Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц)

– Не всё так гладко у них складывается, – возразил я. – Псков-то им ворота не отворил, несмотря на все победы над свеями. С тамошними боярами Трубецкой сколько раз ни ездил на переговоры, а ворота для них всё едино закрыты.

– Вот как соберётся король шведский забирать себе Псков, – мрачно посулил Пожарский, – так живо впустят, потому как иной силы рядом всё едино нет. Тогда ужо и нам пошевеливаться придётся.

Однако мрачные новости, заставившие нас действовать раньше времени, пришли не с севера, а из ближней к Москве Тулы.

Глава одиннадцатая

Лев и семеро бояр

Его королевское величество Густав Адольф Ваза, божьей милостью правитель Швеции, et cetera, et cetera, ещё недавно бывший наследным принцем, а теперь король воюющей на два фронта страны, пребывал на распутье. Он понимал, что бросать затеянные ещё папенькой войны с Данией и с Московией нельзя, однако если с датчанами пока можно только бодаться, ограничиваясь стычками и мелкими боями, то московитами придётся заниматься всерьёз. Ведь именно там можно получить настоящую выгоду, там богатые земли, которые можно захватить и заселить трудолюбивым шведским народом, а уже шведы освоят их куда лучше этих московитов. Те, по стойкому убеждения истинно европейского монарха, не умели ни воевать ни работать, и в этом невежеством превосходили даже поляков. Те хотя бы воевать умеют лихо, в чём убедился покойный родитель Густава Адольфа, король Карл под Кокенгаузеном и Кирхгольмом. Вот только использовать плоды своих побед поляки так и не сумели, а потому Карл удержался на престоле, несмотря на тяжёлые поражения. А вот трудиться поляки не умели, потому и держали чёрный люд свой в таком чёрном теле, что доводили порой до полного изнеможения, выжимая все соки и заставляя работать, покуда не свалятся замертво от усталости и голода. Война для поляков была рыцарской забавой, как двести лет назад, они не понимали – она давно уже превратилась в суровую работу, которую лучше всего доверить профессионалам, оставив рыцарей в прошлом. Московиты же по мнению Густава Адольфа и вовсе были дикарями, наследниками монголов, которые пускай и пустили дымом по ветру всю Восточную Европу, но в войне с истинного цивилизованным врагом обязательно потерпели бы крах. Воевали они по старинке, как те же монголы, полагаясь в бою на лёгкую конницу и лучников, их стрельцы и в подмётки не годились шведским или немецким мушкетёрам, а уж пикинеров у них не было вовсе. Разве что пушки хороши, если верить хронистам и ветеранам войны в Ливонии, ну так их московитам отливали европейские мастера, сами-то они ничего подобного сделать уж точно не смогли бы. А всё потому, что работать не умели. Как всякий монарх Густав Адольф знал, чем торгуют соседи. Московиты продавали лес, пушнину, воск – примитивные товары, не требующие никаких средств производства, сырьё. Даже канаты и те им англичане плели, потому что московиты выучиться этому ремеслу, видимо, попросту не могли.

По этим причинам он считал, что захват северных провинций с двумя богатейшими городами, такими как Псков и Новгород, станет благом для Швеции. А уж если получится-таки посадить своего младшего брата на московский престол, он обеспечит себе надёжного союзника, по крайней мере, на первое время. Хотя оно может оказаться крайне непродолжительным, тут Густав Адольф иллюзий не питал. Слишком ярким был пример его собственного отца, подвинувшего на престоле Сигизмунда, приходившегося ему племянником. В государственных вопросах кровное родство быстро отходит на второй, если не на третий план.

