Текст книги "Противу други своя (СИ)"

Автор книги: Борис Сапожников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 39 страниц)

Уж Книпхаузен или бог весть кто постарался обезопасить фланги королевского войска, прикрыв целой сетью реданов, как у нас соединённых между собой валами. Взять их без артиллерии не вышло бы, на этом и строился расчёт немецкого генерала, воевавшего по мето́де принца Оранского. Мне же приходилось придумывать, как преодолеть вражескую оборону на флангах, и тут снова помог опыт военной кафедры в вузе, где рассказывали о разных видах артиллерии.

– Значит, – кивнул Валуев, – моим людям на конь садиться.

Вопросительных интонаций в его голосе не было.

– Садиться, – подтвердил я. – Твои конные самопальщики, Андрей, – мне до сих пор странно было звать людей куда старше меня годами только по имени, однако приходилось, потому что тот же Алябьев всего лишь воевода не самого большого города, пускай и с богатой историей, да ещё к тому же и бывший дьяк, – едут с Валуевым. А ты, Александр Андреич, бери рейтарский полк к своим нижегородцам на подмогу, прикрывать будешь Валуева с Алябьевым.

Конечно, быть съезжим, то есть оказывающим помощь воеводой при двух всего-навсегда дворянах, князю Репнину было вроде как невместно. И плевать всем на приговор Совета всея земли быть в ополчении без мест, никуда эти самые места не делись и всё делалось и даже порой говорилось с оглядкой на них. Вот только моего авторитета и того факта, что командовать придётся не только своими людьми, но и целым рейтарским полком вполне хватило нижегородскому воеводе, чтобы смирить гордыню и кивнуть.

– Больше у меня не осталось никаких уловок против свейского короля, – вздохнул я, когда все трое отъехали к своим людям, чтобы объединив силы ударить всем вместе. – Если эта не сработает, останется лишь на Господа уповать.

– И в том, чтобы уловка твоя, княже, сработала, – наставительно произнёс находившийся при нас келарь Авраамий, – тоже на Господа уповай, ибо лишь один Он может победу дать даже праведному воинству.

– Почему же тогда, – глянул на него я, – Господь может не дать победу воинству праведному?

– Потому, – тем же тоном ответил Авраамий, – что испытывает его, ибо и праведный в грех гордыни впасть может, возгордившись праведностью своей и творя дела угодные Господу не оттого, что они угодны, а оттого, что хочет праведность свою всему миру показать.

Продолжать теологический спор с келарем Троице-Сергиева монастыря я не рискнул, потому что терпеть поражения не хотел, а в неудаче своей в случае диспута был уверен полностью. Не тот человек келарь Авраамий, чтобы с ним спорить на духовные темы.

* * *

Молодой лейтенант Иоганн Казимир Лейонхуфвуд, отец которого лишь после смерти короля Карла вернулся в Швецию, присягу новому королю принёс по настоянию батюшки. Ведь тот желал вернуть себе отнятые у их ветви рода Лейонхуфвудов титулы и земли на родине. А лучшего способа нежели отправить сына офицером в армию молодого короля Густава Адольфа, который вряд ли помнит все выступления старого Акселя Стенссона Лейонхуфвуда, придумать было бы сложно. И вот с отцовского благословения Иоганн Казимир стал лейтенантом на службе у Густава Адольфа. Вот только если не сам король, то его приближённые и уж точно канцлера Оксеншерна слишком хорошо помнили, что творил прежде и что писал в изгнании Аксель Стенссон Лейонхуфвуд, поэтому особого доверия к его сыну в армии Густава Адольфа не было.

Вот и теперь его отправили оборонять фланги, поставив во главе двух батальонов Вестгётладского полка, которые рассадили по реданам ждать невесть чего. Уж флангового обхода от московитов ждать не приходилось. Однако решительно настроенный завоевать доверие короля лейтенант Лейонхуфвуд, которого чаще звали на немецкий манер Лёвенгуаптом, выполнял поставленную задачу со всем тщанием.

