богатую добычу взяли, и сабли кровью напоили, и потерь не понесли особых. В общем, есть чем кичиться перед менее удачливыми товарищами.

– Мурзы мои, – кажется, я даже произнёс эти слова с интонациями Калина-царя из фильма «Илья-Муромец», – вы хотели себе крови и богатого ясыря. Вот вам, – я широким жестом указал на поле, – берите всякого, кого не повязали наши ратники, с ними же в бой не вступать ни в коем случае. Поняли меня, мурзы?

Татары закивали, но не слишком уверенно. Запрет на стычки с ратниками из-за ясыря им не слишком понравился.

– Да незачем вам с другими спорить будет, – заверил их я. – Глядите сколько свеев разбежалось – всем хватит, ещё и на завтра останется. Гоните их до самого Торжка и дальше. Все они завтра уже будут только ваши! Важных и богатых тащите мне, я могу за иных хороший выкуп дать. С худыми же по своему разуменью поступайте. Хотите – тащите на аркане в Азов, хотите – приколите да бросьте покойника. Чем меньше их до Великого Новгорода дойдёт тем лучше будет. Поняли вы меня, мурзы мои?

Теперь они даже на то, что стали вдруг моими не особенно отреагировали. Больше всего они любили грабить и убивать, а теперь это можно будет делать невозбранно. Войск у врага считай что и нет, лови на аркан да режь кого хочешь, отводи душу. Чего же быть в печали!

Мурзы тут же раскланялись со мной, не слезая в коней, и поспешили к своим людям, чтобы поскорее начать жестокую татарскую потеху – выехать с ними в поле на охоту за рассеянными шведскими солдатами. Именно для этого я держал татар в резерве всю битву, даже во фланговый обход отправил одну лишь поместную конницу и два полка рейтар. Решить исход бой татары не смогли бы, а вот теперь уж развернутся во всю ширь своей жестокой степной души. Вряд ли до Торжка и тем более до Великого Новгорода доберётся хотя бы один из десяти пришедших под Тверь шведских солдат.

Едва убрались мурзы, как их сменил Ляпунов. Ехал он не один, конечно, в сопровождении нескольких дворян из Рязани, и одного очень хорошо знакомого мне человека. Лишённый доспеха, в одном лишь зипуне со следами не то панциря не то юшмана, но при сабле, меж двух поглядывавших на него без приязни детей боярских ехал Василий Бутурлин по прозванию Граня.

– Что ж ты, Граня, – глянул на него я, – был ты мне другом, ляшского короля едва не полонил, служил царю верой и правдой, а теперь вон где оказался.

Ляпунов обстоятельно рассказал мне где и как его люди пленили Граню.

– Ты ведь тоже верой и правдой царю служил, – усмехнулся в ответ Бутурлин, – да только чем он тебе отплатил за это? Вот и я не захотел за такие поминки служить ему, да и подался к тем, кто сильнее был.

– И новгородских купцов из-за этого пограбил, – добавил я, – и здесь же битву Делагарди проиграл.

– Купцы на моей совести, – кивнул Бутурлин, – так ведь ежели бы не я, тот же Делагарди бы их пограбил. Лучше уж когда свой, православный, берёт, а? – Никто его сомнительную шутку не поддержал. – А вот про бой под Тверью, там моей вины нет. Не хотел я вести войско супротив Делагарди, гиблое это дело было, так оно и обернулось. Никто за бояр воевать не захотел. Денежки-то брали, а кровь лить – дудки.

– Каков поп, – ответил я, – таков и приход. Сам знаешь, в каком нестроении у меня войско было, но ведь побили мы ляхов и под Клушиным, и под Смоленском, и под Москвой.

– И про то все помнили, – согласился Бутурлин, – да только помнили и кому какая за всё честь вышла после боя. Кто одесную царя Василия сидел, а кого к другим воеводам за стол усадили.

– Не в месте при царе честь, – отрезал я, и едва не добавил, при таком, каким мой дядюшка был.

– Оно может и так, – пожал плечами Бутурлин, – да на миру вроде этак выходит.

Я бы и дальше мог с ним спорить, вот только не знал, что делать с предателем. Клейма на нём ставить негде, так что вроде место Василию на первой же осине. Да только в этом столетии так вопросы решать нельзя. У него ведь родственник в ополчении, к слову, именно по моему приказу Граня к нему ездил, переманивать в войско детей боярских от второго вора в самую Калугу. Отпустить на все четыре стороны тоже нельзя – он как пить дать попадётся татарам и окажется или убитым или отправится пешком в Азов, а оттуда в Кафу на невольничий рынок. Такой судьбы я ему не хотел.