От де ла Гарди что ни день приходили письма, в которых он просил подкреплений. Кусок, который он сумел на первых порах, захватить оказался великоват для его как ни крути, а потрёпанного в войне с поляками корпуса. Да и сам наёмный корпус, отправленный в Московию, был невелик. Удерживать не только Новгород, но и окрестные города, да ещё и взятую без боя столицу, не смог бы даже такой талантливый и дерзкий полководец, как де ла Гарди. Те же просьбы слал и Горн, оставшийся почти без людей, и если де ла Гарди сидел в Москве, то Горн, недавно получивший от короля (ещё батюшки Густава Адольфа) генеральский жезл, уже вёл самую настоящую малую войну против нового самозванца. Каким-то чудесным образом Димитриус Московский снова воскрес, теперь уже в окрестностях Пскова. Прежде принимавшие власть шведского монарха города открывали ворота его казакам, а дворяне вливались в армию очередного самозванца.

– Пора, – решительно заявил король, глядя в окно. – Довольно уже сидеть, сложа руки. Так можно досидеться до того, что Горна с де ла Гарди попросту выкинут из Московии.

– Нам нужен московский север, – согласился с ним граф Аксель Оксеншерна, внук умершего два года назад канцлера Сванте Бельке, ничем не уступал деду, и только молодость его не позволяла королю, который был на десять с лишним лет моложе, назначить Оксеншерну канцлером. И всё же тот был им во всём, кроме названия, и крепко держал в руках штурвал шведской политики, как внешней, так и внутренней. Король во всём полагался на него, однако это не значило, что его величество был готов внять любому совету графа. – И лучше всего было бы добраться до города Вологда, перекрыв англичанам прямой путь в Московию, пускай торгуют через Ревель. Однако у нас идёт война с Данией, солдаты и деньги нужны там, а вся затея с Московией советникам из риксрода[1] кажется не более чем авантюрой. Им больше по душе идея посадить на московский престол вашего брата Карла Филиппа.

Конечно, так они считают, что избавят страну от возможных осложнений с престолонаследием. А может быть хотят обеспечить династическую унию. Мало ли что в голове у господ советников из риксрода.

– Нам нужно отрезать московитов от Балтики, – покачал головой Густав Адольф, – и ты, Аксель, знаешь это куда лучше меня. Сделать это можно лишь захватив все земли вокруг Плескова и Новиграда. Если они достанутся моему брату, когда он взойдёт на московский престол, то ещё неизвестно, чем это обернётся для нас, для Швеции. Это сейчас Карлуше всего десять, а каким он станет ещё через десять лет, просидев в Москве среди тамошних бояр? Сигизмунд тоже не считал угрозой моего отца, когда покидал Швецию ради польского престола, думал, сумеет усидеть на двух тронах разом.

Аналогия была самая прямая и Оксеншерна даже слегка поморщился про себя, как будто король его слишком глупым посчитал, раз такие примеры приводит. Прямо в лоб.

– Но война на два фронта, ваше величество, – развёл руками граф, – это слишком затратно для нашего не самого богатого королевства.

– Я бы ещё и на Польшу напал, – хищно осклабился король, – чтобы Ригу у них отнять. Но на неё уже нацелился мой с недавних пор добрый брат Юхан Зигмунт Прусский, а с ним воевать нам уж точно не с руки. Мне нужны его ландскнехты для войны с московитами и с Данией, ссориться никак нельзя.

– Но где взять деньги на эти две войны, ваше величество? – развёл руками Оксеншерна.

– Казна ещё не пуста, Аксель, – возмутился король, – да и воевать нужно будет только с московитами, а эта кампания сулит хорошие деньги. Плесков и Новиград богатые города, торговля через них принесёт существенную прибыль. А уж если удастся потрепать нашего дражайшего брата Иакова Английского, взяв Вологду и разрушив Архангельскую крепость, и тем самым отрезав его Московии, то сибирские меха сами пойдут к нам в руки. Вместе с пенькой, воском и лесом. Негде больше московитам будет сбывать их, кроме как у нас. Донеси эти выгоды до советников из риксрода, чтобы развязали кошельки и дали мне денег на войну с Московией. Распиши покрасочней перспективы, прибыли, ты это умеешь.

– А как быть с Данией? – спросил Оксеншерна, хотя уже подозревал каким будет ответ.

– Отправим денег и солдат в гарнизон Эльфсборга, – пожал плечами увлечённый идеей войны с Московией Густав Адольф, – пока он держится датчане не сумеют пройти дальше. С Московией мы покончим в два счёта, и тогда я смогу заняться уже датчанами.