Большую часть битвы Лёвенгаупт откровенно скучал, потому что сидел далеко в стороне, и единственным развлечением оказалось прибытие нескольких эскадронов хаккапелитов. Поговорив с финским офицером, Лёвенгаупт вернулся к наблюдению за флангами, а лейтенант хаккапелитов отправил команды в дальние разъезды, чтобы не кисли без дела. Стоять на месте привычно пехоте, а не кавалерии, да и генерал Горн прямо приказывал следить за всем очень внимательно, и командир хаккапелитов вовсе не хотел прозевать вражескую атаку из-за недостаточного рвения.

Именно хаккапелиты и принесли весть о стремительно приближавшихся с фланга московитах. Услышав её, Лёвенгаупт сперва даже не поверил финскому офицеру и потребовал к себе унтеров из разъездов. Командир хаккапелитов если и был обижен, то виду не подал, и вскоре вернулся с парой унтеров.

– Сила большая едет, – заверили те Лёвенгаупта. – Все на конях, рейтары московитские и просто всадники их адельсфана. Но их много. Рейтар точно полк, да и всадников адельсфана никак не меньше.

– Московиты совсем ополоумели, – покачал головой лейтенант, обращаясь не то к командиру хаккапелитов, не то просто к самому себе, – я же видел их разведку, татары всё видели и должны были сообщить о наших укреплениях.

Конечно же, для московитов возведённые на флангах королевского войска реданы не могли стать сюрпризом. Книпхаузен же строил их под приглядом тех же татар, которые что ни день вились, правда далеко, ограничиваясь лишь наблюдением. Но ведь наблюдали же, чёрт подери!

Лёвенгаупт, как и командир хаккапелитов не мог взять в толк, зачем кавалерии атаковать реданы, откуда их попросту расстреляют. Пушки у Лёвенгаупта стоят невеликие, но коннице и их хватит, да и засевшие в реданах и за валами ветгётландские мушкетёры станут расстреливать московитов безнаказанно.

– Мы же их как куропаток перестреляем, – проговорил он.

– Ваша милость, – вдруг обратился к нему один из унтеров, – вы меня только за сумасшедшего не принимайте, да только казалось мне видел я, что среди кавалерии, прикрытые рейтарами пушки катят на передках.

– Где это видано, чтобы пушки катили в одном темпе с кавалерией, – отмахнулся от его слов лейтенант. – Да и обслуга пушкам нужна, она что, по-твоему бежать за ними должна тоже наравне с конницей?

О том, что обслугу тоже можно посадить на коней, лейтенант не подумал. Однако на всякий случай велел своим унтерам готовить солдат к отражению атаки.

– Вам тоже следует быть не просто начеку, – наставительно произнёс он, обращаясь к командиру хаккапелитов, – но быть готовыми пойти в бой.

– Мои парни всегда готовы подраться, – заверил его тот. – Вот только если там и правда полк рейтар и с ними всадники местного адельсфана тем же числом, драка эта будет недолгой.

– Посмотрим, что хотят предпринять эти безумные московиты, – пожал плечами Лёвенгаупт, – но готовыми надо быть ко всему.

И всё же к тому, что произошло оба они оказались не готовы. Просто потому, что московиты были ещё более безумны нежели думал о них лейтенант Лёвенгаупт.

Всадники приблизились почти на расстояние пушечного выстрела, однако переходить ту невидимую черту, что отделяла сейчас для них жизнь от смерти, не стали. Из фланговых реданов не раздалось ни единого выстрела. Пушкари в шведской армии своё дело знали и палить без толку не стали, хотя орудия у всех были заряжены, осталось только порох в запальное отверстие насыпать и фитиль у нему поднести.

А после началось то, чего оправдать для себя Лёвенгаупт уже не мог. Из рядов московитской конницы выехали на передках пушки, причём довольно серьёзного калибра – уж точно побольше тех, что поставили в его реданах, и слезшая с сёдел обслуга принялась сноровисто готовить их к стрельбе.

– Это же безумие, – проговорил Лёвенгаупт, зачем-то прикладывая к глазу окуляр зрительной трубы, ему всё было видно и без неё. – Конная артиллерия – это же форменный абсурд.

Но сейчас этот самый абсурд собирался открыть огонь по его реданам.