– Сей человек, – заявил келарь Авраамий, – ко всем винам своим ещё и руку готов был на святейшего патриарха поднять, когда отче Гермоген отказался благословить постриг царя Василия в монахи. Посему судить его надобно не одной лишь мирской мерой, но и духовной.

– В железа его, – махнул рукой я, – на соборе его вину установим по всякой мере, что мирской, что духовной, и там же приговор всей землёй вынесем. Противу земли и веры пошёл ты, Граня, вот и судить тебя сама земля станет.

Те же дворяне во главе с Ляпуновым, кивнувшим мне с явным одобрением, увезли Бутурлина. Даже саблю пока с пояса снимать не стали, знали – не станет он дёргаться и бежать, потому как с участью своей смирился уже.

А вот когда ко мне подъехал Иван Шереметев вместе со своими пленниками, я признаться едва с коня не свалился. Думал, такое бывает только в приключенческих книгах, но нет, как видно, удача в тот день была на нашей стороне целиком и полностью. Потому что посреди отряда конных копейщиков, возглавляемого Шереметевым, ехали верхом трое шведских рейтар в прочных чёрных доспехах. Двое поддерживали третьего, не слишком уверенно сидящего в седле. Наверное, не будь тех двоих, он давно бы свалился. У всех шведов при сёдлах висели пустые ольстры, а у двоих, поддерживавших третьего, и ножен с палашами не было. А вот их едва державшийся в седле товарищ крепко сжимал левой рукой эфес своего оружия, правда, висевшего в ножнах. Правой же он то и дело тянулся к голове, скрежеща латной перчаткой по стали шлема. Приглядевшись, я увидел на воронёной стали отметину от хорошего удара, видимо, из-за него третий рейтар и не мог без посторонней помощи сидеть в седле. Нагрудник его тоже пострадал от удара копьём, но насколько сильно я судить бы не взялся.

– Михаил Васильич, ты ж немецкую речь разумеешь, – обратился мне Шереметев, – так поговори с этими латинянами. Бог весть что лопочут. Но двое всё оружье отдали, а третий вот упирается. К пистолям и не потянулся даже, а меч свой не отдаёт ни в какую. Вцепился в него и хоть режь отдавать отказывается. Рычит что-то на своём да через губу, словно барин с холопьями говорить изводит.

– Да ведь так оно и есть, – усмехнулся я, глядя в лицо третьему рейтару, как и его товарищи он ехал с открытым забралом, и я сразу узнал в нём своего знакомца, шведского короля Густава Адольфа. – Кто его так приголубил?

– Да всё я, – едва ли не сконфужено ответил Шереметев. – Сперва копьём в грудь, а после сабелькой по шлему. Господь меня уберёг. Он хотел прямо в упор из пистоли садануть по мне, а та возьми и да дай осечку. Тогда уж я не сплоховал и приголубил по головушке. Броня на нём крепкая, хорошая броня. И копьём её не пробил, и сабля – вон, гляди, Михаил Васильич.

Шереметев вынул из ножен саблю и показал её мне – на клинке явно видна была отметина там, где лезвие пришлось по прочному шлему врага.

– Ещё бы на нём скверная броня была, – снова усмехнулся я. – Такие-то люди дурные брони не носят.

– Да кто ж такой, Михаил Васильич, – возмутился моими ответами Шереметев, – ты ж узнал его, как пить дать. Боярин он свейский али воевода али князь?

– Выше бери, Иван, – едва не рассмеялся я, – ты полонил самого короля свейского. Вот только тебе, видать, он в полон сдаваться не желает. Маловата ты для него фигура.

– Эвон как, – лицо Шереметева вытянулось, и они поглядел на своего пленника совсем другими глазами.

Конечно, не каждый день шведского короля в плен берёшь. Наверное, сейчас Шереметев думал, что мог бы его насмерть убить, вот бы конфуз вышел.

– Вы отказались отдать меч моему офицеру, – перешёл я на немецкий, обращаясь к Густаву Адольфу. – Не сочли его достаточно важной персоной для этого?

– Вы ведь великий герцог литовский, – ответил тот слабым голосом, какой бы крепкой ни была броня от удара такого здоровяка как Иван Шереметев она совсем уж спасти не может точно, – поэтому вам я могу отдать свой меч и сдаться.

– Я отрёкся от престола, – заявил я, – и теперь перед вами обычный князь, каких в Русском царстве довольно много. К слову, вас пленил родственник наших царей, правда, по женской линии.

– Царей у вас пока нет, – рассудительно, несмотря на слабость в голосе, заметил шведский король, – а ваш рискрат признал моего младшего брата вашим царём.

– Бояре из думы, – я намеренно произнёс эти слова по-русски, Густав Адольф и так должен их понять, – не вся русская земля. А земля-то, как видите, вашего брата не признала своим царём, иначе вы бы ещё до Троицы[1] были бы в Кремле и принимали присягу за него.