Густав Адольф не считал московитов серьёзным врагом. Беспокойство у него вызывал один лишь герцог Скопин, который стал ненадолго великим герцогом Литвы. Однако вскоре после беседы с тогда ещё принцем Густавом Адольфом на коронации прусского короля Юхана Зигмунта, тот покинул Литву, чтобы возглавить борьбу у себя на родине. Возможно, он был единственным достойным противником для Молодого волка, как звали уже шведского короля, однако волком ему быть не хотелось – он желал быть львом. Львом, чей рёв услышит вся Европа.

[1]Риксрод (норв. riksrådet, швед. riksrådet, дат. rigsrådet) – государственный совет при скандинавских королях периода Средневековья и Нового времени. Началу складывания данного института положил древний обычай королей по всем важным вопросам запрашивать мнение своих ближайших людей. Те, с кем король совещался постоянно, постепенно стали рассматриваться как особая корпорация. При Сигизмунде III влияние аристократии усилилось до такой степени, что она вновь сделалась опасной для королевской власти. Знать постоянно пыталась расширить своё влияние, однако герцог Карл жестоко подавил её сопротивление. В 1602 году он восстановил совет, упразднённый в ходе внутренних неурядиц конца XVI в., но отныне он имел лишь совещательные функции.

* * *

Денег из Стокгольма не было, и не предвиделось. Это де ла Гарди понял давно, и потому решил выжимать серебро из московских бояр. После боя на улицах Москвы, когда его солдаты навели в городе порядок, он решительно заявился в Грановитую палату Кремля, где к тому времени не первый час совещалась боярская дума. В тот день собрались все семеро бояр, составлявших её, и это играло на руку генералу. Россия страна такая, где многие решения до сих пор принимаются коллегиально, и если уж большинство решило, идти против общего уговора никто уже не решался.

Стоявшие у богато украшенных дверей на Красном крыльце рынды в белых шубах и с внушительными топориками в руках, которыми уж точно умели пользоваться, попытались было не пустить де ла Гарди. Однако генерал знал куда идёт незваным, и пришёл не один. Прежде чем рынды успели скинуть в плеч свои топорики, они оказались окружены отборными головорезами, которых взял с собой де ла Гарди. В крытые белым камчатным бархатом шубы прямо между шитых золотом завязок на груди упёрлись клинки шпаг, демонстрируя всем на Соборной площади Кремля, за кем здесь настоящая сила. Рынд с топорами аккуратно оттеснили и головорезы сами отворили богато украшенные ворота, ведущие в сени. Де ла Гарди взял с собой лишь парочку самых надёжных офицеров и прошёл дальше. В сенях он скинул на руки своим солдатам богатую шубу и, оставшись в одном колете, широким шагом буквально ворвался в Большой зал Грановитой палаты.

Он и не думал, что всего семь человек могут издавать столько шума. Бояре никак не могли переспорить друг друга, а потому предпочитали кричать, надрывая глотки, то и дело хватались за резные посохи, как будто собирались начать охаживать оппонента им по голове и плечам. Но стоило только генералу оказаться на пороге, как все семеро замолчали и как один обернулись лицами к нему.

– Пожаловал, значит, – едко выдал самый молодой из них боярин Иван Романов. – Денег с нас стрясти на своё войско хочешь, поди?

Он тут будто мысли читать умел, хотя если подумать, а зачем бы её де ла Гарди самолично являться на заседание боярской думы.

– Или, быть может, ошибается Иван Никитич, – вступил в разговор, не дав ответить генералу, самый старший годами и номинальный лидер этой коалиции князь Мстиславский, – и ты, Яков, добрые вести несёшь? Ужели король ваш Густав отпустил к нам на Москву меньшего брата своего, Карла, как мы слёзно просили его?

– Прав, Иоганн Романов, – усмехнулся де ла Гарди, – мне нужны деньги и взять из сейчас я могу только у вас, господа бояре.