Обходя укрепления, к московитским пушкам понеслись хаккапелиты. Их командиру не нужен был приказ замешкавшегося Лёвенгаупта, только завидев вражеские пушки, он тут же скомандовал своим людям «На конь!», и бросил их в атаку.

– Пожаловали, любезные, – усмехнулся Репнин, глядя как из-за свейских укреплений несутся на рысях хаккапелиты. – Вперёд, Нижний! Вперёд, рейтары! Руби их в песи! – вспомнил он ясачный клич князя Скопина, который впервые прозвучал под Клушиным, и теперь пришёлся как нельзя кстати.

Они встретились словно две стихии. Холодная расчётливость финских рейтар, дисциплинированно выстреливших сперва из одной пистоли, а после из другой, и лишь после этого взявшихся за палаши, с совсем другой – с виду безумной, не поддающей контролю, как будто бы более татарской, нежели какой бы то ни было иной. Однако и московитские рейтары выстрелили из пистолей, только с куда более близкой дистанции, почти в упор, а нижегородские дворяне и дети боярские пускали на всём скаку стрелы из луков, поражая финских рейтар в их лёгких доспехах. Чаще, конечно, стрелы отскакивали от вражеских броней, но иная нет-нет да и находила цель, и финский всадник валился с седла, кто с пробитым горлом, кто со стрелой под мышкой, кому-то и в глаз попадала. Но главной цели своей рейтары с детьми боярскими достигли, не допустили врага до пушек. Схлестнулись с вражеской силой и пошёл жестокий съёмный бой, к какому обе стороны были более чем привычны.

– А это, выходит, знаменитые московитские драконы, – кивнул сам себе Лёвенгаупт. Кто же ещё из вражеских солдат мог спешиться в сотне шагов позади готовящихся открыть огонь пушек, и начать строиться правильным пехотным ордером. Лейтенант не мог не признать, что выучка этих самых драконов оказалась на высоте, что конная, что пешая. – Вот кто будет штурмовать наши реданы, – сделал он вполне логичный вывод, и опустив зрительную трубу, проверил шпагу и пистолет. Лёвенгаупт отлично понимал – оружие ему очень скоро пригодится.

* * *

Валуев сам не спешивался, чтобы удобней было наблюдать за пушками, которые готовили к обстрелу вражеских позиций. Татары не врали, да и сам он пару раз с ними катался поглядеть, как там свеи в землю закапываются. Окопались они даже на фланге справно и стояли крепко. Валуев и взгляда не бросил на заваруху, что у него под носом буквально творится. Рубится Репнин со своими нижегородцами и рейтарами с хакапелитами, и славно, что рубится, за тем он сюда князем Скопиным и послан. У Валуева же с Алябьевым своё дело, и делать его надо.

– Ермаков, Кондратьев, – подбадривал Валуев пушкарей, – хватит спать. Подгоните людей, пора уже палить по свеям, а то им там скучно сидится.

Командовавшие сразу несколькими пушками дворяне из худородных Ермаков с Кондратьевым подались в конные пушкари лишь бы пешими не топать. Однако оба были хорошими командирами и людей держали крепко, так что Валуев мог на них во всём положиться. Вот и сейчас не подвели. Все четыре довольно мощные трёхфунтовые пушки, стоявшие на прочных лафетах, сделанных специально, чтобы выдержать скачку упряжки ездовых лошадей на рыси, стояли на своих местах. Обслуга уже суетилась вокруг них, засыпая в жерло порох, а от зарядных ящиков уже несли ядра. Не прошло и пяти минут с тех пор, как их развернули и отцепили от передков, как все четыре пушки заряжены и пушкари стояли рядом ними, держа пальники с тлеющими фитилями в руках.

– Отличная работа, – похвалил их Валуев. – С Богом, братцы, палим!

И все четыре орудия одно за другим выстрелили по свейским укреплениям.