– А с чего ты, Яков, решил, что мы дадим их тебе? – спросил у него князь Андрей Трубецкой, родственник главы стрелецкого приказа, что со своими людьми покинул Москву.

– С того, Генрих, – ответил в том же тоне де ла Гарди, – что родственник ваш ушёл со всеми стрельцами, и более нет в Москве людей, что порядок поддерживать станут, кроме моих солдат. А они без денег на улицы не выйдут, и на воротах службу нести бесплатно не станут. Своих дворян всюду не расставите, господа бояре.

Нечего был ответить боярам, считавшим себя правителями всего Русского царства, покуда царя нет. Власть их за стены Кремля не выходила, и не будь Делагарди, ещё неизвестно, как бы всё обернулось. Обиженный Захар Ляпунов в Рязань, к брату своему, известному бунтовщику и самоуправщику Прокопу бежал, так завтра может заявиться снова и не знаешь к кому теперь ногой дверь в покои отворит. Ему теперь всё нипочём, он самого царя за бороду таскал да под ноги игумену Чудова монастыря швырнул. Конечно же, все семеро бояр знали, как оно было на самом деле, да только молва такая уже шла по всей Руси Святой, и нет-нет да и сами бояре вспоминали то, чего не было.

– Будут деньги твоим людям, Яков, – примирительно проговорил Мстиславский. – Не обеднеет казна им заплатить. Да и мы чем можем, поможем, подкинем на бедность и тебе, и начальным людям твоим.

Так он хотел по русской традиции задобрить командира, чтобы тот надавил на своих людей, заставив их служить и дальше. А простым солдатам могло ничего и не перепасть – казна-то пуста, это де ла Гарди знал не хуже самих семи бояр.

– Да откуда деньги в казне возьмутся, Фёдор Иваныч, – вскричал один из самых здравомыслящих среди бояр князь Лыков-Оболенский. – Побойся Бога, – широко на православный манер перекрестился он, – нету там и полушки после Васьки-царька. Всё в Крым поминками отправил. А допрежь того родственничек его продал аглицким немцам всю пушную казну за год. Новая-то, поди, дальше Нижнего не пройдёт, всю тамошние купчишки припрячут. Они ж ополчение собирают во главе со всё тем же васькиным родичем, Скопиным.

Очень не любил де ла Гарди, когда при нём поминали былого друга и товарища по войне с поляками, князя Михаэля Скопина-Шуйского. Пускай ещё тогда, больше года назад, оба понимали, скоро им придётся воевать друг против друга, однако знать одно, а начать воевать – совсем другое. Де ла Гарди был настоящим военным профессионалом и никогда чувства его не влияли на отношение к противнику, тот был просто оппонентом за шахматной партией. А обыграть и друга можно. Однако на сей раз война будет жестокой, потому что дерутся свои, а его величество не спешит слать подкрепления, поэтому придётся воевать с опорой на русских, в первую очередь на дворян, подчинённых всем этим князьям. С одними только рейтарами Краули, пускай те отлично показали себя в бою со стрельцами, много не навоюешь. Россия – не Европа, здесь пространства такие, что без кавалерии никак не обойтись.

– Так дела казённые можно поправить, – хитро усмехнулся Мстиславский. – Тула продолжает оружие слать ополченцам, а людей наших, что туда послали с грамотой, там кнутами до полусмерти посекли да и прогнали из города. Теперь Тула город бунташный, и на него войско можно двинуть.

Де ла Гарди отлично понимал, что глава московского правительства хочет его руками расправиться с непокорным городом, продолжающим снабжать оружием нижегородское ополчение, несмотря на прямой запрет и грозные кары, обещанные за его нарушение. Просто потому, что без его солдат не будет никаких кар, Тула город сильный и от войска, что могут собрать бояре, отобьётся.

– Самой Тулы не взять, – покачал головой князь Воротынский, к которому де ла Гарди испытывал неприязнь с тех пор, как у того на пиру едва не отправился на к праотцам Скопин-Шуйский. Однако несмотря на неприязнь, генерал признавал в нём опытного военного. – Сил не достанет даже со свейскими ратными людьми.

– А и не надобно Тулу брать, Иван Михалыч, – рассмеялся Мстиславский. – Достаточно лишь очередной обоз с оружьем для нижегородских бунтовщиков перехватить, да на Москву доставить. А уж кому сбыть тульские пищали не наша забота, найдутся купчишки, что дела утрясут. Денежки же пойдут в казну, а оттуда сразу твоим людям, Якоб.

– Моими пешими ратниками, – возразил де ла Гарди, – обоза не перехватить.

– А и не надобно, – разулыбался Мстиславский. – Ты только погоди ещё малость с деньгами, да выведи людей своих на улицы, чтоб видели москвичи, кто в городе хозяин. А мы уж на поминки тебе да начальным людям твоим, Якоб, не поскупимся. Да и как будет улажено то дело с обозом, сразу и ратникам копеечка сыщется.

– Третью часть, – тут же принялся торговаться де ла Гарди, – пищалями возьму и замками к ним.

– Будет тебе, Якоб, – отмахнулся Мстиславский, – не на торгу же ей-богу. Невместно нам о таком говорить, с тем пуская дьяки разбираются. Ты, главное, погоди с деньгами-то да выведи людей. А за нами уж не заржавеет, в том тебе слово моё и всех нас, крепкое, боярское.

Чего это слово стоит де ла Гарди знал, и вовсе не на богатые подарки купился. Он их в дело пустит, чтобы хоть немного солдатам дать. Совсем уж бессребреником де ла Гарди, само собой, не был, но понимал, когда дело важнее собственного обогащения. Выбора у него попросту не оставалось, лишь поверить боярскому слову. Но ежели нарушат его, тогда руки у него будут развязаны, и он уже будет говорить совсем по-другому.

Глава двенадцатая

Смута как она есть

Андрей Иванов сын Голочелов крайне гордился своим чином дворянина московского. Недаром же именно столичные дворяне именуются большими, выходит, остальные перед ними навроде младших братьев. И вовсе необязательно для этого родиться в Москве, Андрей Голочелов был воеводой в Тотьме, но северная и холодная Тотьма оказался маловата для такого человека, каким он считал себя, и Голочелов ещё во время войны со вторым вором, сперва тушинским, а после калужским, остался в Москве, служил князю Мстиславскому и в Тотьму воеводствовать возвращаться не торопился. Князь пребывая в дурном настроении, что с ним в последнее время случалось нередко, стращал Голочелова тем, что загонит обратно в Тотьму, однако ни разу не попытался претворить угрозу в жизнь. А всё потому, что не было у князя Мстиславского вернее человека, нежели Андрей Голочелов, несмотря на всю заносчивость московского дворянина. Ратником он был толковым и начальным человеком знающим, а вкупе с верностью это делало его для князя почти незаменимым.

– Только тебе и могу поручить дело такое, – напутствовал не горевшего желанием покидать Москву Голочелова князь, – потому как нужен тут человек не только знающий, но и верный. Бери людей десятка два, всех проверенных, с кем бы на бой пошёл, не задумываясь, потому как в бой тебя и посылаю.

– И противу кого биться? – с ленцой, как будто и не интересовал его вовсе ответ, спросил Голочелов.

– Против своих, – вздохнул Мстиславский, – православных. Туляки, сам ведаешь, людей наших, что грамоту о запрете на торговлю с нижегородскими бунтарями привезли, побили, а грамоту при народе сожгли. Теперь Тула город воровской, и все люди тамошние – воры, хуже нижегородских.

– Стало быть, поход на Тулу будет? – с сомнением в голосе поинтересовался Голочелов. – А мне с отрядом в загонах быть?

– Не будет похода, – покачал головой Мстиславский. – А вот в загон тебя отправляю, тут ты прав. Тула оружие для нижегородских бунтовщиков делает, пищали в основном, да шлёт туда обозы санные с пищалями да замками к ним самолучшими, что в Туле делаются. Вот ты со своими людьми и перехватишь такой обоз, отобьёшь его да на Москву приведёшь.