* * *

Лёвенгаупт под гром московитских пушек припомнил, что вроде нечто подобное уже было – с изобретением передков французская армия короля Карла Седьмого принялась таскать пушки по полю боя, посадив обслугу на коней. Вроде при Кастийоне французам как раз из-за этого во многом и удалось победить. Но после никто опытом не воспользовался, и даже сами французы о нём как будто позабыли. А вот теперь эти чёртовы московиты, вроде бы дикари, мало чем от татар отличавшиеся если верить пасторам, заново придумали гонять артиллерию по полю боя.

Московиты обрушили на его реданы настоящий шквал огня. Их пушки как будто не замолкали ни на минуту, палили без остановки. С неподготовленных позиций, не прикрытые даже простейшими габионами, зато обслуге их проще управляться с заряжением, места хоть отбавляй. А главное полуфунтовки и фунтовые пушки, стоявшие в реданах, никак не могли бороться с ними – они попросту не добивали до позиций вражеской артиллерии. Пристрелялись московиты быстро, разнеся пару реданов, перенесли огонь на валы, заставив пехоту на них укрыться и смертоносного чугунного дождя.

В то же время московитские драконы снова сели на коней и погнали из рысью к укреплениям под прикрытием пушечного огня.

– Всем оставшимся орудиям, – велел Лёвенгаупт, – огонь по наступающим. Пороха не жалеть!

Вот только какие приказы не отдавай, а пушек в реданах осталось слишком мало. Московитские драконы мчались рысью через их огонь, несли потери, нередко там и тут конь словно спотыкался, и всадник летел через него на землю, мало кто вставал после такого падения. Не обращая внимания на потери, московитские драконы неслись в атаку.

– Мушкетёры, не спать! – выкрикнул без особой нужды Лёвенгаупт. – Бить по врагу, как только спешится. Не раньше!

Он был достаточно опытным офицером и сразу понял, где слабое место во вражеской тактике. Скакать к укреплениям верхом отличная идея, вот только когда московитские драконы начнут спешиваться и строиться для атаки, в их рядах начнётся закономерная неразбериха. Тут же умолкнут и их пушки – слишком велика опасность по своим попасть. Вот тогда и следует начинать обстрел из мушкетов, чтобы усилить неразбериху, быть может, даже панику посеять. Ведь вестгётландские мушкетёры славились не только стойкостью, но меткостью. Не должны подвести.

Алябьев знал, как только конные самопальщики начнут спешиваться, по ним примутся палить. Однако пошёл на этот риск. Его люди прорвались через огонь вражеских пушек, пускай и редкий, зато прицельный – пристреляться свеи успели, и пороха на это явно не пожалели. Теперь же, как только самопальщики натянули поводья под вой сигнальных рожков, из свейских укреплений и с валов по ним тут же открыли по-настоящему ураганный огонь из мушкетов. Люди падали наземь, раненные и убитые наповал. Кричали и рвались кони. Никаких коноводов с собой не брали, Алябьев и этот приказ отдал с умыслом. Скакуны умчатся, и у самопальщиков останется лишь одна дорога – вперёд, на валы. Бежать бесполезно, пеших всё равно перестреляют. Это понимали все его люди, и спешившись, сразу отпускали коней, давая животным сбежать от ужаса пушечного и мушкетного обстрела. Люди такой возможности были лишены.

– Стройся! – командовал Алябьев. Воевода сам отправился в атаку со своими людьми, пропустить такой бой он не имел права. – Стройся скорей! Фитили распаливай!

Его самопальщики строились удивительно ровными рядами. Несмотря на то, что их косил вражеский огонь, они сердца не потеряли, быть может, ещё и потому, что воевода был с ними и рисковал ничуть не меньше простого ратника. Урядники наводили порядок, помогали распаливать фитили. Иные валились наземь, попав под вражескую пулю, тогда их тут же заменяли ратники поопытней или просто более решительные из тех людей, что всегда готовы первыми в бой пойти. Полуфунтовые и фунтовые свейские ядра, отскакивая от твёрдой что твой камень земли, ломали самопальщикам ноги, калечили и убивали сразу по два-три человека. Но и это не сломило их духа, а самого Алябьева словно Господь хранил, послав к нему своего ангела, чтоб укрыл от пуль и ядер крылом, уберегая ото всякой погибели.