Дело выходило опасное, но прибыльное. Можно и тульскими пищалями разжиться, кто ж их считать-то будет, а за них хорошую деньгу можно получить. Охранять, конечно, обоз туляки будут хорошо, да только и не такую охрану бивал Голочелов, знал он лихих людей, с которыми можно и в огонь, и в воду, и плевать им, что кровь православную лить станут. Этим всё едино, православный, еретик или вовсе басурманин какой, ежели уплочено за его голову или же просто на дороге стоит, так срубить его – и дело с концом.

– Раз такое важное дело, – кивнул Голочелов, – то завтра поутру, помоляся и приступим. Только мне б деньгу какую на первое время надобно. По копеечке малой десятку лихих людей моих, да мне алтын на бедность мою. Коней подковать, справу им поправить, сабли наточить, да припасов в дорогу. Сам знаешь, княже, в долг уже никто на Москве не верит. Такие времена пошли.

Мстиславский хотел было в сердцах пригрозить Голочелову отправить-таки его в Тотьму, где его, поди, заждались уже в воеводской избе. Да только не подмажешь – никто никуда не поедет. Начнут жаловаться на пришедшие в негодность сёдла, расковавшихся коней, затупившиеся сабли, отсутствие пороха и пуль, даже на то, что нет ни у кого жены, чтоб припасов в дорогу наготовила. Придётся платить. Выгода от полученных тульских пищалей всё покроет, даже при условии, что хват Голочелов и лихие люди его прихватят себе несколько. Много-то им всё равно не взять.

Скрепя сердце, князь велел выдать Голочелову денег, но более ничего говорить не стал. Дворянин, понимая, что уже получил всё, что возможно, поспешил покинуть княжеский двор. Теперь можно и за дело приниматься.

* * *

Владимир Терехов, тульский дворянин, не раз уже бывал младшим воеводой, да по худородию своему в большие воеводы никак не попасть не мог. Всегда находились знатнее его люди, нередко куда хуже его командовавшие, но местничать с ними он бы никогда не стал. Исход такого спора был известен до его начала, а потому и затевать его нет смысла. Однако с возрастом он стал известен как толковый командир, и нередко уже при Годунове его ставили младшим воеводой к кому-то более родовитому, но не настолько сведущему в военном деле. Лавры победные пожинал, конечно, старший воевода, Терехову же оставалось гордиться тем, что победой тот обязан ему, да и если старший воевода не был дураком, то и подарки богатые дарил и имя Терехова в разрядные книги попадало с завидной регулярностью.

Теперь же ему доверили вести обоз с оружием для нижегородского ополчения из Тулы. Кому же, кроме него, это могли поручить. Терехов даже обрадовался этому, решив остаться с ополчением, ведь там воюют безместно, а про молодого князя Скопина он знал, что тот выделяет толковых начальных людей, не глядя на их род и заслуги перед царями в прошлом. Такой возможностью грех не воспользоваться. Вот только в Нижнем, куда благополучно привёл обоз Терехов, ему не повезло.

В Нижнем обоз встретил деловитый купецкий старшина, посадский староста Кузьма Минин, заведовавший в ополчении всем хозяйством и державший его в своём кулаке крепко. Он распорядился разгрузить сани, свести коней на конюшню, устроить людей на ночлег. С ним Терехов обсудил все вопросы насчёт пропитания и фуража для обратной дороги и о замене захромавших коней договорился тоже. После на целый день или даже пару, надо же дать людям отдохнуть, оказался предоставлен самому себе. И первым делом, вымывшись с дороги и переменив платье на чистое, здесь же в Нижнем Новгороде и купленное по сходной цене, отправился на воеводский двор. Записываться в ополчение. Об этом его желании в отряде, сопровождавшем обоз, уже знали, Терехов даже уговорился с Глебом Кобылиным, что ежели Терехова возьмут в ополчение, тот поведёт обоз обратно до Тулы. На пустой обоз вряд ли кто позарится, ради саней да коней банда шишей на сильный и хорошо вооружённый отряд не полезет.

На воеводском дворе его приняли и тут же проводили к самому воеводе Репнину. Тот расспросил Терехова едва ли не обо всей его жизни, но сразу согласия не дал.