Выстроившиеся наконец самопальщики дали ответный залп по врагу. Сначала первый ряд, за ним второй. Заставили свеев укрыться за валами и в укреплениях и пошли вперёд. Через десять шагов принялись перезаряжать пищали. Враги снова повылезли, открыли огонь, но самопальщиков было уже не остановить. Давая залпы каждые десять шагов, они подошли к самым вражеским укреплениям, и только тогда Алябьев выхватил саблю и первым ринулся в съёмный бой с врагом. Самопальщики последовали за ним все разом, без приказа, словно один человек. И всей силой своей обрушились на свейские укрепления и валы, давая выход накопившейся бессильной злобе. Считанные минуты спустя на валах в реданах закипел кровью страшный в своей жестокости съёмный бой.

* * *

Капитан Тино Колладо так и не стал считать себя полковником, хотя под началом у него было уже куда более одного полка. Вот только проверенных людей, не московитов, и на роту хорошую не наберётся. Да ещё и многих толковых унтеров, вроде того же Грегорио, пришлось отдать в другие полки, ведь они вполне могли командовать своими ротами и даже баталиями вполне успешно. Это на родине бывшему крестьянину родом из окрестностей Толедо никогда не светила офицерская должность, они только для кабальеро, пускай те и живут порой не богаче крестьян, благородство крови решало всё. Здесь же в этой народной милиции Грегорио благодаря своим талантам выбился в люди, а если веру здешнюю примет, так может и останется навсегда и карьеру сделает.

Капитан Тино Колладо о таком не помышлял, сейчас, к примеру, все его мысли были о том, как выдержать натиск шведских пикинеров. Разделённым на несколько баталий полкам Колладо приходилось держать оборону на левом фланге, рядом с совершенно разбитыми вражеской артиллерией редутами. Как там держались московитские аркебузиры, несмотря даже на подкрепления из пикинеров и мушкетёрских команд, что слал туда сам Колладо, капитан не представлял. Однако они держались, прикрывая фланги сражавшихся солдат нового строя, как называли пехоту в здешней милиции. Пикинеров среди этих солдат было маловато, а вот мушкетёров, наоборот, слишком много, однако эта тактика, которую не одобрял капитан Тино Колладо, неожиданно давала свои плоды. Раз за разом врагу не удавалось прорваться ни на одном участке фронта. Московитские мушкетёры палили густо, уходили вовремя. Пикинеры же стойко держались под обстрелом и показали себя с лучшей стороны в рукопашной, несмотря на то, что доспехов у них считай не было даже в первом ряду. Не считать же доспехи все эти кольчуги лишь на груди и реже на животе укреплённые стальными пластинами и дедовские шлемы. И всё равно капитан Тино Колладо не мог не подивиться их стойкости перед лицом врага.

– Разом! – орали их унтера, зовущиеся урядниками, впрочем выговорить это слово Колладо правильно не мог и звал их унтерами. – Дави! Дави! Ещё дави!

И все они разом давили, тесня напиравших шведских и немецких солдат. Унтера не только орали, надсаживая сорванные за день глотки, но и рубили по вражеским пикам бердышами, ломая древки или же просто сбивая удар, чтобы наконечник не вошёл в чьё-то почти не защищённое бронёй тело. Да и не спасают здешние доспехи от наконечника. Дрались они и со шведскими унтерами, которые орудовали алебардами и протазанами. Где-то и на саблях или шпагах сходились, но редко, всё же настолько близко друг к другу ряды пикинеров почти не подходили.

– Слышь, папист, – подбежал к Тино капитан английских мушкетёров Хилл, – у моих людей пороху почти нет. Бандольеры пустые, сумки тоже.

Хилл звал испанца исключительно папистом, а тот в ответ величал его не иначе как еретиком, однако дружбе, завязавшейся между ними, это никак не мешало.

– Мальчишки вернулись из тыла, – ответил Тино англичанину, – принесли только воду. Сказали, скоро и новый порох будет.

– Ты глянь туда, папист, – указал рукой на поле перед их позицией Хилл. – Чёртовы шведы вводят свежие силы.