– Времена такие, – развёл руками воевода, – я тебя в лицо не знаю, потому самовидцев двух в ополчении отыскать надобно, чтоб за тебя поручились. Вижу, ты, Владимир, человек толковый, так приходи завтра поутру на мой двор, я сам клич кину, быть может, сыщется кто, достойный доверия, кто признает тебя.

Проверка ничуть не смутила Терехова. Он понимал, какое время на дворе да и прежде никто не стал бы с бухты-барахты верить первому встречному. Мало ли кем он назвался. До Тулы отсюда не один день скакать, никто Терехова в лицо не узнает сразу же. Так что вернулся тульский дворянин на постоялый двор, куда их определил Минин, да и посидел со своими людьми, выпил пива гретого да мёду стоялого, да и водки тоже, конечно, как без неё, ежели под добрую закуску-то. Спать улеглись крепко за полночь, но проснулся привычный к такому Терехов с первыми петухами. И тут же отправился на воеводский двор, а там его уже ждали.

– Знают о тебе, Владимир, – заявил Репнин. – Сам князь Пожарский за тебя поручился, даже глядеть не стал, сказал, незачем кому-то Тереховым сказываться, кроме тебя. Да и не только князь признал тебя, ещё люди нашлись. И вот что удивительно мне, вроде ты человек опытный и командовал не раз, а всё в меньших воеводах.

– Местом не вышел, – ответил привычно Терехов. – Да говорят, у вас тут безместно войско собирается.

– Безместно, – кивнул Репнин. – Да только тут такое дело… – Он потёр бороду. – Говорят о тебе ещё, что ты честен всегда и ни за что на чужое руку не поднимешь. Гроша из-под ног не поднимешь, так о тебе говорят.

– Был бы такой бессребреник, – усмехнулся Терехов, – в обитель бы ушёл от мира.

– Да уж, не мниха ты, конечно, – рассмеялся в ответ Репнин, – вовсе не мниха, про то тоже сказывают знающие тебя люди. Да дело вот какое, – враз сделался серьёзен воевода. – Обратно не только пустые сани пойдут, но и серебро тульским мастерам за их оружье, да половина за следующие пищали с замками. И только такой надёжный да к татьбе не склонный человек, как ты, может их довести обратно и других удержать. Оно ведь не захочешь, а пальцы сами потянутся денежку утащить, никто ж не прознает.

Смеяться Репнин над своей же шуткой не стал, да и Терехов тоже. Стоял тульский дворянин, понимая, что доброе имя против него и сыграло сейчас.

– А деньги ты повезёшь немалые, – продолжил Репнин. – Оно, конечно, самопальные кузнецы, быть может, и готовы ради Отечества постараться, подзатянуть пояса, да все мы знаем, им самим надо семьи кормить да деток с жёнками одевать. И о себе подумать тоже след, верно, Владимир? – Репнин подмигнул ему. – Вы, говорят, не забыли о себе на постоялом дворе.

– Не забыли, – кивнул, усмехнувшись в ответ, правда, без особого веселья Терехов.

Когда дошло до водки голос его уже гремел на весь постоялый двор, требуя ещё. А уж выпить тульский дворянин был не дурак.

– Вот и выходит, – закончил Репнин, – что некому, кроме тебя, вести обоз обратно. Нужнее ты пока на этой службе, нежели в ополчении.

Конечно, много у вас, поди, таких Тереховых, можно одного и обратно отослать, раз уж он такой распрекрасный. Хотел, конечно, сказать что-то такое Владимир да промолчал, удержал в себе горькие слова.

Вот так и отправился обоз с большим сундуком нижегородского серебра обратно в Тулу. Ну а там уже снаряжали новый, самопальные кузнецы работу не бросили, несмотря на запрет, что пытались огласить московские гости. Тех встретили радушно, да так что они после едва ноги унесли.

– Недолго тебе отдыхать, Владимир, – заявил ему тульский воевода Григорий Андреевич Очин-Плещеев, – сам понимаешь, время такое, что покой нам только снится.