– Сколько у твоих людей пороху? – спросил у него Колладо, глядя на наступающих шведов. – Это их последний резерв, еретик, удержим их, считай, победили.

– Да ты, папист, смотрю в стратеги записался, – усмехнулся Хилл. – По два выстрела на брата у нас, вот что я тебе скажу. Если нам сейчас же не принесут боеприпас, твоим пикинерам придётся стоять под обстрелом без нас.

– Дай мне эти два залпа, еретик, – кивнул ему Тино Колладо, – а там видно будет.

– Два залпа, папист, – показал ему два почерневших от пороха пальца Хилл, – не больше.

И слово своё капитан Хилл сдержал. Его люди, среди которых было куда больше московитов нежели англичан, прибывших несколько месяцев назад в Вологду и перевербованных тульским дворянином Тереховым, вышли вперёд и дали ровно два залпа по наступавшему врагу. Хилл успел перераспределить боеприпасы между своими людьми, так чтобы у всех было пороху и пуль на те самые обещанные два залпа. А после его мушкетёры бросились прочь, чтобы не угодить под очередной ответный выстрел врага.

– Piken zur Infanterie! – выкрикнул команду на немецком Тино Колладо

Её тут же подхватили московитские унтера, переведя на русский: «Пики на пехоту!». Первый ряд поднял пики на уровень груди, второй опустил их над головами товарищей, третий лишь слегка склонил, остальные же держали оружие ровно. И тут же последовала следующая команда.

– Vorwärts! – прокричал Тино, и унтера подхватили «Вперёд!». – Marsch! – эту команду и переводить не пришлось.

Весь строй пикинеров двинулся вперёд, прямо на перезаряжавших оружие шведских мушкетёров. Их пики нацепились в лица вражеским солдатам, пикинеры шли ровным шагом, уверенно вбивая ноги в размокшую уже от кровавой грязи землю. Будь против них уже побывавшие в бою солдаты, штурмовавшие их позиции и раз за разом откатывавшиеся, быть может они бы и дрогнули. Вот только именно здесь капитану Тино Колладо не повезло. Шведский король бросил в бой последний резерв, самые свежие батальоны, ещё не несшие потерь в этот день. И они выстояли, перезарядили мушкеты прямо перед наступавшим врагом, и дали по пикинерам страшный залп в упор.

Словно свинцовая метла прошлась по рядам московитских пикинеров. В первом повалился едва ли не каждый пятый. Солдаты нового строя замирали, сбиваясь с шага, валились ничком и на бок, роняя пики, сжимаясь на земли в комок, словно хотели в последний миг жизни снова оказаться в материнской утробе, самом безопасном месте в безумном мире. Товарищи переступали через них под команды унтеров и офицеров, выравнивали ряды, но прежде чем им это удалось, на них обрушились шведские пикинеры. Ровными рядами, опустив пики, они пошли в атаку, и их оружие собрало кровавую жатву. Ещё больше московитских пикинеров валилось на землю. Унтера отчаянно орудовали бердышами, но и им теперь куда чаще приходилось бороться за свою жизнь, и они падали рядом с простыми солдатами, поражённые пиками наступающего врага.

Отступить в полном порядке московитские мушкетёры уже просто не могли. Даже хоть какой-то порядок у унтеров с офицерами не выходило. Тино Колладо окончательно голос сорвал, он видел, как прямо сейчас гибнут его полки, но поделать уже ничего не мог. Трагическая случайность, стечение обстоятельств оказались сильнее его, и московитские пикинерские полки гибли. Строй их рассыпался, кое-кто уже бросал оружие и бежал. А свежие шведские батальоны давили всё сильней и сильней, превращая поражение полков Тино Колладо в форменный разгром.

* * *

Два события, приведшие к стремительному завершению тянувшегося с самого утра сражения, произошли практически одновременно. Я долго глядел в зрительную трубу, прикидывая, где именно пойдёт трещина в наших боевых порядках. Они ведь по первоначальному моему замыслу должны были треснуть давно. Пушки из передовых редутов по тому же замыслу должны были вывозить на прочных упряжках, изготовленных для конной артиллерии, и обслуге со стрельцами бы кони достались, пускай мерины старые, но на них всё быстрее чем пешком. Ну а уже в поле за передовыми укреплениями я хотел принять настоящий бой, там есть где развернуться нашей кавалерии, да и враг окажется в ловушке, запертый всё теми же редутами и валами.