– Да не снится он нам, Григорий Андреич, – невесело пошутил в ответ Терехов, – потому как и спать-то некогда. А в седле да на войлоке какие сны.

– Тоже верно говоришь, – согласился с ним вполне серьёзно воевода. – Сам порой в избе ночую на двор не возвращаюсь даже. Мать зудит, что перестарок уже, жениться пора, а я всё в делах, на тех девок, что приводят свахи глянуть некогда.

– А вот это ты зря, – рассмеялся Терехов. – Жениться надобно обязательно и мать слушать тоже, она дурного не присоветует.

Стольник и воевода Очин-Плещеев от кого другого не потерпел бы таких слов, но с Тереховым они знались с юности, вместе росли можно сказать. И была мелкая заноза в их дружбе, ведь род Очиных-Плещеевых был куда выше по месту чем Тереховы, потому там, где Владимира обходили немногим старший годами Григорий получал заслуженное. Потому и чувствовал какую-то вину перед Тереховым, хотя уж его-то вины тут не было никакой. Но из-за неё и терпел отношение Терехова и шуточки его по поводу женитьбы.

– Отсыпайся на перине, – напутствовал он Терехова, провожая со двора, – пока можно. Снарядим обоз так снова будешь в седле да на войлоке спать.

– Это уж как водится, Григорий Андреич, – бросил на прощание Терехов, – как водится.

И в самом деле недолго проспал дома у себя на мягкой перине тульский дворянин Терехов. Ещё до масленичной недели новый обоз отправился из Тулы в Нижний Новгород.

* * *

Перехватить тульский обоз, медленно двигавшийся сперва к вроде дружественной ополченцам Рязани, чей воевода Прокопий Ляпунов не спешил слать в Нижний ратников, московский дворянин Голочелов решил под Венёвом. Примерно там, где воровские люди Ивашки Болотникова побили отряд воеводы Хилкова. Место удобное и раз тут кровь однажды пролилась, так отчего бы снова не пролить её. Тем более что уставшие от долгого перехода от Тулы до Венёва ратники с обозными будут только и думать что скором отдыхе в тепле да гретом пиве, а то и водочке. Нет ведь с лютого мороза лучше лекарства чем малая чарочка хлебного вина, чтобы выгнать из нутра и костей стылость зимнюю. Тут главное не переусердствовать, а не то на утро голова будет раскалываться и руки трястись. Уж это-то московский дворянин Голочелов знал, увы, не понаслышке.

От размышлений о хлебном вине Голочелова отвлекло возвращение дозорного. Татарин Ахметка (бог весть как его на самом деле зовут, нехристя, откликался от на это не то имя не то прозвище) гнал своего коротконого бахматика, выше бабок увязавшего в снегу. Из-за этого казалось, что снежную гладь рассекают лошадиная голова и верхняя половина самого Ахметки-татарина.

– Едут, кажись, – флегматично заявил Крив Мелентьев, чьего имени никто уже не помнил, потому что он с юных лет был крив на правый глаз, отчего и прицепилось прозвание.

Ахметка подскакал поближе и едва не в ухо Голочелову принялся говорить. Голос у него был сиплый и негромкий, кричать татарин как будто вовсе не мог, потому ходил в дозоры – голосом уж точно себя не выдаст.

– Едет обоз, – проговорил татарин, – сани тяжело груженые. Всадников как пальцев на пяти руках. Доброе оружье у них, броня хороша. Как пальцев на двух руках съезжих пищалей.

Голочелов порадовался, что взял с собой людей с запасом. Не поддался жадности, ведь и денег Мстиславский дал не так чтоб уж много, не разгуляешься. А на добычу рассчитывать в нынешние времена мало кто хочет, всем вперёд плати. И всё же не стал беречь деньги Голочелов взял вместе со своими людьми, с кем не раз уже на рати ходил, ещё полтора десятка таких же бедных детей боярских, у кого поместий или вовсе нет или же земля там пуста, и живут они одной только милостью князя Мстиславского. А он-то не больно щедростью отличается.