Но стойкость собственной армии сыграла со мной злую шутку, я просто не мог приказать отступать им теперь, когда они продержались столько на передовых позициях, отразили все штурмы в редутах и на валах, дрались с вражеской пехотой и кавалерией. Нет, приказ оставить редуты я могу отдать лишь с наступлением позднего вечера, когда сражение закончится само собой. Драться в темноте уставшие люди попросту не смогут. Вот только нет завтрашнего дня у королевской армии, потому что возвращаться ей стараниями Ляпунова и татарских мурз попросту некуда. Возможно, Густав Адольф ещё скрывает разорение собственного лагеря и обоза от армии, тем сокрушительней будет этот удар, если он не сумеет сегодня же прорваться к Твери.

Теперь же мне оставалось лишь ждать, где шведы и наёмники прорвут нашу оборону, и куда будет нанесён удар мощным кавалерийским кулаком. Лучшей тактики сам я для врага не видел, и думаю Густав Адольф думал примерно также. И также вглядывался в окуляр зрительной трубы. Наверное, и прорыв пикинеров мы с ним увидели одновременно, и даже отреагировали на него, как показали последующие события, почти одинаково.

– Скачи к князю Лопате, – велел я завоеводчику, опуская зрительную трубу и отдавая её кому-то, даже не глядя, знал, что кто-то примет у меня дорогой оптический прибор и уберёт в чехол, покуда я снова не протяну за ним руку, – пускай ведёт сюда конных копейщиков.

Только ими могли мы заткнуть этот прорыв. Нашими гусарами. Конечно, не без поддержки рейтар, но о них беспокоится уже князь Пожарский, отправляя пару вестовых сразу в два полка. И верно никак не меньше их понадобится в скорой схватке.

– Подать мне свежего коня и моё копьё, – отдал я следующий приказ, и тут же князь Пожарский да находившийся рядом отец Авраамий вскинули руки, пытаясь остановить меня. – Подать копьё, я сказал! – повысил голос я, заставляя завоеводчика подчиниться.

– Нельзя тебе, княже, – попытался урезонить меня келарь Троице-Сергиева монастыря, но я остановил его взмахом руки.

– Нельзя мне, отче, сейчас на месте стоять, – ответил ему я, – когда судьба всей земли русской решается. Сомнут нас свеи, не только Тверь, саму Москву возьмут, потому как не будет у нас более силы против них.

Мне подали коня, боевого аргамака чистых кровей, я пересел в его седло, и покрепче стиснул в пальцах поданное следом копьё. Я ждал, когда подъедут всадники князя Лопаты Пожарского, чтобы вместе с ним возглавить контратаку на левом фланге, где шведам удалось прорвать нашу линию обороны. Но пока ждал, к нам примчался на взмыленном коне муромский воевода Алябьев.

– Княже, – проговорил он, – прорвали мы на нашем краю оборону врага. Князь Репнин побил финнов и дальше с рейтарами и нижегородцами пошёл. Мои же самопальщики с пушками остались в укреплениях вражеских, сильно побили нас пока брали мы их.

– Славное дело вы сделали, – кивнул я, и обернулся к князю Пожарскому. – Дмитрий Михалыч, бери всех поместных, что остались ещё и веди по тому краю на помощь Репнину, покуда свеи там не опомнились. А я уж здесь с рейтарами да конными копейщиками удар их приму.

Понимая, что иначе никак, князь Пожарский кивнул мне и сам помчался вместе с завоеводчиками к поместным, поднимать их в атаку. Конечно, он вскоре тоже пересядет на боевого коня, но пока можно и ездового скакуна погонять, всё одно тот подзастоялся наверное за день.

Подъехавший князь Лопата с удивлением глянул на меня, уже вооружённого копьём, но ничего не сказал. Он-то понимал, раз надо, значит, и самый большой в войске воевода в бой идёт. А сейчас как раз и надо.

Под прикрытием всех оставшихся рейтар наша гусарская хоругвь двинулась в атаку.

* * *

От простого остготландского кирасира Густава Адольфа отличал лишь шлем с богатым плюмажем из белоснежных перьев. Никто в армии не мог себе позволить подобного. Конечно, сам чёрный, как вороново крыло кирасирский доспех короля был сделан куда лучше нежели у кого бы ни то ни было в эскадроне, вот только понять это смог бы лишь кузнец, да и то поглядев на него и оценив работу. Никаких золотых насечек и прочего украшательства его величество не терпел, и потому внешне доспех его ничем от простого кирасирского не отличался.

Король поставил коня во главе строя эскадрона, рядом заняли места самые крепкие из остготландцев, кто будет хранить в неприкосновенности его величество, отвечая за это головой. Королевский штандарт понимать не стали, Густав Адольф был достаточно разумен, чтобы не делать себя мишенью для врага. Его люди знают, кто ведёт их, а врагу этого знать не обязательно. Поэтому знаменосец нёс лишь привычный эскадронный флажок со слоном и готической надписью «Приехали топтать».

– В этот раз, – развернувшись к кирасирам, как можно громче произнёс Густав Адольф, – мы стопчем, наконец, этих жалких московитов! Глядите, они не выдержали напора пехоты, их пикинеры бегут, их редуты оставлены. Теперь пришёл наш час! Я, ваш король, поведу вас в атаку раз вы потеряли прежнего командира. Сегодня я, ваш король, помогу вам очистить свою честь! За мной, остготландцы, топчи их!

Король захлопнул забрало и подал коня вперёд. Вопреки воинственному кличу коня он пустил, конечно же, шагом. Строй кирасир подровнялся и теперь все несколько сотен их ехали ровно, словно по нитке, когда надо придерживая, когда надо подталкивая своих скакунов. Опростоволоситься на глазах у короля не хотелось никому. Отчасти ещё и поэтому Густав Адольф решил сам возглавить атаку, ведь зная, что их ведёт сам король, кирасиры будут драться вдвое упорней, что и может стать залогом победы. А победа нужна была его величеству как воздух!

За ехавшими впереди кирасирами следовал весь Остготландский полк, потрёпанный в сражениях против московитов, но несмотря на это не потерявший боеспособности. За ним следовали ещё более побитые, но желавшие оправдаться за неудачи нюландские рейтары и почти не принимавший участия сражениях наёмный рейтарский полк, которым командовал Пьер де ла Вилль. Тому пришлось вспомнить с какого конца за палаш и пистолеты браться, потому что его величество обязательно хотел, чтобы наёмной конницей руководил именно он. Француз был не дурак подраться и любил это дело да и люди ему доверяли больше чем кому бы то ни было, так что сопротивляться де ла Вилль не стал, облачившись в доспехи и взяв проверенное оружие, он повёл наёмный полк в атаку.

Вот таким бронированным кулаком обрушилась шведская кавалерия на позиции капитана Тино Колладо. Лишённый прикрытия мушкетёров, лишь с отступающими, растерявшими уже казалось остатки боевого духа пикинерами, он был обречён. И тем не менее отважный испанец отдал приказ «Picas contra la caballería!».[1] Его подхватили, переведя на русский уцелевшие урядники и те из солдат нового строя, кто решил занять их место. Первый ряд встал на колено, привычно перекинув правую руку через сгиб левой, чтоб ловчей было саблю выхватывать. Второй же с третьим опустили пики, прикрывая их сверху. Вот только это не был тот монолитный строй, страшный для кавалерии ёж, ощетинившийся стальными иголками пик. Капитан Тино Колладо отлично видел, его баталии не выдержат первого же залпа вражеских рейтар. Слишком велики потери при отступлении под напором вражеских пикинеров и обстрелом мушкетёров. Да и то, что по врагу не стреляют с флангов, ведь разбитые и державшиеся лишь чудом редуты там пали, и не дадут хотя бы одного залпа мушкетёры, капитан Хилл уже уводил своих людей прочь и Колладо не мог его за это осудить, делало положение его солдат совсем уж безнадёжным.